Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Зависть". Автор - Зося.

Название:  Зависть.
Автор: Зося.
Рейтинг: на усмотрение
Жанр: мистика-драма
Герои: Татьяна, семейство Долгоруких и др.

1.
Татьяна молчаливо следила за тем, как Сычиха раскладывает карты на старом, почерневшем от времени и людских забот столе. Никто никогда не заглядывал к Сычихе просто так, справится о здоровье или просто скоротать вечер – нет, к ней приходили лишь, когда беда становилась неотвратимее, когда сердце сжигала ревность иль зависть, когда хотели обмануть судьбу. Сычиха не отказывала никому, В деревнях поговаривали, будто бы она продала душу дьяволу взамен за любовь одного барина, но черт хоть желание исполнил, все же обманул ведьму и теперь она не знает покоя ни ночью, ни днем, и привороженный ее несчастный гордец не мог спокойно жить и однажды, не выдержав, отравился и душа его теперь, денно и нощно преследовала Сычиху.
Вспомнив об этом, Татьяна испуганно вздрогнула и посмотрела на стол. Там странным узором смотрело на нее будущее:
-Сычиха, а ты не обманешь?
-Глупая девка! Пошто мне это? Ты сама себя обманешь…
-Как? Полно тебе стращать-то! Зачем же я стану себя обманывать?
-А это милая сама знаешь…
-Ты лучше скажи – что там?
-Сычиха вдруг взглянула на Татьяну исподлобья, и Татьяне показалось, что вместо глаз у ведьмы два омута, в круговорот которого затягивают ее странные силы. За окном обрушился с крыши пласт снега, Татьяна охнула, а Ведьма хрипло рассмеялась.
-Глупая, глупая! Да злая! Зачем тебе князь – ведь не любишь ты его вовсе! Я же вижу! Недоброе ты задумала девка. Ох, недоброе – Сычиха покачала головой, медленно перебирая карты, ощупывая их, словно надеясь найти подсказку – забудь свою обиду, забудь! И отпусти его…
- Никогда – в голосе Татьяны было столько страсти, столько ненависти, что черный кот, вспрыгнувший на ее колени, злобно зашипел, вздыбил шерсть и спрыгнул на пол, оставив на руке Татьяны глубокий, мгновенно налившийся алым след.
-Ну, как знаешь! Только помни уговор, А чтобы не забыла – знак этот завсегда тебе о нем напомнит…
Все еще зажимая кровоточащую рану платком, Татьяна хотела, было перекреститься, но рука ее безвольно упала.
-Так- то милая – Сычиха смотрела в ее глаза и Татьяна понимала, что Сычиха вовсе и не стара, и не страшна – а теперь рассказывай все как есть…
И Татьяна рассказала. Рассказала про то, как еще детьми они играли все вместе, и как старый дровосек сказал ей, что подростя она выйдет за князя. Рассказала про то, как Андрей тайком приносил ей сласти. Про то, как дрался с Никитой. А ей это нравилось. Как бывало, проходила она по комнатам большого дома, и как украдкою она касалась старого столового серебра, гладила резную мебель и, как однажды, стащила барыни брошку с жемчугом и каменьями. Брошки этой скоро хватились, но Татьяны не призналась. Не призналась она и тогда, когда дворовую девку Груню, бывшую Татьянину подружку, досмерти засекли кнутом на барской конюшне. На глазах у всей дворни Татьяна смотрела, как безжизненное Грунино тело отнесли в девичью, откуда наутро отнесли на погост. Брошку ту Татьяна хранила под скрипящей половицей в сенях. И ночами, бывало, прокрадывалась и гладила матовый жемчуг, мечтая, как скоро у нее будет вволю и жемчугов и каменьев и золота…
Глядя в Сычихину глаза, Татьяна рассказала и о том, как соблазнила молодого князя, когда тот, хмельной, остался один после шумного бала. Рассказала и про то, как спустя день повстречала на тракте мчавшуюся карету, которая едва не сбила ее; и про то, как сидевшая в карете барышня вовсе не по барски выпрыгнула из кареты и, подбежав к Татьяне, помогла ей подняться., и долго хлопотала возле нее, а на прощание подарила Татьяне тонкое колечко. И о том, как вернувшись в поместье увидала эту карету и узнала от дворни, что приехала невеста князя..
С тех пор не знала она покоя и явившись сегодня к Сычихе- как же было страшно идти в эту заброшенную, богом забытую сторожку!- Татьяна принесла и колечко и Князеву рубашку…
 
Сычиха молча водила руками над картами, изредка поглядывая на Татьяну и это обжигающий взгляд, и эта тишина лишали Татьяну остатков смелости, душили ее, и ей хотелось убежать отсюда – из этой избушки с заросшими мхом оконцами, от жуткого и одичавшего кота с его желтыми глазами, от Сычихи, от той судьбы, что она должна была открыть. Бежать, бежать отсюда. Бежать куда угодно, лишь бы не оглядываться, лишь бы забыть, зачем она сюда пришла.
Кольцо вдруг словно живое вырвалось из ее пальцев и, звонко стукнув, покатилось по дощатому полу...
-Что там у тебя? – Сычиха в упор посмотрела на Татьяну
-Нет, ничего, - Татьяна почувствовала, как мгновенно пересохло во рту, и сердце глухо заколотилось – я... это… ничего.
-Сычиха выпрямилась и Татьяны испугалась:
-Раз ничего, то зачем принесла? И что ты прячешь?
Татьяна испуганно засопела, заозиралась и вдруг с отчаянием – будто в омут с головой – воскликнула:
-Дело у меня к тебе Сычиха! Помоги! На тебя одна надежда. А я уж тебя отблагодарю…
 
-Это я и без тебя знаю, только вот сможешь ли?
-Проси чего хочешь, все отдам, все сделаю!
Сычиха покачала головой, и губы ее растянулись в жестокой, безрадостной улыбке:
-Смотри… Не пожалей!
Но Татьяна, казалось, ее не услышала.
 
 
2.
-Вижу, есть у тебя обида крепкая, да любовь жаркая. Но любовь твоя неживая, лишь себя ты любишь, и любовь это гадюкой черною сердце твое грызет… - Сычиха начала бормотать что-то нараспев, и руки ее слепо зашарили по столу – пусть же сойдутся обида с любовью, пусть желание твое сбудется, а все белое станет черным…
Татьяна чувствовала, как тиски, сжимавшие ее голову, постепенно ослабевают...  Сычиха продолжала все бормотать неразборчиво, а потом, схватив горсть можжевеловых ягод, кинула их в огонь. Комната сразу же наполнилась едким сизоватым дымом, и перед глазами Татьяны все поплыло. Последнее что она помнила, это горящие желтым кошачьим огнем глаза ведьмы, и ее глухой голос: «Пусть все белое станет черным! Пусть все белое станет черным!»
Очнулась она на полу Сычихиной избушки. Сама хозяйка, сидя за столом, устало смотрела на нее и, заметив, что Татьяна очнулась, сказала:
-Ступай уж. И не возвращайся больше. Я сама тебя найду…
-Зачем?
-Неужто уже забыла – голос Сычихи был холоден – короткая же у тебя память девка. Но ничего, я обожду. Ждать ведь совсем недолго… Ступай же!
Татьяна, вдруг отчаянно испугавшись, подхватила тулупчик и опрометью бросилась вон из проклятого места, в тяжелую безлунную ночь.
 Лес словно бы не хотел ее отпускать – корни деревьев скрюченными пальцами хватали ее за ноги, ветви рвали одежду, а в завываниях ветра ей чудились странные голоса: «Отрекись! Откажись! Забудь!». Небо вдруг озарилось всполохами молнии, и Татьяна почувствовала, как задрожала земля под копытами призрачных лошадей, подгоняемых жаждой смерти. Дикая Охота снова вернулась в эти места…
******
 
Белесые прозрачные нагайки стегали ее по плечам, в спину летели призрачные седые стрелы, в пустых собачьих глазницах мерцал жуткий зеленоватый свет, и мертвые зубы вот-вот готовы были схватить ее.
-Ату! Ату! – неслось со всех сторон - Держи ее! Хватай!
-Душаааа! – слышалось из-под земли – душаа! Живааааая!
- Оставим ее – шипело сверху – оставим! Она и так наша…. Скоро будет наша…
Татьяна бежала из последних сил, не разбирая дороги, не чувствуя земли под ногами, а гон Дикой охоты настигал ее, становился все ближе, все ощутимей. Зацепившись ногой за поваленный ствол старого орешника, Татьяна с криком упала на землю и, пытаясь подняться, нечаянно оглянулась, и замерла… Все детские страхи, все сказки рассказываемые ночью при скупом таинственном свете костра, все самые древние и страшные легенды – все это, казалось, вырастало из клубов болотного пара, из клочьев сизого тумана, из старых гниющих листьев, и надвигалось на нее призрачными клыками ужаса.
Впереди мертвой, светящейся кавалькады несся одинокий всадник. Богато украшенный когда-то кафтан давно истлел, пуговицы-самоцветы потерялись, над ветхой паутиной кружев возвышалось еще не потерявшее человеческого облика мертвое лицо с черными провалами глаз... Призрак нахлестывал под собой лошадь, в прорезях попоны которой желтовато белели обглоданные, изломанные кости. Вслед за ним, бряцая оружием, неслась его свита, и их дикие вопли сливались со стонами неистового ветра.
Татьяна, тихо подвывая, попыталась спрятаться от надвигающейся опасности, но ноги не слушались ее, и она лишь отползала на коленях в тень старого раскидистого дуба.
Дикая Охота уже была близко. Казалось еще мгновение и обезумевший, охваченный жаждой обладания еще одной душой призрак накинет на нее свои сети и поволочет за собой туда, где бродят неприкаянные души, скитающиеся между смертью и жизнью, но вдруг что-то угольной летящей стрелой промелькнуло мимо Татьяниного лица. Черный Сычихин кот, неведомо откуда взявшийся в этой лесной глуши, вскочил на ствол орешника и пронзительно зашипел, обнажая клыки; шерсть на нем поднялась дыбом, желтые же глаза его казались огромными блюдцами… Сверкнула белая тугая молния. Лошадь призрачного короля споткнулась, будто налетев на невидимую преграду. Всадник пронзительно закричал, завертелся, конь его поднялся на дыбы...
-Моя!!! Моя!!! – голос мертвого острым ножом резал слух – Моя!!!
И хлестнув лошадь, всадник развернулся и поскакал прочь, медленно растворяясь в предрассветной мгле вместе со своей призрачной дикой свитой…
 
Татьяна, со всей силы вжавшись спиной в старый, замшелый от времени ствол, с ужасом взирала на своего нечаянного спасителя. Кот еще некоторое время постоял на поваленном недавней бурей орешнике, принюхиваясь, вытягивая морду и злобно шипя вслед сгинувшим в рассветной мгле призраком, а затем не спеша, мягко перебирая лапами, словно бы боясь ненароком наступить на след оставленный Дикой Охотой, начал приближаться к ней…
Не дойдя до крепостной пару шагов, кот остановился, сел и начал сверлить Татьяну своими немигающими глазами. Татьяне казалось, что взгляд этот предвещал ей что-то гораздо более страшное, нежели давешние призраки, предупреждал ее о чем-то - агатовые щелочки зрачков то сужались, то расширялись, и каждый раз Татьяне казалось, что вот-вот и ей удастся, что еще немного, и она сможет заглянуть в нечто, отгороженное от всего света черной манящей полосою...
Над головой внезапно ухнула сова, и камнем сорвавшись, заскользила над землей. Татьяна, испуганно охнув, рывком вскочила на ноги и огляделась. Вокруг шелестела трава, разбуженная легким утренним ветерком, доносившем до нее далекое, еще сонное коровье мычание, и Татьяна поняла, что стоит на опушке, а до поместья рукой подать. И еще - она была совершенно одна. Черный, спасший ее от гибели кот пропал, так же как и появился, словно его и не было…
 
 
********************************************
3
Тихо, опасаясь, что ее кто-нибудь заметит, прокралась Татьяна на цыпочках через сени, мимо людской, к своей комнате – еще при жизни старый барин отвел для нее маленькую комнатку, которая и стала причиною, как думалось Татьяне, всяческих раздоров среди черни: крепостные странно шушукались, сторонились ее, а после того случая и вовсе избегали. Один раз, ненароком зайдя на кухню, услышала она обрывок разговора…
- А то! Да ты погляди-ка сама, кума: почитай год уж как является, сердешная, плачет да тихонько так стонет. И, как сказывала Аксинья, будто ищет чего-то…
-Или кого-то…
-А княжича-то жаль, как жаль-то! Не видит, поди, у той-то, души ее черной!
Татьяна так тогда и не дослушала – в покоях нетерпеливо звякнул княгинин колокольчик, призывая ее тотчас явится.
Вот и сейчас, крадучись пробираясь темным узким коридором Татьяна замирала от каждого шороха. Добравшись до комнаты, торопливо толкнула дверь, и, юркнув в комнату, привалилась тяжело, надсадно дыша, спиной к жестким дверным доскам. Сердце громко колотилось в груди, норовя все вырваться наружу; коса, обернутая вокруг головы, душила ее, в глазах полыхало белым и желтым. Постояв так немного, Татьяна, шатаясь, подошла к кровати, и, стягивая на ходу тяжелый тулуп, неловко бросила его на пол, а затем, опустившись на старую, изъеденную молью барскую перину, прикрыла глаза, облегченно вздохнула и провела рукой по лицу - под пальцами что-то противно заскользило. Татьяна в страхе отдернула руку и поднесла ее к глазам…
И, глядя на грязные, окровавленные пальцы, увидела и другое, то чего раньше не замечала: вся спина ее тулупа была словно располосована, разорвана невидимыми когтями, будто - бы кто-то в звериной ярости хлестал злой длинной плетью. Разорванные края были окрашены в белесый, призрачно лохматый цвет. Татьяна почувствовала, как пережитый ужас вновь охватывает ее и, с силой зажав рот, давя уже рвущийся наружу истошный крик, сразу же почувствовала во рту приторно-сладковатый вкус собственной, ее, Татьяниной, крови. В дверь глухо стукнуло…
 
 4.
Татьяне показалось, будто бы брошенный на пол тулупчик внезапно шевельнулся разорванными своими сизыми краями, словно рябь по нему пробежала. Не в силах более выносить этого, она, соскочив с кровати, подскочила к двери и распахнула ее настежь. Там, на пороге стояла Соня…
-Таня! А что это ты так долго не отворяла? – Сонечке едва минуло шестнадцать и никто не мог и подумать, что за этими тонкими косичками и наивным взглядом глаз скрывалась весьма предприимчивая особа – Ой, а что это у тебя? Никак кровь? Дай помогу!
С этими словами княжна ловко оттеснила Татьяну в комнату, а потом, воровато оглядев коридор, плотно претворила дверь и повернулась. Татьяна дрожала всем телом, из груди вырывались судорожные всхлипы, в распахнутых глазах колыхался страх. Сонечка подошла к крепостной и, достав чистенький платочек, принялась оттирать кровь с ее лба, украдкой оглядывая комнату. Взгляд  ее упал на разодранный тулупчик – княжна вздрогнула, словно бы вспомнив о чем-то, а затем, склоняясь к уху Татьяны, проговорила тихо:
-Что же ты голубушка делала ночью в лесу?
Татьяна в страхе отпрянула – коса ее пребольно ударила Сонечку по руке, но княжна, казалось, этого не заметила. Она с удовлетворением смотрела, как Татьяна, побелев лицом, отступает и сбивчиво говорит:
-Что вы барышня? Господь с вами, вот еще удумали! Нигде я не была, даже и не помышляла! А это… это я нонче выходила на телочку посмотреть, да в темноте и упала.
-Странно все это, – Соня ласково смотрела на Татьяну – странно. И как же это тебя угораздило - то так упасть? Погляди-ка – тулуп - то на спине разорван, а ссадины-то на лице будут. Или ты несколько раз падала? И отчего это рука у тебя конским волосом обмотана?
-Говори! – княжна презрительно смотрела на нее, голос утратил былую мягкость – говори немедля! Зачем к Сычихе ходила? Кого извести надумала?? Говори дура, а то матушке пожалуюсь, а она ох как Сычиху не любит!
Храбрость покинула Татьяну, и весь пережитой страх вновь накрыл ее удушающей волной. Татьяна упала перед Сонечкой на колени, и, обхватив руками ноги княжны, разрыдалась. Княжна некоторое время презрительно смотрела на распластавшуюся у ее ног крепостную, а затем, скривившись, оттолкнула ее ногой одетой в мягкий кожаный ботиночек, и брезгливо проговорила:
-Что же ты молчишь? Отвечай, коли спрашивают!
И Татьяна ответила. Она понимала, что не стоило об этом говорить ни одной живой душе, а уж тем более сестре Андрея, но сдерживаться было больше невмочь…
5.
Едва за Сонечкой закрылась дверь, как Татьяна, словно зверь в клетке, заметалась по своей комнате. «Что же делать? Что делать?» мысли эти бились в голове, не отпуская и не давая забыться. Уходя, княжна пообещала, что никому ничего не скажет, но взамен взяла с Татьяны обещание, что та будет исполнять ее, княжны, волю…
Наскоро умывшись и приведя себя в порядок (благо некрасивую ссадину удалось спрятать под синюю шелковую ленту – подарок Лизаветы Петровны), Татьяна поспешила на кухню. Там, среди разной снеди, среди кастрюль, сковородок и ухватов хлопотала Аглая – высокая статная и красивая крепостная, тешившаяся особой княжеской привязанностью – Аглая приходилась молочной сестрой Петру Михайловичу и любила его безмерно, всячески стремясь защитить его и его семейство.
Татьяна молча примостилась с краю скамьи и, откинув холщевую тряпицу с крынки, начала жадно пить молоко, опасливо оглядываясь по сторонам.
-Что же это ты не поздороваешься, слово доброго не скажешь, али ты забыла, что не ты здесь хозяйка? – в голосе Аглаи звучала насмешка – Чего же ты расселась как барыня? Ты давай, для началу-то воды наноси, а потом рассиживаться будешь!
Татьяна с шумом поставила кувшин на стол и собиралась, было что-то сказать, но потом в голове ее мелькнула мысль, что еще немного и она и впрямь станет здесь хозяйкою а тогда уж припомнит она свои горести всем своим обидчикам. Молча Татьяна поднялась и, подхватив ведра, вышла из кухни, по дороге стянув с кряка грубый шерстяной Аглаин платок...
***
 
Возвращаясь от колодца, повстречалась ей княжина невеста – та, что стала разлучницей, та, что собиралась отнять у Татьяны все – княжий дом, богатство, Андрея. Барышня ласково ей улыбнулась, а Татьяна вдруг увидала, как сквозь окна кабинета за ними наблюдает Андрей.
Татьяна, не понимая зачем это, вдруг слегка повернулась, да так, что дужка коромысла едва не ударила княжну по плечу. Барышня вскинула, защищаясь, было, руку и Татьяна, вновь повернувшись и качнув ведрами, упала в сугроб.
-Ты не ушиблась милая? – голос княжны звучал участливо, в глазах светилась неподдельная тревога
-Что вы барышня! Это я по неуклюжести упала – Татьяна поднялась, оглядываясь на опрокинувшиеся ведра – Вы не волнуйтесь, барышня и простите меня великодушно, что вас чуть не задела!
С этими словами Татьяна подхватила ведра и, как будто видя себя со стороны – волосы растрепаны, платок остался в сугробе, ведра пусты, а плечи поникшие – поспешила к колодцу.
Спустя несколько минут там ее разыскал Андрей.
-Таня, что случилось? – Андрей ласково смотрели на нее – Я видел, как ты упала…
-Ох, Андрей Петрович! – слезы, будто по волшебству полились из Татьяниных глаз – Андрей Петрович! Что же я такого сделала, что меня так Господь немилостью наказывает?!
-Таня, Таня! – встревожился князь – скажи мне толком, что случилось?
-Простите меня барин, но, коли вы все сами видели, то и я молчать более не буду – Татьяна подняла на Андрея полные слез глаза – барышня - то, невеста ваша, меня невзлюбила! Всякий раз как видит меня, придираться начинает! А нынче и вовсе накричала, приказала мне принести ей, немедля свежей воды, а затем сама же и толкнула нарочно! Да еще и повелела заново ведра наполнить!
-Ой – Татьяна прикрыла, будто в ужасе рот руками – Андрей Петрович! Не хотела я говорить! Вот вам крест – не хотела! Вы же сами все видали! А теперь гневаться будете! И вы, и невеста ваша, и маменька…
-Не волнуйся, Таня – взгляд Андрея был исполнен суровой решимости – Я не позволю тебя больше обидеть!
Со словами этими Андрей снял с себя сюртук и накинул на Татьянины плечи….
6.
День тянулся тягостно долго. Андрей и будущая княгиня сразу же после завтрака уединились в библиотеке и не выходили оттуда более часа. Татьяна пару раз украдкою подбегала к дверям и слышала, как Андрей что-то гневно выговаривал княжне, а та будто бы горько плакала, упрекая его в чем-то. За занятием этим и застала ее Аглая и, молча ухватив за косу, выволокла в сени. Ни слова не говоря, кухарка молча подтолкнула Татьяну в сторону ведер с помоями и захлопнула дверь.
Весь оставшийся день, до самых черных сумерек,ю провела Татьяна на скотном дворе, кляня про себя мерзавку Аглаю. «Погоди же»- думалось ей – «вот стану я хозяйкой, вмиг прогоню прочь с господского двора! Сошлю в архангельское имение, на черные работы! Дождешься ты от меня – отольются кошке мышкины слезки! Лишь бы Сычиха не подвела!». Внезапная мысль мелькнула в ее голове и от неожиданности Татьяна упустила вилы: ведь травничек - то сычихин, остался у той в лесной избушке! От злости и обиды на свою судьбу она громко разрыдалась…
Успокоившись и утерев злые слезы Татьяна закрыла тяжелым брусом воротца, и лишь выходя из скотного загона она заметила, что уже совсем стемнело и  надвигается ненастье. Запахнув куцую шубейку, взятую у дворовой девки Нюрки, Татьяна поспешила к дому…
Проснулась она внезапно. По комнате бесшумно скользили бестелесные тени, похожие на жуткие языческие маски, видимые Татьяной в кабинете Петра Михайловича - большого любителя всяческих диковинок. Маски беззвучно разевали белесые рты, растворялись и возникали вновь. .. Татьяна хотела было, сотворить молитву, но язык не слушался ее, а изо рта вырывались только облачка пара. Тени продолжали двигаться, образуя непрерывный круг, то сужаясь то расходясь в разные стороны и с каждым разом обруч их теней делался все страшнее: сужаясь лишь на один маленький шажок в своем диком молчаливом танце, приближались они к Татьяниной кровати.
Татьяна чувствовала, как кровь в жилах леденеет и стынет – руки уже не слушались ее, холодный панцирь сдавливал грудь, склеивал тонкой кромкой непослушные губы, зависал маленькими льдинками на бровях, и только лишь глаза испуганно следили за происходящим.
Где - то вдалеке послышались звуки бубна, и в темноте зазвучал странный рвущий душу звук цыганской свирели. Татьяна безмолвно заскулила. Точно также, много лет назад, в ее родной деревне наигрывали заезжие цыгане, и Татьяна помнила, скольких людей недосчитались  тогда, живыми поутру, сельчане – одни ушли вслед за табором, других нашли тут же, за околицей. Мертвецы лежали, словно сломанные ледяные фигуры, с застывшими диким улыбками на лицах и страшными белыми глазами… Местный ведун сказал после, что, видать, цыганы те были слугами Дикого короля, требовавшего новых душ, новых служителей для своей неугомонной свиты…
Звуки становились все тоскливее и тоскливее, зовя Татьяну в ночную темноту, во мрак зимней ночи, обещая, что больше не будет несбывшихся желаний, не будет горьких слез, не будет тайных желаний, не будет вообще ничего, и Татьяна понимала, что еще мгновение, и она поддастся этому колдовскому напеву. Тут звуки свирели неожиданно затихли, белесые фигуры сомкнулись и закружились все быстрее и быстрее, и этот блеклый белый круг невидимым кольцом охватил Татьяну, и вдруг распался не оставляя ни следа…
 Тихо  скрипнула дверь и, прикрывая свечу ладонью, в комнатку заглянула Аглая.
-Татьяна! Ты спишь что ли? Татьяна! – громкий шепот вырвал Татьяну из жуткого оцепенения.
-Что тебе? – спросила она.
- Все ли ладно? А то не спалось мне, и вдруг будто бы холодом потянуло, вот я и пошла проверить, смотрю – а от двери стужей несет, вот и испужалась! – с этими словами немногословная, обыкновенно, Аглая зажгла прикроватную лучину – Да ты погляди только! Видать, окошко - то от ветру распахнулось!
Татьяна посмотрела в сторону распахнутого окна и зябко поежилась, а Аглая тем временем продолжала:
- Пойдем девка лучше в кухню! Отогреешься, а то кабы опоздала я, то замерзла бы ты девка насмерть!
Аглая вдруг как-то сразу замолчала и, высоко подняв свечу, уставилась на стену. Там, на стене ледяным инистым узором расцветали странные причудливые цветы, свиваясь в невиданные картины, словно бы в чужую, нелюдскую вязь слов. Узоры эти сверкали множеством ледяных крупинок, искрились и светились даже в предрассветной темноте…
-Пойдем – Аглая рывком выдернула испуганную Татьяну из кровати, и набросив на нее одеяло потянула к выходу – Пойдем, кому говорю!
Татьяна поспешила к двери и только тут, в неровном свете свечи, увидела то, чего не заметила Аглая: под распахнутым окном, на полу, заиндевевшим ледяным осколком стоял маленький флакончик зеленоватого стекла. Такие, которые Татьяна видала там, в ведьминой избушке…
 
7.
Сидя на кухне и попивая чай возле пыхтящего на столе самовара, Татьяна с ужасом ждала расспросов, но их не последовало. Озабоченно хмуря брови, Аглая сновала по кухне, и что-то бормотала себе под нос, а затем, поклонившись образам и перекрестившись троекратно, разбила яйцо в глиняную чашку, а затем молча поставила эту чашку перед Татьяной.
-Смотри, девка, видишь? Знаешь что это? Это порча! Только, больно странная какая-то… - Аглая придвинула чашку Татьяне и та с отвращением взглянула на нее. Там, среди глиняных стенок болталась неприятно пахнувшая красновато-черная жижа, в которой лопались пузыри – Словно бы тебя и не тебя , девка, попортили. Ты часом в лесу никого не встречала?
-Что ты, Аглая! Я и в лесу то не была! Просто по опушке бродила, шишки сосновые да еловые собирала. – Татьяна ответила так быстро, что и сама поняла, насколько лживо все прозвучало.
-Ну да, ну да, шишки собирала, только вот кто с тобою собирал? – Аглая строго смотрела на Татьяну – А ну отвечай живо! С какой - такой нечистью повстречалась? Думаешь, я позволю, чтобы ты беду на этот дом накликала?
-Там, там, - Татьяна шарила глазами по кухне, понимая, что про Охоту никак сказывать не стоит – там леший был! Он – то, все меня пугал, аукал, в чащу звал, да только я убежать успела!
-Леший, говоришь – по лицу Аглаи было видно, что она малость успокоилась – коли леший, так мы его отвадим. Точно, леший был?
-Леший, Аглаюшка, вот те крест! – Татьяна истово перекрестилась – Что же делать-то?
-Надо будет курицу в лес снести, молока и плат красный на пеньке оставить, а дорогу, той, что шла, хмельным да березовым веником вымести. Так, Леший, покушав да утеревшись, захочет к нам прийти, чтоб еще забрать, да дороги не найдет. С Лешим то справиться легко…
-А с кем нелегко, Аглаюшка? – Татьяна громко отхлебнула из блюдца.
-С теми, о ком и вспоминать не стоит, девка, и не спрашивай меня, а то Лиха разбудишь, и никто тебе тогда не поможет!
При этих словах с печи спрыгнула Полосуха, кухаркина любимая кошка, и громко зашипев, юркнула во двор. Татьяна, подавившись, надсадно закашлялась, из глаз ее брызнули слезы.
-Вот ведь, шальная, второй день по углам шипит! – Аглая принялась готовить тесто – А ты посиди здесь, не зачем тебе пока к себе вертаться…
 
Посидев еще не много и улучив момент, когда стряпуха вышла, Татьяна юркнула в коридор и с опаской приблизилась к дверям своей комнатенки. Было тихо, лишь со двора доносился отдаленный рев проснувшейся скотины да разговоры крепостных, спешивших по делам. Набравшись смелости, Татьяна толкнула дверь и вошла. В комнате все было по прежнему – исчезли со стен морозные тайные письмена, оконце было плотно прикрыто и ничто казалось, не напоминало о нашествии мертвых лесных духов. Кроме одного – все также под окошком стоял на полу маленький, будто игрушечный, флакончик.
Татьяна боязливо приблизилась к нему, постояла немного, а затем, накрепко зажмурив глаза – чтобы не видеть и не передумать – подняла его.
И тотчас пол под ногами словно бы вздыбился, пошел упругой тугой волной, все вокруг закружилось, заплясало в диком сумасшедшем танце, в ушах засвистело, захохотало и завыло, а руку пронзила страшная боль. Словно ледяные иглы проткнули запястье, морозными реками разлились по жилам, разрывая плоть чудовищными клыками боли. Татьяна завыла от страха и попыталась разжать пальцы, но маленький флакончик будто бы примерз к руке. Перед глазами мелькнуло лицо мертвого Короля, искаженное в дикой гримасе, затем оно исказилось и стало Сычихиным, а потом, расплывшись, на секунду приобрело черты Андрея. Андрей с мольбой смотрел на Татьяну, губы его беззвучно шевелились, лицо было мертвенно бледным. Еще секунда – и все пропало. Утих ветер, успокоилась земля, и рука уже больше не болела.
Поднеся к глазам флакон, Татьяна увидала, как по его стеклянным стенками пробегают маленькие, вспыхивающие порой зелеными искрами, огоньки. В коридоре же послышались шаги, голоса и назойливый звонок колокольчика - господа проснулись. Опустив флакончик в карман, Татьяна поспешила на кухню и увидала, как из дверей выходит Аглая.
-Куда же это ты запропала? Ну, так хорошо, что объявилась – на - ка, вот, отнеси шоколад для княжны Натальи, а потом вернешься за кофеем - Андрей Петрович его просили.
Татьяна молча приняла поднос и поспешила по коридору…
 
8
На лестнице, возле тяжелой бордовой портьеры Татьяна остановилась и огляделась. Было тихо, лестница и коридор были пустынны, и только внизу, в гостиной, поскуливала маленькая барская собачка. Придерживая поднос одной рукой, другой она вытащила из кармана заветный ледяной пузырек. Рука снова заныла, но не так, как раньше, не больно, а сладостно, приятно.
Выдернув зубами пробку, Татьяна поднесла флакончик к кофейнику и наклонила его. Из узкого стеклянного горлышка полилась прозрачная жидкость, окутанная легким золотисто зеленоватым дымком. Резко запахло болотною тиной, полынной горечью, прелыми листьями и чем - то тяжелым, дурманящим. Дымок взвился вверх тонкою лентою, чудя и меняясь на Татьяниных глазах: вот словно бы козлиная морда обозначилась, вот лесная сова, вот лягушка и снова рогатая морда… Дымок танцевал перед глазами, переливаясь разноцветными искринками, завораживал, а этот странный запах дурманил, покорял, лишал остатка сил; и вот уже прозрачная лента обвилась вокруг Татьяниного лба, коснулась глаз и рассыпалась в мерцающую лишь мгновенье пыль.
Татьяна недоуменно заморгала, а потом, увидев все еще зажатый в руке пузырек, медленно завернула пробку, и будто во сне убрала его в карман. Дойдя до дверей Андреевой опочивальни, она расправила плечи, вгляделась в дутый серебристый бок кофейника и, поймав свое отражение, облизала припухлые губы и постучала.
-Входите! – голос Андрея звучал хрипло, а близорукие глаза сонно щурились – А, Танюша! Доброе утро!
-Доброго утречка, барин! – Татьяна ловко прикрыла дверь – Я вот вам кофею принесла!
С этими словами Татьяна подошла к прикроватному столику и ловко поставила поднос, не забыв повернуться пухлым мягким плечом к Андрею.
-Танюша, мне надобно с тобой поговорить, - Андрей по давней своей привычке чуть растягивал слова, и домочадцы знали, что тогда он волнуется – по поводу давешнего случая…
-Вы говорите барин, говорите, я вас слушаю – Татьяна подняла кофейник, и пахучий ручеек кофе наполнил чашку – Только вот сначала кофею попейте!
-Да, спасибо Танюша – Андрей взял чашку и отпил…
 
9.
-Какой странный вкус, - Андрей сделал еще глоток – такой необычный…
-Неужто заметили, Андрей Петрович? – Татьяна будто бы случайно перекинула косу за плечо, расстегнув пуговку на вороте платья – Для Вас ведь специально готовила. С любовью в благодарность за заботу Вашу.
-Никогда еще такого кофе не пробовал – Андрей медленно скользнул глазами с Татьяниных рук, держащих серебристый кофейник, вверх, к округлым плечам, к виднеющейся сквозь расстегнутое платье ямке между ключицами, к ее шее, к полным зовущим губам…
Татьяна заметила, как глаза князя изменились, налились страстью: с нежно - голубых превратились сначала в зеленовато-золотистые, а затем в темные, карие, почти черные и темнота эта целиком заслонила его глаза….
-Пейте барин, пейте… – Андрей послушно пил и пил из маленькой фарфоровой чашки недоумевая, как он мог прежде не замечать, как красива Татьяна? Она напомнила ему полотна старых флорентийских мастеров, которые показывал ему отец в италийском своем доме. Те же нежные линии, тонкие черты полные столь выразительной и чувственной нежности, такого изящества и такой любви, что захватывало дух. Андрею казалось, что вокруг Татьяниной головы переливается серебристой дымкой корона волос, что синие глаза таят в себе столько обещаний, столько желаний и столько тайн, словно глубокие морские воды…
Будто неслышный беззвучный вздох пронесся по комнате, коснулся Андреевых глаз, и тот в ужасе вздрогнул – ему показалось, что ветер всколыхнул серебристые пряди волос, и обернулись они белесыми змеиными головами, с шипящими пастями в которых извивались раздвоенные языки. Татьянино лицо казалось обтянутым пергаментной кожею,  глаза зияли черными провалами, рот скалился в безгубой улыбке. Мелькнуло все и пропало, едва лишь он сделал глоток. Словно бы все сомнения пропали, будто спала пелена с глаз, и Андрей понял, что вот она – его идеал, его судьба, его живое воплощение всех мечтаний. Никто не сравниться с нею, и она будет лишь его. Полный решимости Андрей поднялся и привлек Татьяну к себе, ощущая под жадными руками ее тело. Она не сопротивлялась, но, спустя сладостное и упоительное мгновение слегка отстранилась и произнесла:
-После, Андрей Петрович, после…
-Моя! - шептал Андрей в след удаляющейся фигуре – только моя.. Богиня… Моя, лишь моя…
Выйдя от Андрея, Татьяна довольно улыбнулась, оправила платье и направилась к покоям ненавистной княжны…
 
 
10.
Уже не испытывая той дрожи, того сомнения и страха достала Татьяна заветный флакончик. Рука ее не дрожала, глаза мстительно щурились, воображение уже рисовало сладостные картины будущего в роли княгини. И вновь вился тонкою ленточкой дым, только был он уже не такой как прежде: траурным кантом вздымался он к Татьяниным губам, впивался в них, проникал внутрь. Татьяне почудилось, что в груди у нее что-то шевельнулось, этакое холодное, тугое, склизкое… Но ощущение это тут же пропало. Кофе в кофейнике забурлил как живой, поднялся к верху, а затем успокоился и, лишь еще какое то время лопались на его поверхности переливающиеся зеленые пузыри. Татьяна постучалась и вошла.
В опочивальне было пусто. В сердцах Татьяна с громким стуком поставила поднос на столик и огляделась. На туалетном столике лежали шкатулка с драгоценностями и какие - то бумаги. Блеск золота и самоцветов манил ее, звал и, поддавшись желанию, Татьяна протянула вперед руку, желая прикоснуться к ним. И замерла, в ужасе смотря на свое запястье. Белую кожу покрывала россыпь шероховатых зеленоватых пятен, дурно пахнувших, с коричневыми точками и блеклыми полосами старой кожи. Татьяна принялась с ожесточением тереть руку, стремясь избавиться от этой напасти, но ничего не помогало – пятна не сходили. Сердце Татьяны судорожно билось, в горле клокотало. Вытащив платок, наскоро она обернула его вокруг запястья и тотчас вздрогнула от чьего-то голоса:
-Татьян, ты, поди, для княжны кофий принесла? – Лушка, рябая дворовая девка, приставленная к княжне, смотрела на Татьяну с немым вопросом.
-И тебя, дура, прогоню! – зло подумала Татьяна, а вслух же произнесла – Ей, Луша, ей!
-Так давай я отнесу, барышня сейчас в салоне! – Луша радостно улыбнулась, желая угодить Татьяне.
-Хорошо, Лушенька, отнеси! – Татьяна внезапно порадовалась возможности не встречаться с Натали – Да приходи после в кухню, Аглая блинов напекла!
Лушка подхватив поднос, тотчас скрылась за дверью. Татьяна постояла немного в раздумьях, а затем тоже вышла. В коридоре ее ждал Андрей.
-Таня, Танечка! Идем ко мне, идем же! – Андрей схватил Татьяну за руку и хотел, было втолкнуть в комнату, но Татьяна вдруг заметила краешек платка, выстающий из-под рукава  платья.
-Полноте, Андрей Петрович! Не могу я так, вы же сами знаете.. – тут Татьяна стыдливо прижалось к Андрееву плечу – У вас, барин, и невеста есть… Как же мне с ней равняться?
-Танюша – глаза Андрея горели болотным огнем– Танюша! Хочешь, я скажу ей, что между нами все кончено?
-Что вы, что вы, Андрей Петрович? – в притворном ужасе Татьяны закрыла лицо руками – Что же папенька с маменькой ваши скажут? Марья Алексеевна велит меня немедля в деревню сослать, да замуж тотчас выдать! И как же я без вас жить то смогу далее?
Татьяна заплакала, сквозь ресницы наблюдая за Андреем. Тот нервно сглатывал, облизывал пересохшие губы и не сводил замутненного взгляда с Татьяны.
-Таня! Мы поженимся! – на лбу Андрея выступила испарина – завтра же! Слышишь?
-Да, барин, слышу… - Татьяна легко высвободила руку и провела по груди Андрея – а теперь мне пора.
-Таня! – крикнул ей вслед Долгорукий – Я сейчас же велю объявить о свадьбе!!!
**
Татьяна рыскала по кухне, переворачивая на полках и в кладовых Аглаины коробы, кастрюли, склянки. Завидев, наконец, желтую мазь, что прописал от всяких напастей старый деревенский дохтур, Татьяна, быстро размотав платок, натерла ее кожу на запястье, затем бережно обвязала руку чистой тряпицею и уселась за стол.
Дверь распахнулась и в кухню влетела запыхавшаяся Лушка.
-Тань, что случилось то! – на глупом Лушкином лице рисовалось недоумение, смешанное с любопытством и страхом – Ой, что случилось то!
-Говори ты толком – Татьяна злобно глянула на дворовую – а то кричишь без делу!
-Там с княжной, с барчука невестою, беда!
-Что? – Татьяна приподнялась немного.
-Говорят, сидела себе, а вдруг кровь у них носом пошла, так княжна замертво и упала!
-Да кто говорит-то, скажи толком!
-Петр Михайлович сказали! Они с княжной кофий пили, и как несчастие - то приключилось, то Петр Михайлович враз за доктором послали!
Что? Что ты сказала? Они – кофий пили? – Татьяна с силой схватила Лушку за руку.
-Ой! Что ты! Больно мне! - Лушка силилась разжать Татьянины пальцы – Я как барышне кофею налила, так и Петр Михайлович появились и тоже чашку попросили…
 
11.
Татьяна выронила чашку, а Лушка посчитав это за признак обеспокоенности здоровьем княжны, выскочила и помчалась в девичью, дабы рассказать всем о происшедшем. Татьяна же по бабьи обхватила себя руками и начала раскачиваться в сторону, тихо причитая: «Не было такого уговору, не было…».
Так и просидела она, покуда в кухне не появилась взволнованная Сонечка:
-Ты слышала? – голос Сони дрожал от интереса и нетерпения – говорят, с Наташею сделалось дурно! Значит, никто тебя не хватиться!
-Вы про что барышня? – Татьяна непонимающе уставилась на княжну.
-Про то, что тебе надобно будет отправиться к Корфам! – Сонечка потянула Татьяну за руку. – Идем!
Идя через лес к баронской усадьбе, Татьяна сжимала кулаки от ярости: «Маленькая мерзавка! Ишь, чего удумала! Иди, значит, к Корфам, да сделай так, чтоб Владимир пришел вечером в заброшенную сторожку лесника. Скажи, что Лиза будет его ждать! А если проболтаешься или же вздумаешь юлить, (голос княжны был точь в точь, как у ее матери), ты знаешь, что тебя ждет! Порка!». Воспоминания до того разозли Татьяну, что не заметила она, как сбоку, в ельнике, что - то зашевелилось, затрещали сучья…. Лишь, когда перед ней, поднявшись на задние лапы, заревел медведь шатун, которого местные охотники уже отчаялись изловить, Татьяна очнулась и истошно завопила. Медведь нависал над ней подобно ожившему древнему чудовищу – свалявшаяся бурая шерсть была испачкана в чьей-то крови, из разинутой пасти доносилось зловонное дыхание, с желтых клыков стекала белесая пена, глаза зашлись кровавым туманом…
Татьяна, все еще крича, хотела было бежать, да зацепилась ногой за гнилую корягу и упала. И вовремя – над ее головой пронеслась тяжелая гигантская лапа с изломанными кривыми когтями. Медведь снова заревел, и Татьяна поняла, что так выглядит ее смерть – грязная, дикая, смердящая со сломанными уродливыми когтями и яростно-желтым оскалом зубов. Поняла и в ужасе закрыла лицо руками, почувствовав, как звериная морда нависла над ней, громко дыша и обдавая ее хлопьями пены, слетающей из открытой пасти. Вдруг медведь с шумом втянул в себя воздух и, истошно заревев, кинулся прочь не разбирая дороги. Татьяна, приоткрыв глаза, увидала лишь, как тот скрывается в лесной чаще…
Посидев немного, она принялась отряхивать снег, кровь и грязь с одежды и вдруг заметила, что рукав завернулся, обмотанная вокруг запястья тряпица куда - то подевалась, а само запястье налилось гнилым синячным цветом. Налитость эта была тугой, со светлыми прожилками, странно бугрилась и…двигалась. Почти незаметно, легко, под натянутой кожей что-то перемещалось. Татьяна почувствовала, что сейчас задохнется, закрыла глаза и начала молить, чтобы все это оказалось неправдою. Открыв глаза, она облегченно выдохнула – морок пропал, запястье вновь было белым. Дрожащей рукой она все же обмотала его косынкою, и, поднявшись, продолжила свой путь…
 
12
В лесу было тихо. Странно тихо. Непривычно. Пугающе. Страшно. Не было слышно ни звука: лесные звери попрятались, зачуяв приближение человека, птицы смолкли. Лишь одна одинокая куница бесшумной стрелой пролетела по веткам где - то высоко, и мгновенно исчезла, затаясь в беличьем дупле…
Пробираясь сквозь мрачную дикую чащу, Татьяна боязливо оглядывалась через плечо, опасаясь снова встретиться со свирепым лесным хозяином.
Ей казалось, что отовсюду за ней следят пронзительные злые глаза, и ощущение это жгло ее нестерпимым огнем страха. Неожиданно сильный порыв ветра бросил ей в лицо горсть снега – Татьяна зажмурилась от неожиданности, а когда открыла глаза, окружающий ее лес странно изменился. Заснеженные шапки деревьев осыпались, стволы их торчали черными обугленными крючьями, солнце налилось кровавым румянцем, окрасив небосвод в безумный пурпурный цвет. Вокруг бушевала снежная буря, раскидывая тонкие снежинки-сети, которые ледяной паутиной окутывали тело, кололи глаза, забивали колючей ватой рот и сбивали с ног
В этих ледяных вихрях проступали то обезображенные лица-маски, то очертания крепостных стен, то рукояти мечей и держащих их рук. Ветер яростным криком бил по ушам, втягивая в себя ночные тени, рассылая беспощадные снежные стрелы. Сквозь заслонившие лицо руки Татьяна видела, как снега кружась, слетаясь и распадаясь обретают подобие человеческих тел: ледяные войны с тяжелыми мечами, с мерзлыми руками-сучьями, с плащами из старых листьев выстраивались по обе стороны тропы и, держа оружие, наизготовку следили за ней, храня молчание.
-Что вам надо? – кричала Татьяна, а злой снег стягивал ее губы – Что вам от меня надо?!
-Ты знаешь… – гудел в вышине ветер...
-Ты знаешь… - скрипом вторили деревья…
-Ты знаешь … – безмолвно смыкались мертвые губы…
-Оставьте меня – Татьяна упала в глубокую яму и не могла подняться под яростными ударами бури и лишь со страхом следила, как ледяное войско приближается к ней - Оставьте меня! Я ни в чем не виновата!!!
И внезапно все стихло, пропало, растворилось, и Татьяна оказалась возле усадьбы Корфов.
13
Злоба и ярость вновь охватили Татьяну – ничто не помещает ей! Чтобы не случилось, она станет новой княгиней Долгорукой, и тогда все поплатиться за все невзгоды выпавшие на ее долю! Размашисто шагая, ожесточенно пнула она калитку и вошла во двор. При ее появлении старый дворовый пес внезапно начал рваться с цепи, захлебываясь истошным лаем. Проходившая мимо крепостная с ведром молока в руках, громко прикрикнула на пса, который, продолжая греметь цепью, уже не лаял, но, завывая, хрипел. Татьяна убыстрила шаг и, спустя несколько мгновений, уже входила в дом. Первой, кого она увидела, была Полина, спрятавшая при появлении Татьяны за спину какую то бумагу.
-А ты что здесь делаешь? – Полина выглядела несколько смущенной – Надо чего?
-Мне бы с барином вашим, Владимиром Ивановичем переговорить надобно, - Татьяна словно оробев, теребила длинную косу. – Дело у меня к нему.
-Ну, ладно, - Полина окинула Татьяну презрительным взглядом. – Жди здесь!
Татьяна скривилась в след Полине, едва сдержавшись, чтобы не ударить ее и огляделась. Внезапно она заметила, что за ней наблюдает какая-то женщина. Татьяна содрогнулась от отвращения и гадливости, глядя на изможденное морщинистое лицо, покрытое коростой и гнойными язвами, обтянутое морщинистой кожею иссохшее скрюченное тело, редкие пряди свалявшихся сальных волос. Казалось, от женщины исходил дух самой смерти, и лишь глаза на этом страшном лице были живыми – в их голубом ярком свете угадывались невыносимая злоба и ледяная ненависть. Татьяна неуверенно шагнула назад, к входной двери и испуганно замерла – та, другая, сделала то же самое и вдруг пропала с Татьяниных глаз.
-Эй, ты! – Татьяна не заметила, как к ней приблизилась Полина – Хватит в зеркало таращиться! Чай, не твое!! Или ты собой любуешься? Ишь, барыня выискалась! Пойдем, Владимир Иванович тебе зовет!
И Татьяна пошла вслед за крепостной Корфа…
 
***
Хозяин дома сидел за кабинетным столом, просматривая какие то бумаги и при виде Татьяны даже не поднял головы. «Конечно, вот было бы на мне такое же платье, в какие он рядит эту свою Анну, то, небось, больше в ее сторону он бы даже не взглянул!» промелькнула мысль.
-Что тебе, Татьяна? – Владимир, дописав, начал складывать письмо – Случилось что-то?
-Что вы, барин! – голос Татьяны мягко ласкал слух бархатистыми сладострастными нотками – Барышня просили передать вам кое-что…
С этими словами Татьяна плавно приблизилась к столу и, потупив взор, кротко вздохнула. Владимир удивленно поднял голову и взглянул на девушку.
-Что же тебе велели передать? – с трудом оторвав взгляд от Татьяны, Владимир вновь принялся что-то писать.
-Барышня Лизавета Петровна просили вас прийти.- Татьянины пальцы незаметно сомкнулись на гладкой золотой луковице часов и ловко спрятались вновь под шубкой. – Сказали, что им переговорить с вами надобно!
Владимир, оторвавшись от бумаг, вновь взглянул на Татьяну и той вдруг внезапно и отчаянно захотелось, чтобы хозяином ее оказался молодой барон, такой красивый, такой мужественный и сильный, не то что слабовольный, неуверенный Андрей.
-Куда?
-Дак в избушку охотничью, та, что пустая стоит. Сказали, чтобы вы ее там ждали вечером.
Владимир иронично поднял бровь, обвел Татьяну циничным взглядом, разом замечая все увертки крепостной, угадывая ее тайные желания, и, презрительно рассмеялся:
-Ступай отсюда! Да передай своей барышне, что я не приду! И пусть не посылает мне своих крепостных – у меня и свои есть…
Татьяну обдало румянцем и, пролепетав что-то в ответ, она стрелою выскочила за дверь. Руки ее сжимались от ярости, от пережитого только что унижения. Запястье вновь запульсировала горячей болью, от которой слезы навернулись на глаза, зашумело в голове. Татьяне казалось, что натянутая кожа вот-вот лопнет, раздираемая острыми маленькими когтями. Надо было возвращаться домой…
На крыльце она столкнулась с двумя дворовыми девками, судачившими промеж себя.
-…приношу я его, а Варвара мне и говорит: «Глянь-ка, молоко –то скисло»!- девка недоуменно развела руками.
-…А Григорий сказал, что Цыган цепью сам удавился! Видно, хворый был… - крепостная жалостливо вздохнула – Он ведь, старый - то был, пес…
Татьяна быстро проскользнула между говорливыми бабами и поспешила в имение…
 
14
 
 
Избегая людских глаз, вернулась Татьяна в поместье Долгоруких. Тихонько, чтоб никто не видел отправилась она к себе. Неслышно притворив дверь, и не зажигая лучины, подошла она к кровати и, достав из рукава часы, любовно начала поглаживать их корпус, любуясь в неясном зимнем свете плавными изгибами желтого металла и искусно выгравированным вензелем.
-Что это ты делаешь? - вопрос застал Татьяна врасплох. Нелепо взмахнув руками, она попыталась спрятать драгоценную вещицу. Но Сонечка была проворнее.
-Барышня?! Что вы здесь делаете? – сердце Татьяны бешено колотилось
-А я тебя жду! Что это ты там прячешь? - Сонечкины глаза налились любопытством. - Дай-ка сюда!
Напрасно Татьяна пыталась спрятать часы - ловким движением, княжна выхватила их из пальцев крепостной и подошла к окну, спрашивая:
-Так ты была у Корфа?
-Да, барышня, - Татьяна чувствовала, что воздух вокруг нее постепенно начинает сгущаться, клубиться, белеть. - Была...
-Так что же? - Сонечка внимательно всматривалась в золотую крышечку. - Что Владимир Иванович тебе ответил?
-Он... - начала, было, Татьяна, и вдруг заметила, что вместе со словами из ее рта вылетело маленькое облачко пара и невесомо устремилось к княжне. - Он сказал, что придет...
-Хорошо, хорошо... - Соня удивленно вскинула брови - Что за знакомый вензель? «ВКИ»... Это же инициалы Корфа!
Резко повернувшись, княжна Долгорукая пристально посмотрела в Татьянины глаза.
-Откуда это у тебя? Отвечай, немедленно!
-Я..я... - лепетала Татьяна с ужасом, наблюдая, как за худенькими плечиками княжны разрастается туманное облако. Еще секунда и оно превратилась в разверзнутую пасть невиданного, ужасного зверя...
-Ты их украла? Признавайся! - Соня ухватила Татьяну за руку, и вдруг в глазах ее мелькнула страшная догадка. - Украла! Ты – воровка! Значит, и ту брошку украла ты?!
Мир вокруг озарился багряным светом, послышалась ледяная поступь… Призрачная пасть тихо, но отчетливо щелкнула клыками и медленно растворилась над головою княжны...
-Барышня! Не губите! Богом прошу, не губите!!!! - Татьяна упала на колени. - Барышня!!!
 
 
 
Татьяна, заливаясь слезами и ухватившись руками за подол новенького Сониного платья, чувствовала, как что - то тяжелое, неотвратимое смыкается над ее головою, давя нехорошим предчувствием голову, как вдруг картины прошлого отчетливо возникли перед ее глазами: вот она, маленькой девочкой заигравшись на берегу реки Быстрой, вдруг оступилась и полетела в студеные глубины, и как Лиза, заслышав ее крики, не раздумывая, бросилась в воду… Вот она, ненароком подпалив передник, плачет в хозяйском амбаре и маленькая Соня, невзирая на страшащую ее темноту, пробирается к ней и протягивает в дар самое дорогое что есть – привезенную французскую куклу Кики с нежным фарфоровым личиком... Вот строгая княгиня, прослышав, что она, Татьяна, заболела, посылает, не мешкая, за доктором, а сама потом беспокойно дожидается за дверью…
Все образы минувшего на мгновение лишь мелькнувшие перед очами, быстро пропали, унося с собой и сожаление, и стыд, и раскаяние. Осталось лишь жаркое, неукротимое желание добиться своего, вернуть то, чего она, Татьяна, по праву заслуживает. И никто ее не остановит. А что до Сони – тут или пан или пропал…
-Барышня, Софья Петровна! Христом богом прошу – не выдавайте! Ведь не для себя старалась – вам хотела вещицу эту принести! Чтобы потом вы ее молодому барину, Владимиру Ивановичу, возвернуть бы смогли – при следующей-то встрече…
Сонечка на секунду задумалась:
-Ой, темнишь ты! Не ожидала я от тебя такого… но ежели и вправду ты мне помочь хотела – то так уж и быть, не скажу маменьке! – Соня довольная собой улыбнулась и вдруг добавила, жестко – Пока не скажу…
-Спасибо вам, барышня! – Татьяна попыталась, было поцеловать княжне руки, но та брезгливо лишь их отдернула. – Век вашей доброты не забуду!
«Да уж… Век не забуду!»- думала потом Татьяна, сжимая от злости кулаки так, что костяшки белели и начинали неметь - «Благодетельница выискалась!».
Руки уже начало сводить и Татьяна, наконец, посмотрела на них и уже не смогла отвести взора: вены налились зеленовато-синими канатами и туго натянули враз пожелтевшую кожу. Опухшее запястье растрескалось и из - под разошедшихся, покрытых белесым налетом краев, непрерывно сочилась сукровица. Бурые точки расползлись безобразными пятнами – волдырями…
 
15
Вдруг Татьяна почувствовала, как что чужое, инородное, медленно извиваясь, начало двигаться по ее руке, от запястья к пальцам – ей казалось, что она различает кольчатое покрытое жесткой щетиною тельце с множеством лап-крючьев…
-Мы предупреждали… - послышалось сбоку.
Татьяна вскрикнула, и затравленно оглянулось – никого.
-Мы говорили… - свистящий хриплый шепот, казалось, доносился отовсюду.
И тут она их заметила – десятки безглазых, беззубых лиц бессмысленно таращившихся на нее и, казалось, выдавливавшихся из стен, обретающих форму, силу и голос…
-Мы знали… - голоса звучали все четче, все громче, все страшнее. Беззубые рты раздвигались все шире и из них появлялись все новые и новые лица. Нет, не лица – ужасные, обезображенные смертью морды…
-Теперь ты наша…
-Нет! Не ваша! Нет! Сгинь! Сгинь, нечисть проклятая! – Татьяна пронзительно визжала, кидая в надвигающиеся морды подушкой, подсвечником... Когда кидать было нечего, руки ее вдруг нащупали ледяные грани Сычихиного флакона – не думая более, Татьяна, размахнувшись, запустила его прямо в безобразное лицо. Белесая маска тотчас же сжалась, съежилась и начала растекаться зеленоватым туманом, растворяя вслед за собою и другие. Спустя минуту все лица исчезли, а Татьяна обессилено прислонилась к окошку.
Сколько она так просидела Татьяна не знала – очнулась лишь тогда, когда вдалеке за окном в вечернем сумраке мелькнула голубая шубка Софьи Петровны. Губы Татьяны дрогнули, складываясь в нехорошую улыбку…
В изменчивом свете фонарей тонкая фигурка княжны казалась чем - то призрачным, нездешним. Легко, словно бы не касаясь земли ногами, скользила она по снегу и свет мягкой, уже почти набравшей полную силу, луны скупо освещал ее дорогу.
Еще не зная до конца, зачем она это делает, Татьяна кралась следом, то таясь у пристройки, то возле калитки. Застыв на мгновение возле старой, истерзанной зимними ветрами березы Татьяна задумалась: что же дальше? Что делать, чтобы никто не узнал о содеянном?
-Об этом знают лишь ты и она…- голос раздался совсем рядом.
-Долгорукие и Корф никогда не прознают об этом, если ты себя не выдашь!- тут же послышался другой голос.
-И если княжна не проговориться!- зло прошипел третий.
Татьяна тихонько прошептала:
-Кто здесь?
В ответ послышалось едкое хихиканье, доносившееся откуда - то снизу.
-Она не знает? Она не догадывается? Глууууупая…
И только тут Татьяна заметила, что в серебристом лунном свете отражается не одна ее тень, а целых три и тени эти переговариваются друг с другом, наклоняя свои темные головы.
-Кто вы?- Крепостная почувствовала, как по ее спине пробежал липкий холодок страха, а сердце ухнуло куда-то вниз.
-Кто мы? - голоса рассмеялись словно бы какой-то неведомой шутке – Глупая! Мы – это ты!
-Нет, неправда!
-Правда, правда!- задушевно произнес один из голосов, и две тени-головы согласно закивали в ответ – Ты сама нас позвала к себе! Помнишь?
-Нет! - голос Татьяна сорвался – Не помню! Прочь! Прочь!
-Глупая… - голоса обиженно зашипели.- Мы поможем… Мы тебе поможем… Слушай нас… Мы не обидим… Мы не обманем…
И Татьяна послушно склонилась к стылой, запорошенной снегом земле…
***
16
Сонечка летела будто на крыльях. Предвкушение от встречи с Владимиром пьянило ее - она знала, что поначалу Владимир слегка осерчает завидев лишь ее, а не Лизавету, но уж она – Соня успокоит его, очарует и приласкает и ее высокомерная сестрица останется с носом! А у нее, у Сонечки, наконец-то появиться поклонник! Да какой! О таких она читала во французских романах, пряча украдкой книжку под одеялом- отважный красавец с мрачной усмешкой, разбойник, корсар, герой девичьих грез! Все еще узнают о Сонечке Долгорукой - первой красавице и светской львице Петербурга! А Лиза будет от отчаянья лишь кусать себе локти, вспоминая, как посмеивалась над ней, как дразнила серой мышкой и занудой!
От мыслей этих Сонечке делалось легко и приятно, жизнь рисовалась ей в ослепительном блеске дворцов, шикарных салонов и всеобщего восхищения, а потому она вначале не испугалась, заслышав, как за спиной хрустнула ветка…
-Таня?!- Сонечка так удивилась завидев посреди своих, таких уже близких, мечтаний Татьяну, что даже некрасиво приоткрыла рот – Что ты тут делаешь?
-Да вот решила вас, барышня, проводить… – Татьяна медленно двигалась к княжне и Сонечке на миг показалось что на нее наступает лесная кикимора с черными провалами глаз, зеленой кожею источавшей запах болотной гнили, по которой сновали отвратительные белесые червяки. Все это лишь мелькнуло перед глазами и тут же исчезло.
-А то ведь не ровен час - продолжала Татьяна, ласково улыбаясь,- случится что с вами,барышня! Места то дикие, страшные…
-Так ведь я пришла уже!- Сонечка верно почуяв что-то начала медленно отступать назад. – Ступай Таня! Нечего тебе здесь ходить и меня дожидаться! Меня обратно Владимир Иваныч проводит!
- Нет уж, барышня! – всего лишь два шага отделяли Татьяну от княжны. – Я еще чуток побуду туточки! А то ведь совсем запамятовала сказать вам – Владимир Иваныч сказали, что не придут сюда нонче, а вот мне с вами надобно поговорить!
-Как не придет? Ты что ж, обманула меня? Да как ты посмела? Как тебе такое в голову то пришло?- Сонечка чувствовала, как все ее планы, все мечты рушатся по прихоти Татьяны, этой крепостной, которая столь усердно все эти годы притворялась ее подругой!- Вот вернусь, тотчас обо всем маменьке расскажу! Тотчас!
-Ежели вернетесь…-голос Татьяны звенел торжеством и только тут Сонечка испугалась по настоящему. Татьяна казалась совершенно безумною: глаза лихорадочно горели странным желтым огнем, волосы растрепались и стали похожи на воронье гнездо. – Вот только зачем вам возвращаться –то, барышня?
Сонечка едва успела заметить как блеснул в лунном свете тонкий кинжал индийской работы, как заиграли в лунном свете выложенные камнями инициалы - те же, что и на часах, которыми она, Сонечка, лишь недавно любовалась. Страшно вскрикнув княжна успела, защищаясь, вскинуть руку. Острое лезвие пропороло рукав и ударило в грудь, чуть пониже ключицы. Сонечка зашаталась и, сделав шаг, назад полетела в укрытую лапником медвежью яму…
Татьяна постояла еще немного, пытаясь различить что-то в темном провале, но ничего не увидев и не услышав, направилась домой, кивая головой и радостно смеясь странной трехголовой тени, скользившей впереди нее по девственной белизне снега….
 
17
Возле барского дома ей повстречалась Аглая, напряженно всматривающаяся в темноту.
-Ты откуда так поздно?- в голосе кухарки звучало подозрение, глаза ее двумя угольками впились в лицо крепостной, и Татьяне казалось, что еще секунда и Аглая обо всем узнает.
-Я лешаку гостинец носила,- Татьяна тихонько вздохнула. – Все как ты велела, Аглаюшка!
- А что ж ты, на ночь, глядя в лес - то пошла? Не могла утра дождаться? Аль не страшно тебе?- Аглая казалось, поверила и немного успокоилась.- А ты барышню меньшую не повстречала по дороге?
-Нет, - не поведя и бровью, произнесла Татьяна, вспоминая, какими удивленными были глаза Сонечки до того, как она упала в медвежью ловушку.- Неужто Софья Петровна пропала?
-Да вот барыня ее отыскать не могут. Видно, к Корфам, к Анне ихней пошла на посиделки. А ты ступай в дом, - осеклась вдруг Аглая.- Нечего тебе тут ходить. Иди- ка лучше в кухне прибери.
Татьяна послушно закивала, низко склонив голову и стараясь не рассмеяться в голос от переполнявших ее чувств. «Глупая корова! Верно думает, что может вот так, запросто, мне указывать! Нет уж, не выйдет у тебя! Спроси-ка лучше у Софьи Петровны, что бывает, когда мне перечат!». Еле сдерживая гнев, крепостная поспешила к особняку. Голоса же в ее душе лишь ехидно перешептывались…
В доме Татьяну поджидал Андрей. Молодой князь был бледен, весь напряжен, на висках и над верхней губой, где пробивалась тонкая полоска щетины, блестели капельки пота, под глазами залегли зеленоватые тени. При виде крепостной он подскочил и, резко схватив Татьяну за обмотанное тряпицей запястье, привлек к себе.
-Таня! Где ты была? Я всюду тебя искал!
-Андрей Петрович! – Татьяна чувствовала как под странно холодными, почти ледяными пальцами князя ее запястье вдруг ожило, запульсировало и словно бы потянулось ему навстречу. Страх и ненависть тугой петлей захлестнулись на горле. – Андрей Петрович! Пустите! Мне больно!
-Таня, Танюша! – Андрей тотчас же отпустил ее. – Как ты жестока! Я волновался!
- Андрей, - Татьяне не терпелось уйти к себе - ты поговорил с семьей?
Андрей вдруг как – то поник,  отвел взгляд и, сняв очки в круглой металлической оправе, принялся растерянно тереть переносицу.
-Танечка, я… - он замялся – понимаешь, я… так вышло…, все были заняты, да и с Наташей очень плохо… поэтому я еще не сказал…
-Что?! – голос Татьяна сорвался до режущего уши визга. – Ты не сказал?
-Прости меня, Танюша! Прости! – Андрей упал перед крепостной на колени – Я все исправлю! Я исправлю! Только не сердись, умоляю!
-Пустите, Андрей Петрович! Недосуг мне с вами разговаривать – у меня еще работы много! Я, как-никак, крепостная ваша, барин!
-Таня! Таня! – смотреть на стоящего на коленях и тянущего руки Андрея было не приятно и Татьяна, брезгливо скривившись, убежала.
***
Проходя мимо людской, она услышала, как Лушка с жаром рассказывает, как к князевой невесте приезжал доктор. Татьяна остановилась возле приоткрытой двери и прислушалась. Упиваясь всеобщим вниманием Луша, привирая слегка, расписывала, как доктор долго осматривал барышню, как долго совещался с княгиней, и как потом решено было тотчас послать нарочного к родителям больной. Слушая все это, Татьяна удовлетворенно кивала головой и шептала кому-то невидимому: «Поделом. Поделом! Чтобы неповадно было чужих –то женихов отбивать! Мучайся, мучайся!!!».
У себя в коморке, первым делом она размотала покрытую алыми пятнами повязку и застонала: рука ее походила на лапу чудовища – из грязных покрытых коростой ранок прорастали тугие усики-щетинки, ногти выросли и загнулись наподобие когтей, кожа сочилась мутной рыжеватой жидкостью, странные наросты разрослись, и казалось, распухали прямо на глазах. Наскоро перевязав руку, Татьяна принялась смывать с тряпицы кровавые пятна…
 
 
18
Проснулась она от ледяного прикосновения невидимой ладони. В лунном свете перед ней возникло тусклое, прозрачное лицо Сычихи.
-Помнишь ли ты свое обещание? – губы видения слегка шевельнулись.
-Да.
-Тогда слушай… Ты завтра же утром уйдешь отсюда. Не говоря ни слова… И больше уже не вернешься! Знай – там, вдали тебя ждет все то, о чем ты так мечтаешь в душе, то чего ты так жаждешь. Но ты должна уйти…
-Ты что ведьма?! Что ты такое говоришь?! Как я могу уйти? Все же выходит по-моему? – Татьяна недоверчиво покачала головой.
-Уходи… Не то хуже будет… Я вот, по глупости своей, не ушла, а теперь маюсь. Уходи, слышишь? Иначе беды не избежать, - лицо Сычихи было бесстрастно.
-Вот еще удумала! Никуда я не уйду!- Татьяна, презрительно фыркнув, отвернулась.
-Что же ты слова своего не держишь? Ты ведь страшною клятвой мне поклялась! – тихий голос Сычихи казалось, звучал прямо в Татьяниной голове. – Смотри же, я тебе предупредила! Если не исполнишь обещанного, узнаешь каково оно в деле ведьмино проклятье!
Долго лежала Татьяна в полной тишине не зная то ли послышаться ей Сычихи, то ли остаться. Покуда, тихонько скрипнув, не отворилась дверь. В темном проеме, скупо освещаемая переносной свечою маячила высокая мужская фигура.
-Татьяна… - сдавленно произнес Петр Михайлович. – искусительница…Не могу я так больше…
Татьяна лишь мгновение смотрела на умоляющее лицо князя, а затем, приняв решение, откинула край одеяла…
***
Тяжелые смурные тучи набежали на серебристый лунный диск, по небу плыли кроваво-пурпурные разводы. Любой, кто осмелился бы заглянуть в ту ночь в окошко Татьяны смог различить бы в тусклом свете свечи лишь размытые тени,  переплетенные в страстных объятьях  и еле видные лики-маски, застывшие над ними…
 
19
Едва только за окном задребезжал рассвет, как Татьяна склонилась над спящим князем. Петр Михалыч, лежа на боку, громко храпел, и Татьяна смотрела на его обрюзгшее тело, на опухшее лицо и начавшие заметно редеть волосы с легкой гримасой отвращения. Рука нещадно ныла…
-Барин! Просыпайтесь, барин! Пора уж!
Петр Михайлович тяжело перевернулся и с трудом открыл глаза. Все тело ломило, в голове гулким эхом отзывался каждый звук, и он не мог понять, где же он, почему не в своей спальне и кто рядом с ним.
-Барин! – нетерпеливые нотки в Татьянином голосе райской музыкой зазвучали для ушей князя, и Долгорукий, словно бы ожив, нетерпеливо повернулся к ней, разом позабыв о своих сомнениях и тревогах.
-Таня! – Петр Михайлович блаженно потянулся. – Словно помолодел я с тобой! Ай, да чертовка! Ну, иди же ко мне!
Свеча догорала, отбрасывая причудливые тени на стены, которые дрожали, то сливаясь в единое целое, то разделяясь на трое, походя напоминая три женские фигуры с маленькими рожками и копной извивающихся змей вместо волос … Тихонько потрескивал фитилек, и в его легком шипение угадывалось отдаленное: «Наша… Наша…».
-Погляди-ка! – Долгорукий приподнялся на локте и указал на стену – Экая штука!
Там, на стене, словно бы заметив, словно бы почуяв что-то, три тени на миг разделились, а затем, с еле слышным «аааа-ааах!», сомкнулись воедино, свеча потухла, будто задутая неведомым дыханием. Мысли молнией пронеслись в Татьяниной голове и она, ласково обхватив голову князя, произнесла:
-Петруша! Вот бы нам вдвоем остаться! Навсегда! Чтобы ты был только лишь мой!
Долгорукий пытался что-то сказать, отвести взгляд, но затем его глаза заволоклись зеленоватой, такою странною поволокой и он еле слышно произнес:
-Я... нет-нет, я…для тебя все что угодно, Танюша…
Татьяна довольно улыбнулась и взглянула на три оскалившиеся ожившие тени…
 
 
20
Притворив за барином дверь, она уселась у маленького – подарок Андрея – зеркальца, и принялась расчесывать волосы. Медленно скользил гребешок вдоль спутанной гривы. То и дело застревая и пребольно дергая, покуда не дошел до конца волос. Татьяна, улыбавшаяся своим тайным мыслям, неспешно глянула вниз, на руку держащую гребень и тихонько вскрикнула. На длинных, искусно вырезанных из дерева зубцах сверкали капельки крови, рубиново сверкая на спутанных, свисающих до пола густых белокурых прядях, выпавших волос.
- Опомнись! – тихим, но страшным голосом зазвенело зеркальце. Татьяна отбросив его  на пол, отскочила в испуге. Оттуда, из серебристых глубин на нее глядело искаженное болью  лицо Сычихи.
-Опомнись! Иначе поздно будет!
- Не слушай ее! Она завидует! – из- за спины, из ниоткуда возникли три тени-горгоны. – Она хочет помешать!
- Берегись! – Сычихины глаза, казалось , отовсюду следят за Татьяной. – То то ты задумала - ужасно! Но то. что тебе ждет во сто крат страшнее!
- Зависть! Зависть! Прочь! – шипели тени…
-Да кто ты такая, чтобы мне указывать?! – Татьянин голос дрожал от ярости, от злости. – Глупая ведьма! Тебе не испугать меня!
И подхватив с пола зеркало, Татьяна со всей силы швырнула его в стену. С глухим стуком, зеркало ударилось о тяжелые бревна и, разлетевшись на мелкие кусочки, посыпалось вниз. От удара еле тлевшая свеча опрокинулась на постель и та в мгновение ока вспыхнула ярким пламенем. И покуда Татьяна тушила голодный огонь, из мелких, еле видимых глазу кусочков зеркала за ней следили яркие глаза ведьмы и слышался ее шепот: «Опомнись…опомнись!»
 
 
21
 
Утро выдалось ненастным, промозглым. Грязные, рваные облака казалось, стелись прямо поверх наметенных за ночь сугробов. Сквозь эту мрачную завесу, кое-где просвечивали сиротливые, хворые и слабые лучи солнца, придающие всему вид еще большего запустения. Во дворе тихо, напугано, сипло от пережитого ужаса поскуливал Полкан, и от звуков этих волновалась не только скотина, жавшаяся по углам хлева, но и дворовые люди, то и дело осенявшие себя крестным знаменем и вздрагивающие от малейшего шороха.

В окнах барского дома всю ночь горел свет, кое-где из покоев доносились звуки ссоры, доктор растирал какие-то порошки в медной ступкой, то и дело чертыхаясь себе под нос, в гостевой спальне жгли гусиные перья, приводя в чувство княгиню Репнину, приехавшую глубоко за полночь в имение Долгоруких.
Всего лишь на недолгое мгновение удалось взошедшему солнцу пробить сквозь плотную паутину облаков и осветить старинную усадьбу неживым, гнилым оранжево - желтым светом. В нем, все предметы на секунду обрели очертания странные, искаженные, нелюдские – словно бы прихотью дурного умысла казался раздутый дом и двор будто бы огороженный зеленовато-коричневым туманом, в клубах которого угадывались стоящие «на караул» фигуры, облаченные в доспехи и истлевшие камзолы - лохмотья…
Стоявшая на опушке женщина пристально вглядывалась в очертания усадьбы и, словно бы машинально, плела из прошлогодней травы да тонких ольховых веток не то тугую плетку, не то крепкий оберег…
 
21
В господской кухни охала и по-бабьи хваталась за щеки Аглая, глядя на деревянную кадушку. Завидев Татьяну, кухарка скорбно покачала головой и произнесла:
-Ты погляди-ка! Что за напасть-то? Хлеб не взошел, окорок заплесневел, а творог со сметаной скисли! Видать не по вкусу пришелся лешаку то гостинец, надобно видать батюшку Афанасия позвать!
-А что Софья Петровна, сыскалась ли? – словно невзначай поинтересовалась Татьяна
-Не твое это дело, о господском рассуждать! - сердито шикнула Аглая
-Не твое дело мне указывать! – взвилась вдруг Татьяна и выскочила в коридор.
Пробежав сквозь путаницу коридоров, Татьяна оказалась в полутемном кабинете.
-Кто здесь? – донеслось, откуда - то сбоку и, дохнув винным духом и немытым телом, возле Татьяны появилась князь Андрей Долгорукий.
-Танюша?! Танюша, как хорошо, что ты пришла! – очки, зацепившись дужкой, свисали с левого княжьего уха, по кротовьи подслеповатые глазки тускло блестели. – Таня, мне столько надобно тебе сказать!
-Позже, барин, позже! – Татьяна развернулась, чтоб уйти и тут же Андрей попытался схватить ее за руку.
-Танюша! Я все сказал! Я все ей сказал! – рукав затрещал, ткань поползла и осталась в руках Андрея. От неожиданности молодой князь покачнулся и упал на пол.
-Танюша! Я все сказал! – уже убегая, Татьяна слышала как от смеха и выпитого молодого князя одолела икота. – Ты представляешь – она, слушая меня, так презабавно хрипела!
***
Серые тени тихо что – то нашептывали крепостной на ухо, и она не заметила Петра Михайловича, терпеливо поджидавшего ее у входа в коморку.
-Татьяна!- голос старого князя дрожал от еле сдерживаемой, безумной страсти.- Татьяна! Истомился я…
-Батюшка, Петр Михайлович, так входите же! – Татьяна вовсе и не была рада этому старику, но тени, теперь всюду следовавшие за ней, нашептывали ей на ухо: «надо…надо…».
В комнатушке еще ощущался запах гари, но Долгорукий, казалось, ничего не замечал: по его крупному лицу стекали капли пота, глаза прикрылись отекшими веками, губы потрескались и покрылись язвочками…
-Таня, Таня! Нет мочи терпеть! – дрожащими пальцами Долгорукий попытался развязать тесемки на Танином платье…
-Постойте, барин… – у Татьяны сделалось обиженное и грустное лицо. – Вы только один и любите меня! Только один и заботитесь! А остальные…
-Что такое? – князь на миг отвлекся от непокорного узелка. – Обидел тебя кто? Так ты только скажи – я их на конюшню да кнутом…!
- Петр Михайлович! Да кабы - то дворня была… - Татьяна скорбно шмыгнула носом.
-Тогда кто?
-Супруга ваша, да Андрей Петрович… - Татьяна показала на оторванный рукав. – Андрей Петрович хотели… меня…стыд-то какой сказать даже! А Марья Алексеевна обещалась в Архангельское сослать, на поселение! Говорит, чтоб я там и сгинула…
-Что такое?! – На лбу Долгорукого вздулась багровая жила, по телу пробежала дрожь. – Этот мальчишка хотел тебя приневолить?! Тебя, мою лучшую крепостную??? А Марья-то?!
-Вот и я про то барин! Не будет мне житья! Не с вами, не без вас! Умру я от тоски… сгину….
-Ну, уж нет! – Петр Михайлович с силой ударил в деревянную стену. – Не бывать этому! Никогда!
-Ох, Петр Михайлович! Так ведь сживут они меня со свету! И вас…
-Так что же делать? – Долгорукий растерянно смотрел на Татьяну, нервно облизываясь. – Танюша?
-А может, - Татьяна обхватила руками лицо старого князя, блеклые тени сплотились над его головой, - нам вдвоем остаться? Без них? Только вдвоем, навсегда! Навсегда!
Пальцы Татьяны ласково чертили знаки по напрягшемуся телу Долгорукого, и то ли от движений этих, то ли от шепчущих теней над головой, глаза старого князя опустели, затянулись стеклянной зеленоватой дымкой, и он послушно произнес: -Только вдвоем… только мы… навсегда… да, только мы… Глядя, как нетвердой походкой идет Долгорукий к двери, Татьяна, не сдерживаясь больше, улыбалась. Улыбалась зловещей, победной и страшной улыбкою…
***
А за окном набрякшие сизым мертвецким цветом тучи пали на поля и земля Долгоруких…
 
 
22
 
С барышней Репниной стало еще хуже. Впав в беспамятство она более не приходила в себя, лежала в глубоком бреду и никого не узнавала. Доктор лишь разводил руками и скорбно качал головой. Княгиня Репнина сидела тихонько плакала, князь же мерил шагами комнату, сжимая и разжимая кулаки – словно готовясь к какой-то битве.
Тихонько отворилась дверь и в комнату зашла Сычиха. Доктор посмотрел на вошедшую с нескрываемым отвращением, в глазах княгини Репниной затеплилась надежда.
-Кто вы, милая? – тихонько произнесла она.
-Я пришла помочь, - лицо Сычихи было непроницаемым и лишь когда она взглянула на метавшуюся на постели Натали в ее глазах промелькнула на миг жалость. – Я пришла помочь вашей дочери. Но поможет не только время…
Доктор пробормотав себе что-то под нос стремительно вышел из комнаты, за ним последовали родители больной, оставив княжну наедине с ведьмой... Спустя какое-то время княгиня Репнина заглянула в комнату. Там было пусто, если не считать спавшей безмятежным сном Натали, шея которой была обвязана тонким лозовым ремешком. Княгиня удивленно огляделась, а потом подойдя к постели дочери, села, взяла ее за руку и приготовилась ждать.
Внизу раздались крики…
Татьяна пряталась за портьерой в кабинете. Подслушивая разговор между долгоруким и Марьей Алексеевной.
- Я отправил нарочного к Его Величеству с бумагами о разводе.
- О каком разводе, Петя? О чем ты, бога ради говоришь?
-О нашем, маша. О нашем!
-Как о нашем? Ты хорошо ли себя чувствуешь?
-Хватит, Маша! Я здоров!
-Но, как же это.. Петя? Ты меня бросаешь?! Как же это, Господи?! За что, Петя?
- Да по какому праву ты мне тут допросы учиняешь? – лицо Долгорукого налилось багровым цветом.
-По праву твоей жены! – Марья Алексеевна сделал шаг вперед и остановилась, глядя прямо в глаза мужа. – Вот по какому! Не дам я тебе развода! Не дам!
-Мне сам император жизнью обязан! Твоего позволенья мне не надо!
Долгорукая хотела что-то добавить, но в этот момент, не стучась, в кабинет вбежала Аглая с белым как полотно лицом.
-Петр Михайлович! Барыня! Там, там… Там Соня! – и, развернувшись, выбежала из комнаты.
Вслед за ней бросилась княгиня, а чуть погодя, словно бы неохотно и Петр Михайлович…
 
23
Сердце Татьяны переполнилось тревогой. Неужели Сонечку так быстро нашли?! и тут же тревога отступил, давая место мстительной радости – раз нашли, значит, нашли и кинжал! Вот барон-то теперича пожалеет о том, как с ней, Татьяной, обошелся! Месть сладким медом растекалась по жилам, дурманя голову и рисуя чудные картины в воображении: вот молодого Корфа в тюремной карете увозят в Сибирь, вот она Татьяна ставшая княгиней Долгорукой довольно смеется, глядя как вслед за тюремной каретой, уезд покидают Лиза и опозоренная разводом Марья Алексеевна.
Помечтав еще не много, Татьяна оправила повязку на руке и поспешила вниз.
На испуганные крики слуг сбежались, казалось все: внизу у подножья лестницы за спинами Долгоруких толпились дворовые, с верхнего этажа испуганно смотрели Лиза и княгиня Репнина.
Дверь распахнулась и в темном глухом проеме показалась высокая мужская фигура. На руках мужчина держал девушку. Глядя на безвольное тело, княгиня Долгорукая сдавленно закричала.
-Доктора! – Владимир Корф стремительно шагнул в осветленную гостиную. – Велите позвать доктора! Немедля! Она истекает кровью!
Тотчас поднялась суматоха: дворовые девки, с криками, начали бессмысленную беготню взад-вперед; Аглая побежала за доктором, отдыхавшем в гостевой комнате; княгиня бросилась к дочери, и лишь Петр Михайлович остался на месте. На лице его отражалась мучительная борьба: бессмысленное и равнодушное выражение сменялось вдруг гримасой ужаса, страшного беспокойства, а затем глаза снова покрывались мутной зеленоватой пленкой, и вот уже вновь Долгорукий выглядел как сторонний зритель. Татьяна вжалась в стену, глядя, как сбегает по ступенькам вниз доктор с кожаным чемоданчиком в руках. Чемоданчик легко задел князя по руке, но и этого оказалось довольно – долгорукий словно бы очнувшись. С криками: «Соня! Сонечка!» бросился к дочери.
-Уложите ее на диван! – командовал доктор. – Горячей воды! Бинтов! Свечей! И ради бога – скорее! Каждая минута на счету!
-Владимир! – княгиня с мольбой смотрела на барона. – Что с моей дочерью? Что вы с ней сделали??
-Я спас ее. – Ответил Корф сдержанно. – Она была в лесу. Упала в медвежью яму.
-Как это понимать? – князь силился сфокусировать взгляд на лице барона. – Как – в яму? Она что оступилась?
-Если и оступилась, то ей в этом помогли! - на лице Владимира не дрогнул и мускул. – Ее пытались убить. Вот этим.
С этими словами он вытащил из-за отворота сапога изящный кинжал с выпуклыми золотыми инициалами…
 
24
-Что это? – княгиня в ужасе смотрела на покрытое буро-красным лезвие. – Что вы хотите сказать, барон?
-Только то, - в голосе Владимира появились жесткие нотки. – Что вашу дочь хотели убить. Вот этим кинжалом!
Владимир хотел еще что-то добавить, но не успел. Сонечка глухо застонала и открыла глаза.
-Соня! – Марья Алексеевна кинулась к дочери. – Девочка моя!
-Княгиня! – доктор шагнул навстречу Долгорукой. – Я прошу вас всех уйти! Больной нужен покой! Иначе… - тут он замолчал, показав глазами на расползающееся поверх свежей повязки алое пятно.
-Прошу вас… – голос его звучал уже мягче, руки же тем временем меняли бинты.
Владимир понимающе кивнул и, нежно взяв княгиню под руку, вывел ее из комнаты.
-А где Андрей? И Петр Михайлович? – спросил барон у Долгорукой. – Мне надобно с ними переговорить.
-А-Андрей? – глухо переспросила княгиня. – Нет, я не знаю, не знаю…
Несмотря на всю неприязнь, испытываемую Владимиром к этой женщине, ему стало жаль ее. Он хотел, было сказать еще что-нибудь, но затем передумал. Ему срочно нужно было поговорить с Долгорукими…
***
У Татьяны болело все. Казалось, что боль из руки распространилась повсюду: страшно болела, словно разрываемая костями, спина, шею будто сжимали тиски, в глаза как -будто сыпанули песком. И всюду ее преследовал этот запах – запах тронутой тлением плоти, запах гнилья, запах смерти. Дрожа от боли и еле сдерживаемой злобы, смотрела она как доктор выходит из комнаты Сонечки и поднимается наверх, в спальню Натали. Быстро оглядевшись, она выскользнула из своего укрытия и подошла к двери. Все тихо. Неслышно отворив ее, она проскользнула внутрь. Там на диване в забытьи лежала та, которая одним лишь словом, одним лишь взглядом могла разрушить все то, к чему Татьяна так стремилась. Руки вдруг покрылись липким потом, под кожей засеменили десятки ножек - щупалец, в воздухе ощутимей запахло смертью. Татьяна приблизилась к княжне, с ненавистью глядя на юное лицо. Медленно протянула руку с изломанными желтыми ногтями - пальцы ощутили мягкий бархат ткани под пальцами. Не спеша, наслаждаясь каждым мгновением, Татьяна опустила подушку прямо на лицо Софьи Петровны Долгорукой и крепко прижала ее.
 
25.
Аглая вынула из печи новую порцию пирожков и чуть их не уронила на пол, застыв от неожиданности. Из темного угла на нее смотрела Сычиха, растиравшая в руках засохшие березовые почки и сушеные шляпки грибов.
-Ну, что смотришь? Аль не рада? – Сычиха продолжала неотрывно смотреть на кухарку. – Дело у меня к тебе есть…
-Сычиха? Ты как здесь очутилась? – Аглая со стуком поставила на стол противень. – По што пришла?
-Дела тут у вас нехорошие творятся, - Сычиха опустила глаза. – Страшные..
-Ты про Наталью Александровну? Али про … - тут Аглая понизила голос и шепотом, с опаской, произнесла. – Про лешака?
-Про лешака? – Сычиха замерла, напряженно глядя на кухарку.
-Ну да! Татьяну - то нашу лешак мучит! Покою не дает! А она сама не своя теперь от страха!
Сычиха разжала ладонь, не спеша всыпала лесное зелье в глиняную кружку и зашептала что-то Аглае на ухо…
А наверху, в своей спальне, на широкой кровати металась в страшном сне молодая княжна Репнина, шепча какие-то странные слова, плача и стеная: ей чудилось, что из стен выходят страшные ледяные фигуры, сквозь раскрытые окна доносилось странное неживое ржание и далекие звуки рога, а с потолка, расписанного в итальянском стиле, спускались три безликие, безумные тени; и, лишь нечаянно коснувшись плетеного шейного обруча, Натали успокаивалась…
 
 
 
 
26
Подушка уже почти накрыла обескровленное лицо юной княжны – та беспокойно дернулась, как вдруг отворилась дверь, и в кабинет стремительно вошел Владимир, и семенящий за ним дохтур.
-Татьяна? Что ты здесь делаешь? Доктор же велел не беспокоить Софью Петровну!
-Да, да! – доктор обеспокоено закивал в подтверждении слов. – Больная весьма слаба и нуждается в покое!
Рука вдруг начала дрожать – поначалу мелкой еле заметной дрожью, затем все сильнее и сильнее, покуда жесткие острые щупальца не обвились вокруг запястья, локтя и устремились вверх: выше, глубже, к сердцу, к голове. Чувствуя, что рука против воли все прижимает и прижимает подушку к лицу Сонечки, Татьяна не отводя глаз, с ужасом следила за подходящим все ближе и ближе бароном.
Тут Сонечка еле слышно застонала, ноги ее дернулись, и этого было достаточно: боль и чужая воля поутихли, и Татьяна еле успела незаметно сдвинуть подушку, когда Владимир, шагнув к постели, рывком оттолкнул ее.
-Я, барин, подушечку хотела поправить, чтобы Софье Петровне поудобнее было! – казалось, кто-то другой говорит за крепостную этим спокойным, чуть глуповатым голосом. – Проходила я мимо, дай, думаю, проведаю барышню. Захожу и глядь, подушка –то на пол упала, вот и решилась помочь нашей страдалице, а тут и вы подошли!
Выпалив все на одном дыхании, Татьяна испуганно переводила взгляд с барона на доктора и обратно, ожидая самого страшного. Владимира казалось, одолевали сомнения – он внимательно смотрел Татьяне в глаза, и от взгляда этих, таких пронзительных, серых и жестких глаза крепостную оставляли остатки самообладания. Еще секунда, и Татьяна бы скуля бросилась на колени, но тут вдруг в кабинет вбежала Аглая с испуганным побледневшим лицом
Барин Владимир Иваныч! Идемте! Беда там! Петр Михайлович…
 И как бы в подтверждении этих слов со второго этажа донесся душераздирающий, полный боли и страдания крик Натали…
 
 
27
Не раздумывая, Владимир опрометью бросился вон из комнаты. За ним, едва поспевая, побежал доктор. Татьяна, сделав шаг вперед, словно бы замешкалась - нетерпение от близости княжеского титула гнало ее вперед, но преградой этому была и Сонечка. Покуда была жива.
Руки нещадно заныли, в горле пересохло, в висках закололи тысячи игл, и Татьяна почудился знакомый шепот: «Не медли, не медли! Порааааа…». Она повернулась, чтобы завершить начатое, и глаза ее встретили ясный твердый взгляд княжны Долгорукой. Татьяна замерла – Сонечка не отводила взгляда от лица крепостной, и Татьяне казалось, что стены комнаты смыкаются, делаются все уже и уже, а из старинных шпалер уже появляются бездушные лики-маски. Комната наполнилась едким туманом, в клубах которого виднелись странные тени. Пламя свечей бешено заколебалось, леденящий вихрь пролетел по комнате и ….. исчез. Тьма сгустилась и отчетливей стала видна чья-то фигура - она отличалась от остальных, размеры ее казались гигантскими. Но более всего страшней был тот нечеловеческий холод, пронизывающий все вокруг. Холод страха, холод ужаса, холод смерти… Татьяна с усиливающей паникой смотрела на Это, ей казалось, что она различает глаза, следящие за ней – голубые, мерцающие далеким неземным светом. Трехглавые тени, высовывающиеся из-за плеча Татьяны, грозно шептали ей на ухо, понукали ее, но крепостная не могла сдвинуться с места. Нечто протянуло вперед руку (была ли это рука?!) и оцепенение, напавшее на Татьяну, мгновенно испарилось; ужас придал ей сил, и она опрометью кинулась из комнаты, позабыв обо всем. Едва лишь за ней захлопнулась дверь, как мрак расселся, тени пропали, а Сонечка тихонько вздохнув, погрузилась в сон…
А наверху, в гостевой спальне княгиня Репнина с ужасом смотрела на свою дочь. Натали металась по кровати, волосы взлохмаченными кудрями обрамляли ее лицо, которое лицо было необычайно бледно; глаза горели лихорадочным блеском, и казались громадными, а из-под обескровленных губ выглядывали острые, словно у ласки зубы. Девушка все пыталась сорвать с шеи плетеный оберег, но отдергивала руки, будто бы ее пальцы касались раскаленного металла. Сердце княгини разрывалось на части: она видела, что дочка задыхается от Сычихиного амулета, но и снять его, освободить девушку, она не могла…
 
-Будьте вы прокляты! – этим жутким голосом кричала не Натали, а то неведомое, что овладело ею. – Вы все! Вы убиваете меня!
Княгиня Репнина, уткнувшись в плечо мужа, горько рыдала и порывалась подойти к больной, но князь не отпускал ее, ласково, но сильно обнимая за плечи, украдкой смахивая подступившие слезы.
-Вы ненавидите меня! Все вы в этом ненавидят меня! Вы хотите, чтобы я умерла? О, да! Я вижу это по вашим глазам! Убийцы! Убийцы! Посмотрите на себя – вы все умираете! Ха-ха-ха! Вы умрет так же, как умираю я!
Внезапно тело Натали выгнулось дугой, сотрясаемое конвульсиями; она дико закричала, попыталась разодрать скрюченными пальцами горло, а потом… потом тяжко упала на постель и забылась глубоким сном.
Княгиня громко заплакала, бросилась к дочери и принялась целовать ее лицо.
-Пойдем, душенька, - князь ласково взял супругу под руку, и устало вздохнул. – Наташеньке надобен покой, она устала. Пойдем, пусть поспит.
Как бы в подтверждение его слов Натали легонько заворочалась в постели и по-детски прижала щеку ладошкой. И она не проснулась, когда снизу донесся выстрел…
***
Татьяне казалось, что тело ее распадается на части, но она старалась не замечать этого! Ведь ее мечта была совсем рядом! Надо лишь сделать шаг, протянуть руку и коснуться ее. Встреча с чем-то ужасным, с чем-то необъяснимым у постели Сонечки почти лишило ее сил , но крепостная держась за стену еле-еле передвигая ноги шла туда, где слышался голос князя Долгорукого ссорившегося с женой…
 
28
Сквозь неплотно притворенную дверь просматривалась половина комнаты: там, в центре, возле старинного - мореного дуба - стола разыгрывалась настоящая трагедия Владимир пытался удержать Андрея Долгорукого размахивающего пистолетом - тело молодого князя сотрясалось от конвульсинических припадков и неудержимой ярости Петра Михайловича же пытались удержать Аглая и княгиня.
-Пустите! Пустите! Как он посмел…! Я убью его! - Зрачки Андрея были подобны  маленькими точкам, в которых, казалось, плескалось целое море ненависти, по лбу катились крупные капли пота, из горла доносились тягучие хрипы. – Подлец!
От слов этих Петр Михайлович налился глубоким багровым цветом и, оттолкнув Аглаю, потянулся к лежащему на столе кинжалу в изящных инструктированных ножнах.
- Молокосос! Да как ты смеешь?! Своему отцу перечишь?! – Лицо Долгоруко выражало такую сильную ненависть, что Аглая, не сдержавшись, закричала.
-Господи, Петруша! Неужто ты поднимешь руку на своего сына? Опомнись! – Марья Алексеевна бросилась к мужу. – Не позволю!
-Я все равно женюсь на ней! И никто мне не помешает! – на губах Андрея выступила зеленоватая пена. – Но прежде я убью тебя!...
Договорить он не успел – кулак Владимира врезался ему прямо в подборок и молодой князь кулем свалился на пол. Не обращая внимания на Андрея, барон подскочил к Долгорукому и силой вырвал у того кинжал.
-Вот! – Корф с глухим стуком вложил оружие в ножны. – Этот кинжал был украден вечером у меня из кабинета! Сразу после того как у меня побывала ваша крепостная!
-Что?! – в наступившей тишине княгиня вдруг вся подобралась, как готовящаяся к защите питомцев рысь. – Отвечайте – кто был у вас? Ведь этим кинжалом пытались убить Соню!
-Убить Соню? – Долгорукий, казалось, вновь обрел рассудок. – Убить Соню?
-Да, вы не ослышались! – Владимир приблизился к князю. – Вчера…
Но договорить он не успел…
 
29
Страшная слабость сковала Татьянино тело. И боль. Такая страшная, такая невыносимо тяжелая, что казалось, каждая клеточка ее тела, каждая капелька крови распадается на миллионы частей, словно сгорая в страшной мучительной агонии. Не чувствуя почти ног – те словно чужые дрожали, подламывались будто бы под нечеловеческой тяжестью – она упорно двигалась к цели. К приоткрытой створке, за которой ее ждало избавление.
Она уже не думала о том, кто станет ее ступенькой в мир богатства, роскоши, власти – нет, это было неважно! С истекающей кровью Сонечкой она еще разберется – а может она сама кончиться как та, другая… Мысли об умирающей Натали словно бы добавили ей сил – злоба захлестнула ее с головой, ненависть подобно гнилому илу залепила ее горло, ноздри, глаза, уши.
Репнина… Избалованная, жадная, расчетливая, хитрая - отнявшая у нее Андрея! Разрушившая всю ее жизнь! Татьяна уже не помнила того, что молодой князь и думать забыл о своей нареченной, опоенный ядовитым болотным зельем. Забыла она и о том, что Андрей ей уже был не нужен – старый Петр Михайлович был готов ради нее избавиться от детей, от жены, от собственной гордости и достоинства… Нет, этого Татьяна уже не помнила..
Ей казалось, что бушевавшее в голове адское пламя яростно пожирает ее разум, стекая раскаленными потоками прямо в сердце, испепеляя все на своем пути. В груди тысячами искривленных шипов кололо сердце, а в животе шевелилось что-то склизкое, холодное, отвратительное, то, что вызывает тошноту одной лишь мыслью об этом. Словно тухлые рыбьи морды толкалось в чреве Нечто, напрасно ища выход.
Руки пульсировали жгучей, безумной болью – верно, такую боль испытывает заживо освежеванный зверь, истекающий кровью на охотничьей дыбе. Татьяна в ужасе взглянуло на них – и тихо завыла: кожа расползлась безобразными дырами, сквозь распадающиеся лохмотья - прорехи виднелись покрытые слизью и грязью желтоватые, изъеденные  маленькими белесыми червяками кости…
Сквозь глухую, окружившую ее пелену услышала она, как этот молодой и похотливый барон (о, да! Она видела, каким голодным взглядом смотрел он на нее во время их случайных встреч! Такой же голод видела она и в глазах его отца – тогда, душной летней ночью, возле господского амбара… ее снедало любопытство - сам старый Корф славящийся своим распутством и обхождением обратил на нее внимание! И хорошо, что она тогда осталась…), говорит о том, кто хотел убить эту маленькую, гадкую доносчицу. Этого нельзя было допустить!
Трехглавая тень вновь заглянуло ей в лицо, скользнула вокруг шеи и беззубо улыбаясь словно подтолкнула Татьяну в спину. Дверь распахнулась…
 
 
30
-Татьяна?! – первой опомнилась Марья Алексеевна. – Пошла вон! Не до тебя!
-Нет, постой Татьяна! Это и тебя касается! Не уходи! – глаза  Петр Михайлович победоносно сверкнули. – Постой, пусть знают…
-Вот именно! – Владимир резко перебил старого князя. – Это касается и ее! Вы спрашивали – кто был у меня в тот вечер? Кто хотел убить вашу дочь?! Так вот, слушайте – ваша крепостная явилась тогда ко мне якобы с поручением! А после ее ухода у меня из кабинета пропал вот этот вот кинжал, который позже нашел возле вашей умирающей дочери!
- Да как ты смеешь…? Ты – молокосос? – Петр Михайлович вмиг утратил спокойствие. - Может, это ты на Соню руку поднял? Может, надругаться над ней хотел? А она воспротивилась??
- Опомнитесь князь! Вы верно не в себе!
-Ты! Все ты! – продолжал кричать Петр Михайлович. – Убийца! Душегуб! Доченьку мою умертвить хотел! А в злодействе Танюшу обвиняешь! Она же и мухи не обидит!
-Татьяна?! – голос Аглаи наполненный страхом прервал их. – Татьяна, что с тобой?!
Тут только все обратили внимание на крепостную…
Татьяна бледная, со свалявшимися от пота и грязи волосами, с покрытыми жуткими нарывами щеками, с безумным взором протягивала руки к князю и тихо что-то говорила, облизывая потрескавшиеся красные губы. И этот ярко-алый рот на обезобразившемся лице, запах тления и смерти и протянутые руки с обнажившим костями были словно бы олицетворением мрачной Девы с косой, будто сошедшей со средневековых полотен.
-Барин! Князюшка! Оговорить меня хотят! – Татьяна, пошатываясь, шла к Долгорукому. - Разлучить нас! А ты не верь им! Не верь! Не я это!
-Ты что себе позволяешь, дура?! - Марья Алексеевна брезгливо прикрыла нос ладонью.– Ты что несешь? Отвечай – ты зачем кинжал украла мерзавка? Ты Соню убить хотела?
-Не смей с ней так говорить! – Долгорукий замахнулся на жену. – Она теперь здесь хозяйкою станет!
-Как хозяйкой? Эта? Чернавка? Да ты никак тоже умом тронулся, Петруша! – и, закинув голову назад, княгиня язвительно засмеялась. – Татьяна – хозяйкой!
От слов этих, от язвительного тона Долгорукой крепостная вмиг утратила всю свою внешнюю покорность и, визжа, с яростью набросилась на Марью Алексеевну. Но путь ей внезапно преградил Корф, ухватив Татьяну за грязное изорванное платья – ткань затрещала, поползла в швах и из потайного кармана на пол выпали золотые часы и что круглое матово сверкающее.
Княгиня быстро нагнулась и подобрала упавшие на пол вещицы. Лицо ее побледнело, глаза расширились и, вытянув вперед руку, она произнесла:
-Боже мой… Это же моя брошь! Моя пропавшая брошь!
-И мои часы! – резко бросил барон. – Теперь, надеюсь, вы убедились, что она воровка и убийца?
-Как же это, Таня? Как же это? – потрясенно вторила Аглая. – Выходит, Грушенька правду говорила?! Неужто злодейство такое тут свершилось, и безвинную душу погубили?! Грех-то какой!
-Мое! Отдайте! Мое! – визжала Татьяна, пытаясь вырваться из крепких рук Владимира. – Воры! Отдайте! Верните!
- Отпустите ее! – Петр Михайлович с силой ударил Корфа. – Не смей дотрагиваться до нее, подлец!
Владимир со стоном согнулся, и Татьяна,  воспользовавшись этим, вырвалась и в мгновенье ока оказалась возле княгини.
-Отдай! – обезумевшая крепостная замахнулась вырванным у Владимира кинжалом. - Это мое! Мое! Все здесь мое! Я теперь тут хозяйка, а вы все – рабами моими станете! Ненавижу!
В туже секунду рукав Долгорукой окрасился красным, а сама она, громко вскрикнув, выронила брошь с часами и начала тихонько оседать, и Аглая едва успела подхватить ее под руки. Татьяна же, довольно урча и бормоча себе под нос проклятья, прижала свои сокровища к груди и со злобой смотрела на окруживших ее людей…
 
31
Внезапно комнату залил жуткий,  мертвенно-голубой свет. Сияние исходило отовсюду: из потолка, из пола, из стен, и даже из нарисованных глаз фамильных портретов, что украшали комнату, струился свет. И в этом неживом сиянии вдруг что-то всколыхнулось, задрожало и, словно повинуясь чьей - то воле медленно распахнулись двери, и синее сияние окутало две девичьи фигурки. Они будто плыли по воздуху – одна поддерживала другую, и от них веяло такой силой, такой неумолимостью, что кровь замирала в жилах.
-Нет! Не-е-е-е-ет! – страшно закричала Татьяна. – Этого не может быть! Вы же мертвые! Вы обе мертвы! Я знаю! Я точно знаю, что вы умерли!
-Ты, - крепостная вытянула костлявый распухший палец с желтым пористым ногтем в сторону фигурки постарше – ты, ведь отравилась! А ты, - указала она на вторую – тебя насмерть зарезали! Насмерть! Вы умерли!
-Откуда тебе знать? – зазвенел голос одной из фигур. – Откуда? Лгунья!
- Лгунья? Нет, я знаю точно! Кому как не мне знать? – тут Татьяна залилась безумным смехом. – Это ведь я вас убила! Как же мне не знать-то?!
-Убийца… -еле слышно прошелестел голос второй. – Ты хотела нас убить, но тебе не удалось!
Тут из-за спины Татьяны с гневным криком вырвались крылатые тени: с их призрачных клыков стекала пена, пустые глазницы мерцали зеленью, а от призрачных тел исходил невыносимый смрад. Горгульи в бешенстве заметались по комнате, на миг приковав к себе всеобщее внимание.
-Не умерли? – раздался хриплый голос Татьяны. – Так умрите сейчас!
При этих словах в ее руках, словно по волшебству очутился пистолет. И тут время будто замедлило свой бег: палец Татьяны медленно коснулся курка, пистолет дернулся, выпуская смертоносную пулю, и она медленно устремилась к девушкам, как вдруг на ее пути встал Петр Михайлович. Неспешно, словно в растаявшее масло, маленький комочек свинца вошел в грудь старого князя. Долгорукий пошатнулся, поднял руку словно отгоняя что-то и медленно начал падать. В то же мгновение в доме что-то громыхнуло с такой силой, что даже задребезжали стекла. И все вернулось.
-Петя-я-я-я! – бросилась к мужу княгиня. – Петенька, милый, что с тобой?
-Я умираю, Маша… - голос старого князя был еле слышен, мертвая бледность залила его щеки, а легкое касание смерти стерло с его лица все черты безумия минувших дней. – Я умираю…
-Простите меня… – с усилием выговорил он. – Простите меня все… Я не хотел…
При этих словах на губах Долгорукого появились кровавые пузыри, он с грустью взглянул в лицо жены, затем по его телу волной пробежала легкая дрожь и он умер…
-Он ведь не умер? Он только притворился! – Татьяна вдруг заулыбалась, обводя безумным взором потрясенных людей. - Он так шутит! Он ведь обещал мне!
В глубине дома что громыхнуло, с треском обвалилось, и в приоткрытую дверь повалил густой дым.
-Пожар! Батюшки-светы, горим! – Донеслись встревоженные голоса. – Горим!
 
 
32
Где-то на улице раздался истошный бабий вопль, сменившийся колокольным звоном. Лет двадцать назад, когда в имении случился пожар старый князь повелел установить башню –звонницу, дабы в случае беды, можно было оповестить или же созвать на помощь соседей…
Оконное стекло вдруг выгнулось странным мятым пузырем и разлетелось на куски. Подхваченные зимним ветром в комнату ворвались языки пламени.
-К окну! – Корф первым пришел в себя - Все к окну! Прыгайте!
Аглая вдруг кинулась к барышням и начала их тормошить:
-Пойдемте же барышни пойдемте!
Девушки, ослабевшие от всего произошедшего, попытались подняться, но не смогли. Владимир, заметив это, пробормотал сквозь стиснутые зубы проклятье и бросился к ним.
-Не подходи! – крик Татьяны, казалось, заглушил все звуки. – Не подходи!
Не обращая внимания на нее, барон попытался было подхватить на руки княжну Долгорукую, но не успел. В клубах сизого дыма, наполнивших комнату, отчетливо прозвучал пистолетный выстрел. Владимир со стоном схватился за плечо: рукав мгновенно отяжелел, набряк густой, темной кровью.
-Пистолет! – процедил Корф сквозь стиснутые зубы. – Этот чертов английский пистолет! Проклятье! Он же говорил, что продал его!
 
Летучие, страшные тени хищно вдруг раскинули рваные руки-крылья и с громким шипением метнулись к барону. «Наш! Он тоже будет наш! Наш-ш-ш-ш!»
Их горящие, словно адовы уголья глаза притягивали, затягивали и топили сознание Владимира в мутной и страшной пустоте., словно пожирая его душу. Он уже не чувствовал надвигающегося пламени, не ощущал жара, не видел оскаленных морд со стекающими с клыков хлопьями пены… не видел он как Натали, с мертвенно-бледным лицом вдруг зашевелилась на полу, подле Сонечки, и попыталась встать.
А в углу тихо, безумно смеялась Татьяна, играя маленькой брошью… с опухших пальцев истлевшими лохмотьями свисала зеленоватая кожа, голова казалось, усохла и сморщилась, беззубый рот ввалился, нос крючковатой дугой навис над подбородком. Рваный сарафан натянулся на раздувшемся, отекшем теле, облепив его словно вторая кожа, под которой, извиваясь и перекатываясь упругими комьями что –то двигалось…
Натали казалось, что она падает в глубокий, черный и гнилой колодец. Голова кружилась, в горле и груди нещадно жгло – то ли от подступающего пламени, то ли от бушующего внутри нее самой жара. Мысли путались, но среди всего этого хаоса ей чудился, слабый еле слышный голос Андрея: «Наташенька, милая… ты должна встать, ты должна спасти Владимира! Наташа…». Голос словно вел ее сквозь заполонивший комнату дым. Звал, упрашивал, приказывал и снова звал. Сделав пару шагов Натали упала – словно налитые свинцом ноги ей отказали, и она поползла. Медленно, через силу, через разрывающую и тело и голову боль, сквозь плотную завесу едкого дыма - она ползла, закусив губы, сдерживая стон, ползла, теряя сознание… Собрав оставшиеся силы, пошатываясь от слабости она приподнялась и, встав на колени, расплела тонкий, сплетенный из лозы ремешок, обвивающий ее шею.
В ту же секунду призрачные горгульи обернулись и, разверзнув свои ужасающие пасти с диким, разрывающим уши визгом устремились к княжне. Воздух наполнился едким запахом серы…
 Приоткрывший глаза Владимир видел, как Натали последним усилием воли захлестнула на шеи Татьяны ведовскую Сычихину лозу, видел, как горгульи, словно ударившись о невидимую стену, застыли в воздухе, отчаянно воя, и хлопая перепончатыми крыльями, видел, как княжна Репнина падает без чувств к ногам извивающейся в судорогах крепостной, видел, как комнату вдруг залил мертвый синий свет…
 
33
Тонкий, полный невыносимой не то грусти, не то боли звук свирели, словно невидимой пеленой окутал всех, зачаровывая странной своей силой, будто сплетая незримой нитью и сон и явь. Цыганской дудочке вторил завораживающий женский голос, то набирающий силу, то затихающий под гулкие удары колдовского бубна. Звуки, сливаясь с дыханием, с биением сердец, творили древнюю песню Жизни и Смерти. И не слушать ее было нельзя…
Страшные крылатые тени метались, напрасно пытаясь прорваться сквозь отделяющую  их от Татьяны невидимую преграду, беззвучно разевая уродливые пасти со свисающими ядовитыми жалами.
А песня звучала все громче, все отчетливее. Едва лишь зазвучал охотничий рог Короля-призрака, как по полу, по резной мебели, а затем по стенам и потолку зазмеились искрящиеся ручейки, разрастаясь сверкающими ледяными узорами. Ледяная крошка, закружившись зимним ненастным вихрем, осыпала всех и вся студеными иголками. И там, где оседала эта морозная пыль, тотчас же возникали причудливые знаки, сверкающие и слепящие глаза миллионами холодных и прекрасных граней. Неведомые узоры хищными щупальцами разбегались повсюду, сплетаясь и распадаясь, образуя странное, ведовское зерцало, чья гладкая кобальтовая поверхность мерцала таинственным светом.
Татьяна вдруг истошно закричала, пытаясь избавиться от колдовского ошейника.
В ту же секунду яркий синий луч света ударил из зеркала в стену. И стена, застонав, раскрылась под властной поступью Стражей…
 
 
Эпилог
 
-Что ж потом было? – голос странницы был еле слышен.
-А потом битва промеж ними была, Стражами этими да Диким Гоном. Мертвый король, то за ней, за Татьяной прискакал, да отдавать не хотел. А Стражам без души этой возвращаться никак нельзя. – Аглая помолчала немного и добавила – Кабы знать, что этим все обернется…
- Здорова ли ты милая? – спросила с заботою  странница –богомолка - Гляжу, лица на тебе нет! Уж не хворь ли какая тебя мучит?
- Это все метель… Да мысли горькие. Если бы меня тогда барон не вытолкал в окошко, а потом на дворе не придержал, может, сумела бы я и княжича спасти?
-Что же сталось?
- Да как погань эта стала Татьяну изнутри рвать – Аглая шибко перекрестилась - Владимир Иваныч барышень подхватил на руки, да в окно и выпрыгнул. Потом воротился за княгиней и княжичем. Я –то все старалась князя-батюшку вытащит – негоже ему было там лежать… Одному… не могла я его там оставить…
Аглая смахнула подступившие слезы и продолжила:
- Как барин-то в третий раз воротился - не помню. Люди сказывают, что думали мертвая я совсем, не хотели пускать его, а он обратно полез. Да вытащил меня. А Петра Михайлыча не сумел…
-А что княжич-то?
- В огонь он, сердешный, бросился… За Татьяною своей… Кричал, что зовет она его. Барин пускать его не хотел, да ослаб уже и не удержал. А из дому того Андрей Петрович уже не вернулся – полыхнуло там синим да белым, громыхнуло, крыша и обвалилась. Погребла под собою и Петра Михайлыча, и Андрея Петровича и Татьяну эту. Ты помолись за них, голубушка, как на святую землю ступишь…
- Помолюсь, помолюсь милая.
 - И за здравие Владимира Иваныча все непременно помолись! Как бы не он, все бы умерли! А он сердешный, с тех самых пор сам не свой стал – головою побелел, да молчалив стал не в меру. Верно, с диаволом в том доме встретился, но живым уйти сумел. Он нас и приютил после пожару, да потом и на Софье Петровне женился. С тех пор и живем мы тут.
- А скажи-ка мне, Аглаюшка, что за пепелище в лесу видала я?
-Пепелище? – Аглая вновь перекрестилась – Нехорошее это место. Там ведь избушка Сычихина была, да сгорела она в ту же ночь, что и имение наше. С Сычихой ли, без нее – не ведаю. Только вот никто ведьму более не видел – как сквозь землю провалилась. Правда, егерь наш, Фрол Максимыч сказывал, что встретил раз под Рождество Стражей. А с ними женщину темноволосую. Только та молодая была…
-И вот еще что. Когда мы в поместье Корфов той ночью ехали, в лесу младенца нашли. Девочку. Княгиня ее и взяла на воспитание. С тех пор и живет она тут, почитай уже семь лет. Аннушкой назвали. Только вот неспокойно мне с нею, да и другим тоже. Хоть и мила, да приветлива и душою вроде ласкова – а сердце все равно вздрагивает, как она рядом…
Что ответила странница, девочка уже не услышала. Притаившись на полатях, она недобро смотрела, как старая крепостная вдруг схватилась за грудь и осела на пол. Вокруг засуетились чернавки, забегали слуги, и девочка довольно улыбнувшись, тихонько уползла и притаилась в дальнем и темном углу. Там, где под грудой тряпок лежала маленькая кукла с фарфоровым личиком. Такая же, как та, что пропала неделю назад у дочери Софьи Петровны и Владимира Иваныча…

Форум "Бедная Настя"