Библиотека Форума "Бедная Настя"

"И в славе и в опале". Автор - Jina Klelia.

Название: "И в славе, и в опале"
Рейтинг: G
Автор: Jina_Klelia
Жанр: мелодрама
Герои: те же
Сюжет: Анну не похищал Забалуев. При дворе ее не разоблачали. Владимира приговорили к каторге за убийство Андрея Долгорукого. Истории с подложными княжнами нет вообще, ибо неважно.


- Ты даже вообразить себе не можешь, что у нас творилось после суда! – Михаил энергично жестикулировал, но лицо его, несмотря на сильное возбуждение, было счастливо, - пожалуй, я не должен был бы тебе этого говорить, но и не сказать не могу.
Владимир кривовато усмехнулся, глядя на него. Слово «Каторга» по сей день звучало в его ушах. Не приговором – данностью. Его лишили прав состояния, но это скорее успокаивало – собираясь на войну, он успел составить завещание, по которому поместье доставалось Анне. А значит, будет кому заботиться о крепостных и хозяйстве. После трагического выстрела, приведшего к гибели Андрея Долгорукого, барона Корфа заключили под стражу, где он провел несколько месяцев перед судом. Но Владимиру было уже все равно. Он готов был искать смерти на Кавказе, а вместо этого принес ее в дом близкого друга. Что ж, каторга – это даже лучше. Небытие было бы наградой.
- Лиза поверила мне, - продолжал Мишель, - не сразу, но поверила. Мы до самого суда делали все, чтобы вытрясти из Марьи Алексеевны признание. Вот уж где пригодились и актерские навыки, и аналитические способности. Но княгиня какова! Держалась! Даже на похоронах. Даже когда тебе огласили приговор. Она только замыкалась в себе все сильнее. Мы с Лизой отчаялись тебе помочь.
- Но, все же, помогли, - равнодушно проговорил Корф. Его должны были под конвоем отправить в Сибирь на рудники уже на следующий день, когда явился Михаил с какой-то бумагой и объявил, что Владимир оправдан. Это тоже не тронуло его. Точнее, в первое мгновение в нем вспыхнуло некоторое раздражение – никак не оставят в покое. Но после прошло и это. И вот он вновь в библиотеке собственного дома, стоит у окна, вглядываясь в знакомый с детства пейзаж усадьбы, вполуха слушает Михаила с его восторженным рассказом о проведенной операции по его спасению. И, в сущности, думает лишь о том, как бы поскорее выпроводить друга и надраться до потери сознания. Вид его был ужасен. Волосы в беспорядке спадали на лицо. Отросла порядочная бородка, но не стриженная и не мытая, она выглядела запущенной, что также не придавало ему свежести. Даже лицо с пролегшими под глазами тенями было какого-то отвратительного серого цвета. Равнодушно глядя на свое отражение на стекле, Владимир не узнавал себя, но это ведь было так закономерно – за эти месяцы он перестал быть собой. Словно бы из прошлой жизни ему вспоминался молодой человек, всего-то год назад вернувшийся с Кавказа, который заставлял трепетать сердца столичных барышень, франт и повеса, одинаково комфортно чувствовавший себя на балах, в игорных и на поле боя. И этот человек был так же далек от него, сегодняшнего, как если бы они жили с ним на разных континентах.
- А вот теперь самое пикантное, - самодовольно усмехнулся Михаил, - перво-наперво ты должен поздравить нас с Лизой.
- Вам позволили, наконец, пожениться? Или Лиза решилась бежать? В любом случае поздравляю.
Миша немного смущено засмеялся.
- Ну, теперь-то у Петра Михайловича нет никаких аргументов, чтобы запрещать нам этот брак. Лиза ждет ребенка.
Впервые за все время их разговора Владимир немного оживился и изумленно взглянул на Михаила.
- Вот как? Ну, Мишель, пройдоха… Такого-то я от тебя не ожидал! – голос его звучал почти весело, - а ведь не так давно я считал тебя последним романтиком нашего времени. И ужасно старомодным.
- Лиза дурно на меня влияет, - отмахнулся Михаил, но вид его был вполне довольный, - однако это ее влияние имеет прямое отношение к тому, что сегодня ты сидишь здесь.
Владимир заинтригованно взглянул на друга. И отчего в данном случае Михаил так доволен?
- Сперва Лиза о беременности поговорила с Петром Михайловичем. Пусть здравомыслия у него не осталось ни на грош, но это все же лучше княгини, находящейся словно бы в другом мире. Собственно, мы лишь поставили моего будущего тестя в известность о том, что вот-вот станем родителями и продолжать жить во грехе не намерены. Последняя фраза, к слову, принадлежала Лизе. Видел бы ты его лицо!
- Многое отдал бы за это, - заметил Владимир.
Миша не стал рассказывать о том болезненном объяснении, которое пришлось им пережить. Так много было сказано слов, нанесших раны всем троим участникам скандала. Клеймо «гулящей» до сих пор жгло ей душу, как бы ее ни успокаивал Миша. И лишь радость от предстоящей свадьбы и того, что она покинет, наконец, ставший ненавистным родной дом, немного сглаживала боль княжны Долгорукой. Миша вздохнул – он сумеет залечить ее раны, но ни к чему это было знать его другу. Время горести прошло. По крайней мере, для Репнина.
- Разговор наш, если происходившее можно так назвать, услышала Марья Алексеевна. Такой ее реакции никто не ждал. Она вдруг как-то разом вся обмякла, разрыдалась… Ты знаешь, она ведь не плакала с того дня, как Андрей… В общем, с тех пор. Марья Алексеевна бросилась к Лизавете и стала умолять отвезти ее к священнику. Дескать, на ней грех, в котором должна покаяться, замолить… Чтобы не отразился на младенце. Вот тут-то Лизавета своего не упустила. Сказала прямо: «Знаю, что за грех, и не виню вас».
- А она?
- Она сама себя прокляла. И все рассказала. Это она зарядила те пистолеты, надеясь, что в кабинете будешь ты и Петр Михайлович, а вы такие горячие оба. Один пристрелил бы другого, а второй пошел бы на каторгу. Все складывалось идеально в ее плане. И это ей почти удалось. Вот только в комнату вошел Андрей. И вся история.
Владимир поморщился. Он с изумлением чувствовал, что ему жаль княгиню, хотя должен бы был ее ненавидеть. Ненавидеть не получалось. Ненависть, как и любовь, из его души вытравили. Владимир больше не знал, способен ли он на такие сильные чувства. Ему казалось, что его иссушили. Нет, это он сам себя иссушил. Прежде ненавидел слишком люто, любил слишком безоглядно. А если был кому-то предан – беспрекословно. Так, что готов был отдать свою жизнь. Такие страсти оказались чересчур сильны для его души. Или он оказался слишком слаб. Только на грудь его давила невыносимая тяжесть, которой не было прежде никогда.
- Что ж, - проговорил Владимир, потому что нужно было что-то сказать, - я надеюсь, с ней поступят не слишком сурово. Она достаточно наказана.
- Просится в монастырь. Петр Михайлович полагает, что она слишком слаба здоровьем для этого, но вероятно, все же, согласится. Мне кажется, ему опостылел даже вид ее.
Помолчали. Михаил явно не решался добавить к своему рассказу что-то еще. Владимир также не спешил нарушать тишины, хотя понимал прекрасно, что сейчас самое время начать благодарить Мишеля. Но почему-то благодарить вовсе не хотелось.
- Еще кое-что, - наконец сказал Миша, теребя пуговицу на новеньком мундире. Говорить или не говорить? Нужно ли? Имеет ли смысл?
Владимир медленно повернул в его сторону и наградил тяжелым взглядом. Миша решился.
- Анна все знает, - наконец, сказал Михаил, - и я думаю, вам пора объясниться.
- Знает? Что ж она не приходила меня проведать в острог? – его улыбка вышла слишком горькой.
- Она просила не говорить тебе… Но ввиду того, что ты на свободе… словом, она ходатайствовала императору о тебе. Это ее стараниями тебе положено восемь лет каторги. Судья имел намерение присудить все пятнадцать. К счастью, в итоге все разрешилось, но…
- Вот как? – перебил его Владимир, - очень мило с ее стороны.
- Владимир, она собирается ехать за тобой в Сибирь.
Он вспыхнул. Какая-то резкая боль пронзила его грудь так, что ему казалось, он задохнется. Это была… ярость. Отчаянная. Всепоглощающая. Беспощадная ярость.
- В Сибирь? Теперь ей стало проще любить меня? Уверенная в моем преступлении, она готова жертвовать своей жизнью? Так ей легче примириться с совестью?
Владимир схватил со стола графин с бренди, плеснул себе в бокал, расплескав золотистые капли по рукам. Миша стремительно подошел к нему и вырвал напиток.
- Пить будешь потом, - сурово проговорил он, отчеканивая каждое слово, - а сейчас сходи и побрейся! Она отправляется сегодня!

Мебель уже зачехлили. Последние приготовления перед отъездом были почти завершены. Грузили вещи. В гостиной слышался тихий голос, отдающий распоряжения. Владимир уверенно шел по коридору, по дороге ему встретилась служанка, при виде барина вскрикнувшая и всплеснувшая руками. На ее крик в дверях показалась Анна в темном дорожном платье, накидке и капоре. Она побледнела и отступила на шаг назад, прижимая руку к горлу, узнавая и не узнавая его. Только что подстриженный, отпустивший аккуратную бородку, он был совсем другим, чем прежде. Но все-таки он…
- Ты, - сказала Анна одними губами так, что он и не услышал ее голоса.
- Я.
Служанка куда-то исчезла. Они стояли и смотрели друг на друга. Жадно, с недоверием. Владимир искал внутри себя ярость, но не находил ее. Растерял, пока загонял лошадь по дороге в Петербург. Только холод.
- Итак, мадмуазель, вы решили сыграть свою лучшую роль? Роль жены декабриста?
В ее глазах появилось затравленное выражение.
- Да только я не господин Анненков, и вы едва ли схожи с Полиной Гебль.
- Я и не претендую, - чуть слышно проговорила Анна.
Владимир криво усмехнулся. Но в этой усмешке было больше горечи, чем веселья.
- Тогда к чему все эти сборы?
Ее рука сама потянулась к лентам на капоре. Она торопливо сорвала шляпку с головы. Туго собранные в узел волосы, казалось, могли причинять только боль голове. Владимир едва удержал свою руку от того, чтобы коснуться ее затылка и вытащить несколько шпилек. Рассердился на себя и продолжил:
- Я не декабрист. Я офицер и присягал на верность царю. И преступление мое не имеет ничего общего с государственной изменой. Всего-то убийство.
- Вы не убивали его! – вдруг вскрикнула Анна.
- Вас там не было.
Она вздрогнула. Да, ее там не было. Если бы была, то все могло быть иначе. Сейчас они назывались бы мужем и женой. Но ее не было. И как их назвать?
- Но вы не убивали Андрея!
Она, не глядя, бросила шляпку на диван и подошла к окну. Судорожно вцепилась пальцами в подоконник.
- Вы можете думать все, что угодно обо мне. Я знаю, что поступила несправедливо тогда. Я знаю, что сделала вам больно. Я надеялась… Господи… Я надеялась, что сумею вымолить прощение… Не было дня, чтобы я не раскаивалась. И продолжала себя обманывать. Я боялась…
- Меня?
- Себя!
В ней все было – отчаяние, порыв, желание, наконец, все высказать. Но Владимир старался игнорировать то, как кровь прилила к голове. Прежде он уже видел ее такой. Когда она играла на сцене. Когда она танцевала Соломею. Это было в ее глазах, когда она пришла к нему в спальню перед дуэлью. Это было в ее голосе, когда она пела на маскараде. Тогда ему казалось, что она пела для него одного. Но вокруг были люди. Много людей. И каждому могло казаться, что она заглянула в душу. Это было… игрой? И сейчас? Нет, невыносимо даже пытаться понять!
- Итак, вы ходатайствовали за меня перед императором, - сухо проговорил Владимир, - это не стоило вашего труда. Меня оправдали.
- Мне виднее, что стоило моего труда, а что нет!
- Конечно, ведь проще любить сломленного человека. Его можно жалеть. Можно сыграть. Это гораздо удобнее, чем любить живого, того, который требует настоящего чувства в ответ. Это проще, чем ежедневно ждать, когда он, свободный, совершит следующую ошибку. Потому что в кандалах не ошибаются! Возможности нет! И выбора нет тоже!
Он не заметил, как перешел на крик. Ее поникшие плечи внезапно вывели его из себя. А меж тем от каждого его слова она вздрагивала, как от удара.
- Это у меня нет выбора! Это я в неволе! – вырвалось у нее.
Владимир обескуражено смотрел на Анну. Она резко повернулась к нему.
- Даже в кандалах вы оставались бы Владимиром Корфом! Даже на каторге вы не сломались бы. А я… Я уже не знаю, кто я. Я только знаю, что мое место возле вас.
- Ваша неволя – это я? Ну так я отпускаю вас. Я уже отпустил вас.
Она вдруг вся как-то обмякла после его слов. Покорилась. Устала. Ему же хотелось, чтобы она горела и дальше. Чтобы убедила, в конце концов, в том, что настоящая, живая, а не подделка.
- Не отпустили… Это я отдала вам кольцо… попыталась вырваться самостоятельно… Если бы было просто, как в тот день, когда вы отдали мне вольную, - хрипло проговорила Анна, - но вольная оказалась мне не нужна. Мне пришлось пройти путь от крепостной до учительницы их высочеств, чтобы понять, что я хочу лишь быть с вами. И неважно где. В славе или в опале. Так уж вышло, что те отрезки пути, на которых сопровождали меня вы, были самыми опасными. Но и самыми счастливыми. И я ошиблась тогда. Ошиблась.
- В чем ошиблись? – затаив дыхание, спросил Владимир.
- Это не вы прятались за каменной стеной. Это я возвела ее вокруг себя. Так что не достучаться.
Ему показалось, что его сердце пропустило один удар, но потом забилось в ускоренном темпе.
- На что вы рассчитывали, собираясь в Сибирь?
Анна пожала плечами.
- Что вы не сможете меня прогнать. Что окажусь нужна. Или останусь против вашей воли. И когда-то переломлю ваше упрямство. И заглажу свою вину.
- Вину? – он с неудовольствием уловил в своем голосе сожаление, - вы считаете себя виноватой передо мной?
- Не только перед вами. Перед жизнью. Мне слишком много времени понадобилось, чтобы это понять. Странно. Я потеряла все, что имело ценность для меня, но даже не помню, говорила ли когда-то о том, что мне дорого. Говорила ли о любви… Да, наверное, говорила, но не с теми. Я растрачивала себя на других, а наказывала тех, кто был нужен. История с Репниным сыграла со мной злую шутку. Ему я поспешила признаться в своих чувствах, и, разочаровавшись, думала, что слова их обесценивают. А вам – опоздала сказать о них. Даже тогда, когда соглашалась стать вашей женой. Даже тогда, когда мы собирались бежать из поместья. И теперь… Теперь уж все кончено. И говорить не о чем.
Анна подняла голову. Их взгляды встретились. Он почувствовал, как на него снова наваливается давешняя тяжесть. Она прощалась с ним. Это так ясно читалось в ее глазах. В них не было слез. Ничего, кроме нежности и словно бы застывшего «прощай».
- Во всяком случае, не зря я собирала вещи, - она силилась улыбнуться, - я все равно уеду. Если вы сможете простить меня когда-нибудь, то…
Ей словно бы не хватило сил продолжить. Она отошла от окна. Наклонилась к дивану, чтобы поднять капор.
- И опять бежите, - зло процедил Владимир.
Анна вздрогнула.
- Никуда я не бегу, - в ее голосе была усталость, - говорят, что от себя не убежишь. Вы помните – я сказала, что всегда буду оставаться несвободной. Я не преувеличила. Где бы я ни была, что бы ни делала… Знаете, Владимир, если бы можно было повернуть время вспять, я бы не взяла вольной.
Она надела капор и стала завязывать ленты под подбородком.
- Если бы можно было повернуть время вспять, я бы и сам вам ее не дал, - вырвалось у Владимира, - скольких глупостей можно было бы избежать.
Анна резко подняла глаза. У него перехватило дыхание. Сердце уже выпрыгивало из груди. И он вдруг осознал, что ему стало легче дышать.
- Я все ждал, ждал, но, кажется, даже теперь не дождусь…
- Чего? – шепотом.
- Вашего признания в любви.
Анна прижала ладонь к губам. И вдруг заплакала. Так горько. Так отчаянно. Владимир хотел приблизиться к ней, но что-то продолжало держать его на месте. Больше всего на свете он желал лишь, чтобы она сама пришла к нему. Но она прижимала ладони к лицу, а ее поникшие плечи дрожали. Словно бы она держала на них целый мир.
- Анна, - прошептал он, - меня сложно любить, ведь так? Всегда я что-нибудь натворю…
- Я не знаю… - срывающимся от слез голосом ответила она, - но не любить вас я не могу. Я дошла до той точки, когда все прочее становится ненужным.
Владимир шумно выдохнул. Она стояла на расстоянии трех шагов от него. И шаги эти казались непреодолимыми.
Анна подняла голову. Ее заплаканное лицо было почти некрасивым – такой он не видел ее никогда.
- Да, я люблю вас! Всегда любила! Боялась, пыталась ненавидеть, не замечать. Но я выросла с мыслью, что никуда от вас не денусь, что вы нужны мне, как воздух. Пыталась сопротивляться, готова была бежать на край земли. Убеждала себя, что хочу избавиться от вашей власти. И почти убедила. Почти убежала. Но это сильнее меня. Так или иначе, вы всегда утверждали права на мою жизнь, на мои чувства, на мою любовь.
- Я не знал этого.
- Я попробовала без вас жить и поняла, что не смогу. К сожалению слишком поздно. Когда вы попали в беду, я… Я восприняла это как знак свыше – о том, что нужна вам. Что по отдельности мы не выживем.
Женщины! Во всем им мерещатся знамения, символы и скрытый смысл! А между тем, он здесь, он приехал к ней, едва его отпустили. Но символы подчас оказываются важнее действительности. Прикрываясь ими, иные уходят от реальности.
- Я бы выжил, - неожиданно охрипшим голосом сказал Владимир.
- Я знаю, - обреченно ответила она, - знаю. Но пыталась обманываться, потому что иначе все теряет смысл. Что ж, мне пора.
- Куда вы едете?
Она растерянно смотрела на него, впервые задумавшись над тем, что ей некуда ехать. После крушения ее надежд на Сибирь, она не знала, что делать. При дворе оставаться и дальше она не могла – после того, как она добивалась смягчения приговора Владимиру, император был раздражен и не преминул сообщить ей о нежелательности ее дальнейшего пребывания подле его детей. Возвращаться в поместье также не представлялось возможным. Разве только Сергей Степанович поможет…
- Я поступлю на сцену, если господин Оболенский простит мне мои сомнения.
- И пригласите меня на премьеру?
Анна судорожно вздохнула.
- Если вы просите… Прощайте, Владимир…
Она хотела быстро пройти мимо него, но неожиданно для себя самой остановилась рядом. Так близко, что ее лица коснулось его дыхание. Анне показалось, что она слышит, как часто бьется сердце. Ее или его?
- Прощайте, Анна, - шепнул он, пристально глядя ей в глаза.
Анна заставила себя удержать руку, тянувшуюся прикоснуться к его лицу. Улыбнулась на прощание. Выдохнула:
- Будьте счастливы…
И почувствовала его губы на своих губах, его руки, вдруг обручем стиснувшие ее плечи, жар его дыхания.
- Не пущу…
Слабость разлилась по всему телу и прежде, чем осознать произошедшее, она прижалась к нему так, что даже их души могли бы сплестись в объятии.

Конец.

Форум "Бедная Настя"