Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Зимняя ночь". Автор - Jina Klelia.

Название: Зимняя ночь
Автор: Jina_Klelia
Фэндом: БН
Рейтинг: G
Жанр: настроение
Пейринг: классический


На озаренный потолок
Ложились тени,
Скрещенья рук, скрещенья ног,
Судьбы скрещенья.
Борис Пастернак

… Снег заметает тревогою.
Просто колдует зима.
Может, чужими дорогами
Мы и ушли в никуда?
J_K


- Я не хочу, чтобы она погасла.
- Это неизбежно. Воск оплывет. И все закончится.
- Я не хочу, чтобы она погасла. Потому что она – любовь.

1
Метель разыгралась не на шутку. Ревела. Стонала. Молила. О чем можно молить? И для чего так жалобно? Кто ответит на эту мольбу?
Барон Владимир Корф упорно смотрел в одну точку – прямо перед собой. Она уехала. Все кончено. Даже не начавшись. Да он и не верил никогда, что что-то может начаться. Бахвалился, но ни на мгновение не позволял себе заглянуть куда-то глубже – в ее глаза. Или в себя. Бежал от правды, как от огня. Слышать не хотел. Знать не хотел. Надеялся. И вот теперь сидел и смотрел в пустоту, в пространство – в себя.
Она уехала. Почему-то совсем не больно. Просто боль потеряла смысл. Нелепым казалось все – прежняя ненависть, которой не было в действительности, попытки завоевать ее сердце, которое никогда ему не принадлежало, дуэль, в которой он не был бы победителем. Ненужными, не поддающимися объяснению оставались три эпизода – ночь, когда она пришла к нему, пистолет в ее руках у его груди и ее взгляд на прощание. Не много ли совпадений? Что это было? Для чего? Но даже это уже не волновало. Он просто не хотел чувствовать. Он просто не хотел быть.
Она уехала. Просто села в сани. Была укутана заботливыми руками его лучшего друга в теплую шубу. А потом исчезла в этой метели, разыгравшейся еще с утра. Исчезла навсегда. Как и звук смолкнувших клавиш пианино в гостиной. Как ее голос, еще недавно раздававшийся в доме. Ее комнату он запер на ключ, с тем, чтобы не открывать никогда. Пусть будет, как есть. Покроется пылью. Сойдет на нет запах. И тот, кто когда-то войдет в эту дверь, никогда не узнает… Ничего не узнает.
Она уехала.
Что же ты воешь так? Сил нет.
- Здравствуй, Володя, - длинная тень отлепилась от двери, скользнула по стене и приблизилась к столу. Высокий тонкий стан, черное платье, бледное лицо, коротко стриженые волосы. Глаза с отражением пламени свеч. Глаза безумные. Глаза колдовские. Ведьминские. Глаза любящие.
- Что тебе надо? – он не узнал своего голоса. Так, словно говорил другой человек – много старше.
Она не ответила. Подошла близко-близко. Наклонилась и обняла за плечи. Как когда-то тетушка Надин обнимала маленького мальчика Володю, разбившего коленки в кровь. Воспоминания нахлынули метелью, сбивающей с ног. Порывами ветра, обдающего самую душу. Но почему-то становилось теплее. Почему-то становилось капельку легче.
- Несчастливый ты, - тихо сказала Сычиха.
- Это теперь все равно… - отмахнулся Владимир с горькой усмешкой, - даже поминать незачем. Вымыть пол, и будет довольно.
Ведьма вздрогнула, но ничего не сказала, поглаживала его по голове и молчала.
- Я все ищу, когда все испортилось окончательно. Ведь не теперь. Когда мы перешли черту?
Огни в черных глазах заплясали ярче. Свеча разгоралась. Огонь поглощал их. Кажется, не было ничего, кроме него, ведьмы и ведьминского пламени.
- Свечи красиво горят.
Он вздрогнул.
- Ты права. Свечи горят. И сжигают. Бумаги. Вот тогда, наверное… тогда.
Тогда он держал в руках судьбу своей невольницы. Сам толком не понимая, что еще больший невольник, чем она. Тогда он сходил с ума от злости и ревности. Тогда он сжег не ее – свою жизнь.
- Ну, будет, будет, - шепнула Сычиха, - это пройдет. Все в жизни проходит.
Владимир перевел едва ли ясный взгляд на тетушку.
- Я люблю ее, - признался зачем-то он.
- И она тебя.
Горькая усмешка тронула губы.
- Ни черта ты не ведьма.
Ведьма засмеялась. Смех ее раздавался звоном в ушах, перекрикивая шум метели за окном. В глазах заплясали языки пламени – в черных глазах или в серых глазах? Ему казалось, он сходит с ума. А потом что-то кольнуло в боку. Потянулся к карману жилета. И так глупо, так просто нашел медальон отца с миниатюрой Надин.
- Мне следовало похоронить его с ним, - зачем-то сказал он, протягивая медальон колдунье.
- Он возле Веры. Зачем ему эта безделушка? – словно о чем-то большем, чем просто медальон, сказала Сычиха, почти отмахнувшись, но при этом жадно вглядываясь в блестящий предмет в руках Корфа. – Все правильно. Все на месте. К чему теперь менять порядок вещей? Мы все совершаем ошибки. Мои были не ужаснее, чем его или твои.
- Возьми его себе.
- Нет. Пусть у тебя будет.
Коснулась крошечной (совсем тетушкиной) ладошкой его руки, заставляя сжать медальон в кулаке. А ему становилось все теплее, так словно бы и не было метели, словно бы все пределы не заметал белый-белый, словно похоронный саван, снег. И вот он вновь маленький мальчик, плачущий у двери своей матери. И тетушка Надин прижимает его к себе, баюкая, успокаивая, заставляя смириться. А вокруг горят свечи – много-много огоньков, отражающихся в глазах. Он знал, что мать умерла. Но уже не мог оттолкнуть единственного человека, остававшегося добрым к нему – неизменно и навсегда.
Он проснулся от того, что ветер ворвался в кабинет. От порыва ветра распахнулось окно. Холод ударил по коже. Но странно – метели не было. Спокойное, по-злому жизнерадостное, светило солнце. Светило и не грело. Снег серебрился, переливался миллионами звезд. Снег был тоже злой, колючий. И до боли белый. Покрывал дороги, деревья, лежал шапками на домах. Владимир стоял у окна, из которого так и несло холодом, и не хотел его закрывать. Он вдруг понял, что пережил эту ночь. Сил хватило. Жизни – хватило. Он не сошел с ума, не бросился во все тяжкие. Он пережил.
- Барин! – шумно в кабинет влетел Григорий – здоровенный детина вечно слонялся по дому без дела, но иногда находил приключения. – Барин, что же вы!
Бросился к окну. То ли закрывать собирался, то ли барона собой прикрыть.
- Полно, Григорий, полно, - с улыбкой проговорил Владимир, глядя на холопа. И удивился – улыбается. Удивительно было теперь улыбаться.
На столе поблескивал медальон – солнечные лучи коснулись и его. Владимир, не спеша приблизился к нему. Взял в руки. Улыбнулся. Все совершают ошибки. Все. Всегда. Открыл медальон и судорожно перевел дыхание. С портрета на него укоризненно взирали дерзкие синие глаза на хорошеньком еще почти детском личике.

2
Иногда чары имеют свойство быстро развеиваться. Иногда волшебство не вечно. И только подлинное остается навсегда. Когда в хорошо натопленной гостиной размеренно тикают часы, а в груди не клокочет ни ревность, ни ярость, разум тоже проясняется.
- Подумай сам, - наставлял Оболенский, - в обществе никто не знает, что она была крепостной. Это правда. Но мы все равно никогда не сможем жить спокойно. Если кто из Двугорского уезда объявится, все всплывет наружу. И тогда, считай, все пропало – раскроется твоя тайна. Бог мне свидетель – я люблю эту девочку. Она славная. Я могу понять твое чувство. И оно прекрасно, Миша! Я бы не желал тебе лучшей жены. Но в этих обстоятельствах… Подумай, что будет с твоими родителями!
- Все решено! – перечил князь Михаил. – Мы через столь многое прошли вместе, я никогда не оставлю ее!
Михаил Репнин очень хорошо помнил тот день, когда они с Анной уезжали из поместья Владимира Корфа. Он чувствовал себя… нет, не победителем. В той дуэли не было победителей. Просто Анна осталась с ним. Просто она стала свободна. И сладостное предвкушение грядущего наполняло все его существо. В тот же день он велел заложить сани и отправляться в Петербург. Прощание с Владимиром было сдержанным, даже скомканным. Корф словно бы желал поскорее их выпроводить, и, черт подери, Михаил понимал его. Лишь на мгновение он заметил задержавшуюся ладонь Анны в руке лучшего друга. Но Корф выпустил эту ладонь и отошел на почтительное расстояние. И Репнин увез ее – как трофей. Не победителем, но с трофеем. В Петербурге он поселил Анну у своего дядюшки, господина Оболенского. Чтобы соблюсти приличия, туда же переехала и Натали. Но беда была в том, что и здесь им приходилось играть спектакль, когда-то начатый Иваном Ивановичем. Преисполненный решимости как можно скорее жениться, Миша отписал родителям, не выдавая тайны своей будущей супруги. Ему казалось, что все непременно устроится. О карьере актрисы для Анны в таких обстоятельствах не могло идти и речи – довольно того скандала, на грани которого они находились. Впрочем, она, кажется, даже не особенно задумывалась над этим. Хотя постоянно думала о чем-то ином. О чем? Миша и сам бы хотел знать, но она упорно молчала. Бродила по комнатам, как неприкаянная. С книгой, с вышиванием. Но никогда не прикасалась к роялю, никогда не пела. Лишь иногда он чувствовал на себе ее пристальные взгляды, когда она думала, что он не видит. Взгляды, вынимавшие из него душу – словно бы пыталась понять, не совершила ли она ошибку. Словно раз за разом задавала себе вопрос: тот?
Он сделался больным. Невыносимо больным. Ни любви не чувствовал, ни нежности. Сумасшедший декабрь. Превратил его в тень от самого себя. Когда Анна обнимала его своими длинными тонкими руками, он начинал чувствовать холод. Когда он тянулся к ней, чтобы коснуться губ, она вздрагивала, но давала себя целовать. А потом она рассказала о ночи перед дуэлью, и он окончательно лишился покоя. Нет, не ревность. Нет, не обида. Просто что-то в нем необратимо исчезло – что-то такое хрупкое, что-то такое важное.
- Ты не будешь счастлив с ней, - ласково шептала сестра, когда они оставались наедине, - она чудесная, она умна, добра и красива, но… Господи, знать бы, как объяснить. Не твоя она. Словно заколдованная. И ты не ее.
- Расколдую, - в шутку отмахивался Михаил, а Наташа лишь грустно качала головой.
Но слова эти запали ему в душу. Теперь уже он подолгу смотрел на Анну. До свадьбы оставалось все меньше времени – они решили обвенчаться сразу после Рождества. Смотрел и думал: та?
А потом Анна сама подошла и спросила:
- Неужели вы все еще хотите жениться, Миша?
Сердце пропустило удар и сжалось от боли и предчувствия.
- Хочу.
- Потому что вы любите меня? Или потому что пытаетесь кому-то доказать, что женитесь на бывшей крепостной? Кому? Себе, мне, свету или… Или Владимиру Корфу?
- Анна, - выдохнул Михаил, - Анечка…
Они говорили весь вечер – как никогда не говорили раньше. И о том чувстве надежды, которое она испытала, познакомившись с ним. И об очаровании загадки, которую он пытался разгадать. И о том, самом трудном – сцене с крепостной на снегу и обиженным молодым князем, который не подал ей руки. В ее сердце теперь уже не было боли. В его – все еще тлело чувство вины. Они говорили и о дуэли, и о пистолете у груди Корфа, и о той эйфории, которую испытали, когда все так неожиданно быстро разрешилось.
- Господи, если бы мы не решили ехать без промедления, если бы задержались на день хотя бы… Немного – и закрались бы сомнения, мы бы поняли что-то важное, - тихо говорила она, - ведь я так верила, что люблю вас.
- Но не любили?
- Любила. Но не в ночь, перед дуэлью.
Михаил улыбнулся почти с облегчением.
- В таком случае, это не было предательством, - в шутку сказал он.
- На другой день я сделала хуже. Предала себя.
В ту ночь Михаилу снился странный и очень яркий сон. Странный, каких не было прежде. Женская тень среди свечей металась в танце – соблазняющем, горячем, сводящем с ума. Таком танце, каких он не видел в своей жизни. Не в воздухе, нет – в нем самом раздавался такой дивный, томный и жаркий гитарный перебор. Пламя вспыхнуло ярко – до рези в глазах. И тень обрела человеческий облик – черные волосы, разлетающиеся в отчаянном движении с каждым резким поворотом головы, уголья-глаза, прожигающие в нем самом дыру, влажные приоткрытые в улыбке губы, то ли поющие, то ли умоляющие. Пышная цветастая юбка и громко и задорно звеневшие браслеты. Она была все ближе и ближе, беги – не беги… настигнет. Заставит замереть в своем объятии, отравит прикосновением. А потом прошепчет на ухо, почти касаясь кожи языком: «Ты знаешь, что такое свобода?»
Он так и проснулся – в угаре, жаждущий той страсти почти до изнеможения. Но, господи, как жить дальше?

3
Сны делают нас беззащитными перед самими собой. Над ними нет власти. Впрочем, быть может, даже власть над собственной судьбой – это тоже иллюзия? Кому это знать, как не бывшей крепостной?
Все эти дни Анна чувствовала себя нездоровой. Закрывала глаза и видела серый взгляд, пронзающий самое сердце. Что-то в ней было не так. Будто не здесь, не в Петербурге, не у Оболенских – часть сердца, часть души остались в прошлом. На том пороге под снегом, где Владимир Корф выпустил ее руку и позволил уйти в метель. Сны вновь и вновь раз за разом переносили ее в тот день, когда Миша усадил ее в коляску, а она не чувствовала в себе сил противиться судьбе. Судьба? Господи, как Анна была счастлива в тот день. Владимир отпустил ее. Отдал вольную и дал право решать самой. И она решила ехать с князем Репниным, не сомневаясь – ни минуты не сомневалась в выборе. До того момента, на пороге. Но ведь ничего не изменилось. Совсем ничего. Она любила Михаила. Не Корфа. Не Корфа. Не Корфа.
Но была ночь, и она стояла у двери в комнату своего мучителя. И задавая себе тысячу вопросов, сделала то, что не хотела – вошла. И был день, когда она держала пистолет у его груди и задавала себе единственный вопрос – но на курок не нажала, хотя… хотела? И был этот прощальный серый взгляд, который преследовал ее теперь каждое мгновение.
- Вы уверены, Анна? – спрашивала Наташа, глядя на Анну, примеряющую привезенное модисткой платье к венчанию. – Вы понимаете, какая жизнь предстоит вам обоим?
Анна замирала, глядя в зеркало. И в нем ей мерещилась какая-то совсем другая женщина – не Анна Платонова. Какая-то невозможная красавица, каких она видела на вечерах у Оболенского всю последнюю неделю. Михаил представлял ее всем и каждому, как свою будущую супругу, родственницу каких-то Платоновых из Оренбурга и талантливую певицу. Имя барона Корфа старательно обходил, даже не упоминая о том, что тот вырастил ее – боялся, что за этим потянется нить к Двугорскому уезду и всему тому прошлому. А Анна внутренне вздрагивала каждый раз, когда он лгал. Убеждала себя, что это самое разумное. И понимала, что не хочет, не может дальше жить во лжи. Даже ради князя Репнина.
«Что я делаю?» - спрашивала она у отражения. Спрашивала и боялась в зеркале найти ответ. Потому что он был очевиден, а она не хотела… Господи, как сильно она не хотела осознавать, что совершила ошибку! Но при этом теперь уже была уверена – не быть ей княгиней. Не судьба.
Он приснился ей снова. Все так же угрюмо смотрел на нее у порога. Все так же выпускал ее ладонь из руки. А она падала на снег и молила не отпускать ее. Все смешалось. И это ему она почти кричала:
«Я все такая же Анна!»
А он смотрел на нее недоуменно своими холодными, будто затянутыми льдом, глазами, в которых отражалась она сама, и, наконец, поднимал со снега, уносил в комнату, где горели сотни свеч – где согревались они не пламенем камина, а друг другом. И была в том какая-то необратимость. Какая-то обреченность. И опаляемый жаром прикосновений восторг.
«Зачем ты велел уйти?»
«Ты меня не любила»
«Я просто ничего не знала»
Все смешивалось. Все скрещивалось. Все становилось значимым.
Утром Анна, наконец, решилась и поговорила с князем Репниным. И в тот же день отправилась в Двугорский уезд. Домой. К обеду снова разбушевалась метель. А она была неожиданно спокойной, умиротворенной и смирившейся. Только куталась в салоп и твердила всю дорогу: к тебе, к тебе, к тебе.

4
Когда она приехала, его не было в доме.
«Барин на охоте!» - почти ворчливо сказал Никита.
И она стала ждать. Ждать и молиться. За окном царила метель. И нужно было быть сумасшедшим или Владимиром Корфом, чтобы уйти в такую погоду, да еще и без сопровождения.
Он вернулся только к ночи. Уставший. Холодный. Злой. Едва нашедший дорогу до дому. К этому часу Анна, совершенно измаявшись, накинула салоп на плечи, и пошла на крыльцо, будто чувствуя… нет, зная, что он где-то там, в этой беспощадной седой снежной мгле. Полина угрюмо качала головой, глядя ей вслед. Варя тщетно пыталась удержать в доме, вздыхая: «Сердечная ты моя». Но Анна стояла на том крыльце, где они попрощались, и никакая сила не могла бы сдвинуть ее с места. Если эта сила – не Владимир Корф.
И вот Владимир глядел на нее и не верил себе самому. Что ей делать здесь, когда через три дня должна быть ее свадьба? Но вопреки всем законам здравого смысла, она стояла, освещенная светом, льющимся из окон – единственный свет в его жизни. И почему-то он понял и принял все, без колебаний и долгих сомнений. Ведь как просто было – она здесь. Она вернулась. К нему. Иначе бы и не приезжала. Ему было все равно, что случилось там, в Петербурге. Смысл имела лишь эта хрупкая фигурка, угадываемая сквозь темноту ночи и валящий, кружащий в воздухе, почти звеневший от мороза снег. Он вышел из метели. Взглянул на нее. Ресницы ее припорошенные снегом, дрожали, но взгляд был твердым, решительным и… счастливым? Спросил тихо:
- Вы?
И она ответила побелевшими ледяными губами:
- Я.
Других слов больше не было. Были руки, обхватившие тонкий стан и отнесшие ее в дом, куда-то наверх. В его или ее спальню. Были губы, касавшиеся кожи там, где не касался никто. Были судорожные движения, сводившие с ума. Бестолковые, беспорядочные. Как сама жизнь. Были слезы, выступившие на глазах. Его или ее? Где был он? А где была она? Чьи руки? Чьи ноги? Чей хриплый стон? Единым целым они стали на века. Они и родились единым целым, сами того не зная, сами того не желая. А теперь принимали эту истину подобно благу, данному небом.
- Ты ушла в метель и пришла в метель, - шептал он позднее, глядя в ее драгоценное лицо.
- Теперь мы будем любить метель, - отвечала она, задумчиво выводя узоры на его груди тонким почти детским пальцем.
А потом перевела взгляд на свечу, которая трепетала неровным пламенем на столе, готовая вот-вот погаснуть. И каким-то немыслимым порывом вырвалось из самой души:
- Я не хочу, чтобы она погасла.
- Это неизбежно, - с улыбкой ответил он, будто говорил о чем-то большем, - воск оплывет. И все закончится.
- Я не хочу, чтобы она погасла. Потому что она – любовь.
Замер на мгновение. Посмотрел на трепещущий огонек и уверенно сказал:
- Эта свеча неугасаема. Веришь мне?
- Верю, - отозвалась она живо.
- А теперь спи.
И когда ее дыхание выровнялось, и она уснула, он все еще смотрел на свечу, думая о том, что все было не зря. Все было во имя одной только этой ночи. Она того стоила.

5
Рождество Сычиха встречала одна. Нет, вернее сказать не одна. В руке она сжимала медальон, который много лет у сердца носил Иван. А значит, можно представить, что это с ним она сидит за столом в этой ветхой хижине. Смотрела и улыбалась, словно бы знала какую-то особенную тайну, не ведомую ни одной живой душе. Откинула крышку медальона. А оттуда с миниатюры, полустертая, смотрела на нее она сама – моложе на двадцать лет.
- А знаешь, ведь недаром мы тогда украли тот медальон с Настенькой у Ивана, - тихонько хихикая, сказала Сычиха, обращаясь к барышне на портрете, - хотели Марфе показать. Не решились, но ведь тем к лучшему? К лучшему ведь? Он пришелся кстати теперь, беду отвел… Да что ты знаешь, глупая? Теперь все будет хорошо. Слышишь, хорошо! И никому я их не отдам! Пусть тени сходятся в единой точке. А над ними всегда будет свет.

Конец

Форум "Бедная Настя"