Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Судьба. Рок. Кысмет". Автор - Jina Klelia.

Название: Рок. Судьба. Кысмет
Автор: Jina_Klelia
Основные персонажи: Владимир Иванович Корф, Анна Петровна Платонова (Анастасия Петровна Долгорукая), Елизавета Петровна Долгорукая (Лиза)
Пэйринг или персонажи: Анна/Владимир, Миша/Лиза и кто-то еще
Рейтинг: PG-13
Жанры: Романтика, Ангст, Драма, Детектив


Пролог

Трактир. Молодой мужчина и не очень молодая женщина.
- А имя моей возлюбленной у меня на лбу не написано? – очередная стопка уже пошла, как вода, даже не обжигая душу.
- Да, - закивала в ответ его тётушка. - Это Анна. Но ты должен забыть, пресечь эту невозможную, запретную любовь. Она сестра тебе…
- И ты туда же??? – серые глаза яростно сверкнули. – Нет у меня сестры! Не было, нет, и не будет! Никогда! Тем более, такой!
- Я знаю, что говорю, - Сычиха невозмутимо отняла у него новую рюмку. – В таборе она сейчас, с Михаилом.
- Что?? – Корф поднялся, и не совсем уверенным шагом двинулся к выходу. – Я им устрою морозные лунные ночки!
- Не о том ты думаешь! Не твоя она судьба!
- Посмотрим! – упрямо донеслось от дверей.

Корф действительно отыскал Репнина и Анну у цыган. А дальше был спектакль с дракой, для Шуллера, потом запущенное поместье Забалуева, визит к княгине, снова табор, ночь на морозе, карета Андрея Платоновича, подушка, флакончик… Арест негодяя, сомнения, поиски настоящего убийцы, тайная комната, пистолет в руках княгини, Аня… Спасение, вино, воспоминания, слёзы, первый поцелуй… Уже привычно раздосадованный Репнин, очередная попытка Анны сбежать, неудачная, потом такое же их полуобъяснение.
Утро. Роза Мишеля. Ещё одна попытка всё исправить, Лучик… Конюшня, тет-а-тет с Репниным, вызов на дуэль. Пожар в конюшне, спасение лошадей. Мише повезло больше. Анна обо всём узнала, догадалась, пыталась их возненавидеть. Обоих. Сразу. Но пришла к нему, к Владимиру, к хозяину. Теперь везёт ему? Их несостоявшаяся ночь. Дуэль, задуманный им фарс, чтобы погибнуть. Её вольная. Его коньяк. Лиза… Ошибка. Отъезд Анны. Его полубредовое существование. Ольга. Петербург. Поиски Анны. Короткая вспышка счастья и взаимной ревности. Бал. Арест. Вновь Ангел-хранитель. Опять почти объяснение… и Шишкин. Упоительное возвращение в поместье. Мечты. Снова Ольга. Проблемы-трудности. И всё равно счастье! Объяснение, признание, коленопреклонение, предложение. Её согласие! Пётр Михайлович. Лиза… Анна… Кара. Бенкендорф. Тюрьма. Это всё уже начинает приедаться. Забалуев, Цесаревич… Свобода, дом родной, счастливая невеста! Вопрос. Честный ответ. Обсуждение, осуждение, его поиски выхода, Аннино исчезновение, возвращение. Примирение, решение: бежать! Приготовления. Неожиданное появление (вновь Петра Михайловича). Удар. Но кого приложило сильнее? Непонимание. Разрыв. Кольцо на столе. Какой по счёту её отъезд и побег? Усталость. Мишель. Найден выход – Кавказ. Визит к Долгоруким. Пистолеты. Андрей… Нелепость! Опять тюрьма. Это судьба… Миша нудный. Забалуев – скотина!!! С Бенкендорфом! Тётушка. Пирожки и побег. Модестович. Натали. Столица. Александр. Письмо Анны. Упоминание о Воланж. Разгадка. Дом Забалуева. Подвал. Её долгожданное: «Люблю, люблю тебя...» Возвращение домой, снятие всех обвинений, подготовка к венчанию, планы, мечты, надежды, и…
Страшная находка, затерявшийся черновик в ящике стола, написанный, несомненно, рукой отца: «…В здравом уме и твёрдой памяти, оставляю всё, чем владею, своей родной, признанной дочери, Анне Ивановне Корф.»
Ещё один отчаянный разговор с тётушкой. Визит в тюрьму, к той женщине, к бывшей крепостной, Марфе. Её радость от встречи с найденной дочерью. И бережно хранимые старые письма барона Ивана Корфа, любимого хозяина в прошлом… Ещё одна пошлость. И подтверждение. Тупая боль в сердце. Сестра? Сестра… Сестра. Необратимость? Невозможность счастья? Вновь Кавказ?

Владимир в прострации, один, сидел у пылающего камина, и открытая на столе коробка с пистолетами непреодолимо притягивала его взор. Как избавление. Корф протянул руку, и взял один из пистолетов, проверил, приставил к виску. Дважды так «повезти» не может.
Выстрел. Темнота. Тишина. Покой. Всё.

1

Лето 1841 года выдалось жарким, напоенным ароматами яблок, разнотравья и меда. Август был в самом разгаре, и жизнь била ключом в поместье князя Репнина, затерявшемся где-то на Южном Буге. Дворец словно бы спрятался в лесах, и лишь отдельные его башни, стилизованные под готическую архитектуру, выступали из зелени на отвесной гранитной скале в живописном месте, где река меняла свое направление. На пологой вершине скалы по распоряжению княгини Лизаветы Петровны Репниной прошлым летом была построена смотровая площадка, где счастливые супруги нередко завтракали или коротали вечера, глядя, как солнце торопливо закатывается за реку, освещая небольшой луг на противоположном берегу. Но сейчас, ранним утром, князь Михаил глядел на выступающее из рассветной дымки великолепие в последний раз в это лето – уже скоро ему предстоял долгий переезд в Петербург – впервые за этот год без нежно любимой супруги. Он невольно улыбнулся и перевел взгляд на флигель-башенку, откуда доносились детские голоса – маленького Андрюши Долгорукого, который заливался веселым смехом и неловко ковылял к Татьяне, возившейся с Дашей – новорожденной княжной Репниной, вторившей ему добротным детским ревом. Они приехали сюда в самом начале лета – Петербуржский климат был тяжел для Лизы, и, не желая оставлять жену, он попросил на службе отпуск. Решение ехать сюда, в Подольскую губернию пришло, как само собой разумеющееся – слишком хорошо оба помнили, как тишина и покой этого края яблонь и мягкой южной речи вернули их обоих к жизни после той, старой истории. Они поженились, как и планировали, в апреле прошлого года, едва лишь завершился Великий пост. Но только радость была лишь наполовину. Потому что новая трагедия, постигшая уже их друзей, слишком больно ударила тогда по всем. Лизе не терпелось покинуть ставший наказанием родной дом, и хотелось отрешиться от всего прежнего, что отзывалось болью при мысли о Двугорском уезде. Вопреки модам и ожиданиям друзей и родни, отказались от поездки за границу, а уехали в деревню, доставшуюся Михаилу по наследству от тетушки, приходившейся родней Потоцким. С ними они и соседствовали. Лиза довольно быстро влилась в это общество, сразу стала дружна с графиней Щербатовой, загорелась идеей открыть школу для крестьянских ребятишек. И они вдруг поняли, что именно здесь и находится их дом – это было то место, куда просились их души. Но был еще шумный Петербург, служба при дворе, родители, сестры – словом, все то, что тянуло их назад, в прошлое. В конце осени пришлось возвращаться. В декабре выяснилось, что Лиза понесла. Зима была трудной – врачи рекомендовали не затягивать с отъездом из столицы с ее сырым и холодным климатом, но вернуться в деревню удалось лишь в самом начале лета, когда срок беременности был уже большой. Петр Михайлович согласился отпустить с ними Татьяну и Андрюшу – мальчик рос слабеньким, и все надеялись, что лето у Репниных пойдет ему на пользу, как, собственно, и вышло. Но август подходил к концу, и Михаилу пришло срочное послание от Цесаревича с приказом немедленно явиться ко двору.
- Пошлю все к черту… - шепнул Миша, глядя на реку, - к черту… подам в отставку…
- Ты сказал что-то, дорогой? – послышалось у его уха. Лиза, как всегда, бесшумно, подошла к нему и обняла сзади за спину, прижавшись щекой к плечу.
Миша обернулся и увидел ее, сонную, с золотой растрепавшейся косой и с коричневой шалью на плечах. И в этот самый момент снова влюбился в нее – как влюблялся по нескольку раз в месяц.
- Я сказал, что не хочу уезжать от тебя, - с улыбкой на губах, ответил он, внимательно глядя на Лизин пухлый ротик, - но служба зовет.
- Мы сегодня позавтракаем вдвоем – накрутили налистников, заварили чаю и есть свежий мед.
- Ты сама как мед, - засмеялся Миша, и ее глаза вспыхнули смешливыми искрами.
- Я не хочу отпускать тебя, - вдруг сказала Лиза, и голос ее звучал серьезно, вопреки смеху в глазах, - но отпускаю.
- Это последний раз, когда я уезжаю один, - пригрозил Михаил.
- Анна прислала письмо, - безо всякой связи вдруг сказала Лиза.
- Вот как? – приподнял бровь Миша. Почти сразу после той истории она уехала в Европу. И уже больше года не появлялась, исправно присылая весточки Лизе – очень уж тесно переплелись их судьбы. Обычно это были подробные и прескучные рассказы об ее новых знакомствах, о красоте природы и архитектуры, и спектаклях, которые довелось посмотреть. И лишь недавно тон ее посланий изменился и оживился.
- Она теперь в Париже. Кажется, вполне счастлива – «никогда в жизни так не веселилась» - пишет она.
- Так уж и никогда?
- За ней ухаживает какой-то виконт. Мне кажется, она очарована им.
Миша поморщился и проворчал:
- Как женщины непостоянны!
- Не нужно так, любимый. Ей все-таки придется устраивать свою жизнь. И почему бы не с этим виконтом?
Миша прижался губами к Лизиной ладошке и подумал о том, что его жена, несомненно, права. Но ведь прошло так мало времени после… Господи! Да как же несправедлива жизнь! Миша чувствовал себя так, будто уличил Анну в предательстве, хотя это не поддавалось никакой логике.
- Ты… Ты давно слышал о Корфе? – наконец, решилась спросить Лиза.
Миша почувствовал раздражение. Перед его глазами пронеслось воспоминание из прошлого с пугающей четкостью – никогда, никогда не избавиться от этой картины… Корф с прижатым к виску пистолетом, Миша успел в последнюю секунду выбить этот окаянный пистолет из рук друга. Он ненавидел его в этот момент. И снова, как когда-то давно: «Это не выход, Володя!» Но друг обмяк и сдался. Владимир Корф за считанные дни превратился в тень от самого себя. А потом уехал. Конечно, уехал на Кавказ. С тех пор они не виделись. Корф почти не писал, на письма Михаила не отвечал, и сведения о нем Миша узнавал от общих знакомых.
- Лучше бы не слышал, - буркнул Миша, - сейчас он в Nске, живет с какой-то черкешенкой и воюет против Шамиля. Одно хорошо – зимой получил повышение, теперь штабс-капитан.
- А ты говорил о непостоянстве женщин! – укоризненно проговорила Лиза.
- Каюсь, душа моя, каюсь!
- И все-таки я не хочу тебя отпускать! – обиженно прошептала Лиза, - мы так нескоро увидимся.
- Дашенька окрепнет, приедете, - ответил Миша и склонился, наконец, к ее губам. Слишком долго терпел. Слишком долго не касался.

- Итак, Репнин, я полагаю, вы уже догадались, что у меня к вам поручение, не терпящее отлагательств, - Его Высочество выглядел довольно обеспокоенным, что не было ему свойственно, - иначе я ни за что не оторвал бы вас сейчас от супруги. Рассказывайте, дружище, как поживает Лизавета Петровна? Надеюсь, все завершилось благополучно?
- Так точно, Ваше Высочество, - почтительно, однако, не скрывая удовольствия, ответил Михаил, с удовлетворением отметив, что едва разговор коснулся Лизы, цесаревич повеселел. Обсуждение хорошеньких женщин всегда доставляло ему удовольствие – даже если это жены его друзей. И что было приятнее всего – интерес свой он выражал совершенно искренно и отнюдь не имел каких-то бесчестных мыслей. Миша подавил улыбку и добавил, - мою дочь нарекли Дарьей Михайловной.
- Девочка! Да вы счастливчик, Михаил! От всей души поздравляю! Передавайте вашей супруге мои искренние пожелания всего наилучшего! Мне бы очень хотелось лично подарить что-нибудь юной княжне Дарье, но я подожду, пока она подрастет достаточно, чтобы могла приехать с матерью в Петербург. Я непременно лично поучаствую в ее судьбе. Зная ее мать, она, несомненно, красавица.
- Смею надеяться, Ваше Высочество.
- Миша! – радостно воскликнул Александр Николаевич и радостно схватил Репнина за руку и принялся трясти ее от всей души, - как я рад, как рад за вас! Кто как не вы!
И тут же помрачнел. Такая быстрая смена настроений наследника престола начинала пугать Михаила.
- Тем более больно мне говорить вам то, что должно. Памятуя о ваших былых заслугах, о ваших прекрасных аналитических способностях и умении быстро прийти к единственно верному решению, Его Величество не без участия графа Бенкендорфа решили, что вам следует поручить дело особой важности, в связи с которым вам придется отбыть на Кавказ.
Миша оторопело посмотрел на цесаревича и почувствовал, как заскребло под ложечкой. Именно теперь? Теперь? Между тем, Его высочество продолжал, все более мрачнея. В последнее время армия на Кавказе терпела поражение за поражением. У руководства практически не было сомнений в том, что в штабах действует предатель. Все дороги вели в Nск – крепость ныне была в относительной безопасности, однако, именно там легче всего было достать необходимые армии Шамиля сведения. Михаила отправляли туда официально в качестве боевого офицера, дабы не спугнуть изменника. Возможная опасность такой службы компенсировалась тем, что новый комендант крепости был предупрежден об истинной миссии поручика Репнина и должен был оградить его от опасных операций, насколько это будет возможно.
- Да я и познакомлю вас прямо сегодня, - деловито говорил Михаилу Александр Николаевич, - вы завтра же вместе отправитесь в Nск. Думаю, вы понравитесь друг другу. Павел Сергеевич – человек ответственный и большой души.
В кабинет вошел молоденький адъютант наследника и доложил о приходе полковника Тейлье.
- А вот и он, - шепнул цесаревич, бросив обеспокоенный взгляд на взволнованного Репнина.
Едва полковник, статный седовласый мужчина, немолодой, но довольно бравый, при усах и с идеальной выправкой, вошел в кабинет, у Михаила перехватило дыхание – серый-серый взгляд буквально пригвоздил его к месту. Что-то невыносимо знакомое промелькнуло в профиле. И тут же исчезло. Но ощущение того, что полковника он знает уже очень-очень давно, не покидало Репнина всю эту встречу, что и определило во многом их дальнейшие отношения. Потом была дорога на Кавказ – долгая и утомительная. Однако полковник Тейлье оказался довольно интересным попутчиком. Он много рассказывал о жизни в Nске, о службе, о горцах, об обитателях крепости. Зная о поручении князя, он подробно описывал тех, кто мог быть интересен для расследования. Миша настороженно присматривался к нему до тех пор, пока не решил, что Павлу Сергеевичу можно, все же, доверять – скорее всего, сработала интуиция. Итак, наиболее интересны с точки зрения Тейлье были четыре персоны:
1) Капитан Оленин – средних лет офицер, переведенный в крепость несколько месяцев назад. Не женат. Картежник, охоч до выпивки. Вероятно, не попал бы в число подозрительных особ, если бы с его появлением в Nске не участились случаи нападения на патрулирующие окрестности отряды. По мнению полковника – один из наиболее подозрительных персонажей.
2) Поручик Уваров – граф. Наказан ссылкой на Кавказ за оскорбление стоявшего выше по чину офицера и своего непосредственного начальника – возможно, это ему бы и простили со временем, если бы поручик не был в свое время замечен в компании молодых людей, к которым имело особый интерес третье отделение. Был женат на польке, что не добавляло ему доверия, однако девица имела мудрость скончаться задолго до скандала со ссылкой.
3) Поручик Идаров – молодой человек из старинного черкесского княжеского рода. Уже несколько поколений как в его роду было принято христианство, и все его мужчины служили в царской армии. Однако что-то неизменно смущало полковника в этом молодом человеке – то ли прекрасное знание адыгейского, то ли закрытость, не позволявшая кому бы то ни было назвать его своим приятелям. Кандидатура в предатели наименее подходящая, поскольку по представлению Тейлье тот должен быть непременно со всеми на короткой ноге, дабы доставать необходимые врагу сведения.
4) Штабс-капитан Владимир Корф – барон. Эксцентричный молодой человек, отважный на поле боя, однако, отвага его граничила с безрассудством. За заслуги в боях был представлен к награде и повышению в чине. Позволял себе выходки, которые ни один другой военнослужащий себе бы не позволил, не особенно огорчался по поводу наказаний, однако во всем, что касалось службы, был аккуратен. С недавних пор перевез в город молодую женщину черкесского происхождения, однако неожиданно образованную для своего народа. Единственное, чем вызывал к себе подозрение – так это этим своим поступком. Полковник женщину жалел, понимая, что Корф едва ли будет долго держать ее в у себя, и, зная, что уготовано ей в ее семье. Однако не в его правилах было вмешиваться в чужие жизни. На резонный вопрос Михаила, так что же подозрительного в поступке барона, Тейлье так и не нашелся, что ответить. И Репнин списал все на личную неприязнь.
Последняя фамилия в списке весьма позабавила Михаила, он с предвкушением ожидал встречи с этим подозреваемым и хотел поглядеть на реакцию полковника Тейлье, когда тот поймет, что Корф и Репнин – близкие друзья. Но вот только реакции своего друга он предусмотреть не смог.

- Тебе следовало отказаться, Миша! – вскричал барон Владимир Иванович Корф, буравя недобрым взглядом Репнина, - это тебе не Двугорский уезд. Не Забалуев с Марьей Алексеевной! Здесь война, Миша! Если с тобой что-то случится, Лиза этого не переживет!
- Со мной ничего не случится! Ничего! Тейлье предупрежден, и мне ровно ничего не грозит! – оправдывался Миша.
- Ну, спасибо, родной, удружил! – не уступал Владимир. - Теперь мне еще и за тобой следить придется! Тейлье – старый болван, не способный видеть дальше своего носа!
- Я не мог отказаться.
- Ты мог подать в отставку еще весной – собирался ведь.
- Мне сказали, что нужно ехать в Nск. И я не мог не поехать.
- Еще скажи, что ради моей сомнительной персоны.
Миша улыбнулся и ничего не ответил. Он нашел Корфа почти сразу, едва добрался до места. Тейлье отправился в крепость, а Миша разузнал, где Владимир теперь жил – как офицер царской армии, он имел право на предоставление казенной квартиры. Средства теперь уж не позволяли ему прежнюю роскошь, потому Михаил был готов увидеть скромную меблировку и спартанскую обстановку. Хотя Анна и требовала поделить наследство пополам, этот гордец немедленно отказался, не желая ничего слушать. «Так хотел отец, и черт меня дери, если я возьму хоть рубль из ее денег!» Однако, неизвестно каким образом, Владимир и здесь окружил себя привычной роскошью, и жизнь его в спокойные дни напоминала прежнюю жизнь сибарита. Только здесь с налетом востока, чему способствовал антураж и окружение. Сам Владимир внешне почти не изменился за прошедший год. Даже наоборот – тени, уезжавшей в армию прошлой весной, не было. Снова был давно и хорошо знакомый барон Владимир Корф. Разве только меж бровей залегла суровая складка, но стоило ему улыбнуться, лицо вновь становилось почти мальчишеским. Удивительным было другое – Михаил был наслышан о горячности барона Корфа на поле боя, о его безрассудстве, но не ожидал того, что увидит вполне рассудительного, не в пример прошлому, и, в то же время, какого-то уставшего человека. Нет, он не казался изможденным, истощенным душевно, но какая-то отстраненность то и дело мелькала в его движениях, взгляде, интонации. Мише казалось, что Корф здесь и где-то очень-очень далеко одновременно. Разговоров о прошлом намеренно не заводил – чувствовал, что они ни к чему.
За ужином Владимир познакомил Михаила с Нахо – молодой женщиной, которая жила с ним. Миша старался быть предельно вежливым, но чувствовал нараставшее раздражение. Нахо понравилась ему – тихая, скромная и невероятно красивая какой-то почти демонической красотой, она не могла не нравиться. Такой контраст представлял ее тихий мелодичный голос с острыми черными глазами и носом с горбинкой. Она ходила простоволосая, в обычном европейском платье и носила крестик на груди. Последнее более всего удивило Мишеля – стало быть, это вовсе не дикарка, которую рисовало ему воображение прежде. Так отчего Владимир живет с ней так, будто притащил ее из аула? Более того, они вовсе не походили на влюбленных – уж скорее на соседей, и Михаил совершенно не понимал рода их отношений.
Однако все это быстро вылетело из его головы. Причиной тому послужил следующий эпизод.
Миша фактически жил в гостях у полковника Тейлье. Казарма его не прельщала, во всяком случае, до тех пор, пока в ней не живут интересующие его персоны – а все трое жили на казенных квартирах. Но зато много интересного можно было услышать в доме полковника – его супруга, Аглая Дмитриевна, оказалась дамой чрезвычайно активной, организовала в Nске самый модный и посещаемый салон исключительно для избранных. И попасть туда считалось большой удачей. Там он впервые познакомился со всеми фигурантами дела, указанными Тейлье. И довольно быстро разочаровался в аналитических способностях полковника. Оленин – вечно пьяный недотепа, который попал к госпоже Тейлье лишь потому, что об этом просил сам Репнин – чтобы пронаблюдать за ним. На шпиона он не тянул по той простой причине, что либо пил, либо играл в карты, вечно проигрывая, то спал, примостившись где-нибудь в углу. Уваров от приглашения в салон и сам чаще всего отказывался, причем уже очень давно. Он был нелюдим и едва ли мог от кого-то узнать информацию, интересную противнику. Михаил невольно вспоминал агентов Бенкендорфа – в меру болтливы, в меру напористы. Нет, Уваров жил в каком-то другом мире, отличном от реалий войны. Кроме того, офицеры говорили, что он по-прежнему оплакивает свою польку. Однажды Мишель постарался сблизиться с ним, но на свои участливые замечания услышал едкое: «Милостивый государь, ежели вы ищете приятной компании, то имейте ввиду – в моем случае вы не по адресу». Владимир, узнав об этом эпизоде, усмехнулся и сообщил, что именно так он говорил каждому, кто приглашал его перекинуться в картишки или покутить вместе. Ну а что до Идарова, то он оказался совсем юным нервным молодым человеком, причем явно недолюбливавшим Корфа. Однажды вечером в гостиной госпожи Тейлье возник спор о разумности поступков: что лучше – геройский бой с минимальной вероятностью выбраться живым или тактическое отступление с целью спасти жизни солдат. Неожиданно для всех Корф, прослывший в местном обществе совершенно безрассудным воином, заявил о том, что если есть разумная возможность спасти солдат, дабы затем большими силами пойти в наступление, то следует ею воспользоваться.
- Оставлять позиции, имея хоть десяток солдат, считается трусостью, милостивый государь! – рассерженно заявил Идаров.
Михаил опешил от такого поворота событий, тем более близко зная своего друга, который никому не спустил бы обвинений в трусости.
- Скорее недостатком отваги умереть ни за что, - усмехнувшись, ответил Владимир, - отвечая лишь за свою жизнь, я могу делать с нею все, что вздумается. Когда же я отвечаю хоть за одного человека, я не захочу подставлять его шею лишь оттого, что мне вздумалось геройствовать.
- Это не ответ офицера и благородного человека! – взвился Поручик. Он явно пытался разозлить штабс-капитана Корфа, и это показалось Михаилу подозрительным, тем более зная, что Владимир никогда не вызовет на дуэль младшего по званию, поскольку это противоречит дуэльному кодексу, Репнин осознавал, что Идаров напрашивается на грубость, дабы самому вызвать Корфа. Выдержка же Владимира ставила Михаила в тупик – и в прежние времена он никогда не был настолько спокоен. Все присутствующие увлеченно наблюдали за перепалкой, прочие разговоры в гостиной прекратились, за игральным столом стихло обычное оживление – все ожидали, что ответит известный своим горячим нравом Корф.
- Как вам будет угодно, - спокойно согласился Владимир, - но имейте ввиду, что вся ваша теория на поле боя не стоит и гроша. Кажется, вам не приходилось еще нюхать пороху?
Идаров побагровел – он действительно еще не участвовал в вылазках и патрулях.
- Что ж, вполне могу устроить вам это, - усмехнувшись, продолжал Владимир, - если полковнику будет угодно, то следующий патруль под моим началом к вашим услугам.
- Чтобы вы поубивали друг друга? – вмешался Тейлье, - ну уж нет. Идаров! Корф! Довольно этих сентенций!
Полковник встал между Идаровым и Корфом и строго посмотрел на обоих спорщиков. Его тяжелый взгляд встретился с сердитым взглядом Владимира, и Миша вдруг почувствовал, как похолодели его руки, и покрылась испариной спина – эти двое буравили друг друга глазами, не осознавая в этот момент, что профили у них одинаковые. Как и глаза.

2

Однажды, в сырой и ветреный ноябрьский день, когда Южный Буг покрылся тонкой коркой льда, и Татьяна запричитала, что нужно лучше протопить дом, дабы дети не разболелись, в ворота усадьбы въехала карета. Лиза не ждала гостей в этот день. Она перечитывала письма мужа, испытывая при этом болезненное наслаждение – он писал исправно, но письма шли долго, иногда теряясь в дороге. Княгиня пила чай и думала о том времени, когда горячо любимый супруг вернется домой уже навсегда, и они заживут в этой деревне далеко от света – и пусть хоть всегда будет ноябрь. Это все равно, лишь бы на чердаке сушеные яблоки, из самовара пар, Дашина улыбка, и рука мужа в ее руке. Мысли ее прервал шум в передней. А вскоре в дверях появилась разрумянившаяся с мороза Анна Ивановна Корф в сопровождении своей компаньонки-француженки – старенькой учительницы пения мадмуазель Дюбуа, когда-то давно преподававшей Анне вокал. Сестер Долгоруких когда-то также не миновала участь попасть в руки строгой женщины, однако отделаться от нее им удалось гораздо быстрее – у девочек не было особых талантов. Баронесса Корф нашла ее, когда собиралась уезжать за границу, а молодая женщина никак не может путешествовать одна. Лиза подалась навстречу подруге, радостно поприветствовала ее, троекратно расцеловала и, наконец, принялась разглядывать.
Анна изменилась, что сразу бросалось в глаза – исчезла привычная мягкость глаз, заострились черты лица. Она стала лучше, краше, но и в то же время почти подурнела – вот так вот, странно, но произошло это одновременно. Одетая и причесанная по последней моде, она словно бы совсем не устала с дальней дороги, но выглядела серьезной и строгой. Даже улыбка на ее губах не была искренней – глаза выдавали ее с головой, какой бы хорошей актрисой она ни была. Глаза были чужие, пустые, незнакомые. Не глаза воспитанницы старого барона Анны Платоновой, подруги детских шалостей, участницы всех тех, прошлых, событий, изменивших их жизни навсегда. Глаза красивой аристократки Анны Корф, которая не хотела носить это имя, не хотела владеть своим состоянием, в душе которой поселился холод.
Лиза немедленно распорядилась о комнатах для гостей, отправила Анну отдыхать до ужина, ну а вечером в столовой с нетерпением ожидала появления баронессы.
Анна спустилась одна – компаньонка устала после долгой дороги. Причесанная по-прежнему, с крупными локонами у висков, однако в другом платье – очаровательном, из серо-голубой шерсти с кружевом тонкой работы. «Не иначе в Париже шили» - отметила про себя Лиза, не преминув заметить, что хорошо сочетаясь с цветом глаз, платье все-таки окутывало его обладательницу еще большим холодом – не только изнутри, но и снаружи.
- Я велела испечь рыбник, - защебетала Лиза, глядя на молодую баронессу, - я все помню!
Анна вздрогнула и подняла глаза на подругу.
- Да, Варины рыбники мы все уплетали с удовольствием, - наконец, проговорила она сдержанно. И Лиза почувствовала, что сказала что-то не то, хотя не представляла что именно.
- Однако ты любила их больше всего, - пролепетала Лиза.
Анна села за стол. Служанка расстелила перед ней салфетку, но Анна решительно забрала ее и жестом велела служанке отойти. Лиза правильно восприняла ее настроение и отпустила слуг.
- Как поживает Дарья Михайловна? – спросила Анна с мягкой и немного грустной улыбкой.
- Держит головку, премило лопочет и так и норовит попасть матери в глаз пяточкой, - не без гордости ответила Лиза.
- Чудесно! – коротко восхитилась Анна, - надеюсь, ты представишь меня княжне Репниной?
- Всенепременно, дорогая, но уже утром. Татьяна с трудом уложила ее спать.
Анна снова помрачнела.
- Таня и Андрюша тоже здесь?
- Да, я забрала их с собой до поры. Дома нездоровая обстановка. Ребенку незачем расти в ней.
- А Софья Петровна?
- Она, как и мечтала, уехала в Италию. Позднее покажу тебе ее рисунки – на каждом она пишет Рим.
- Петр Михайлович все-таки сдался?
- Ее отправили к Наташе под крылышко. Да и родители Михаила недалеко. Против этого папенька не мог возражать.
Анна согласно кивнула и вернулась к ужину. Лиза же ждала удобного случая расспросить Анну об интересующих ее темах. В частности о том, что произошло в Париже, куда делся виконт, и почему она вернулась в Россию. Но Анна и сама все рассказала – спрашивать не потребовалось.
- Ты не возражаешь против такой гостьи, как я? – спросила Анна, робко подняв глаза, - я не хочу возвращаться домой даже ради матери, оставаться в чужой стране у меня больше нет сил… А после того, как виконт де Бово просил моей руки, я не выдержала и рассказала ему свою историю… Мне казалось, что я смогу полюбить его или стать ему другом. Но не вышло ни того, ни другого. Мне пришлось все рассказать, потому что он заслуживал правды.
- Но в письмах ты писала…- растерянно начала было Лиза, но замолчала.
- Я лгала. Я не была счастлива ни одного дня, ни одного часа… Так ты примешь меня, хотя бы пока Михаил Александрович не вернется?
Анна не проронила ни слезинки, но Лиза знала, чувствовала, что это лишь актерская выдержка.
- Конечно, Аннушка, - прошептала она, обратившись к ней так, как когда-то прежде, очень давно, когда они были еще детьми. О Владимире не говорили. И больше к прошедшему не возвращались.
Дни потянулись сперва немного оживленнее, чем прежде, однако каждая женщина ждала вестей от своего мужчины. Лиза – возвращения мужа. Анна – хоть и не говорила об этом – надеялась узнать хотя бы что-то о штабс-капитане Корфе. Затем, когда очарование встречи после долгой разлуки прошло, и жизнь вошла в свою колею, Анну Корф воспринимали в доме как родственницу. Декабрь ворвался чередой снегопадов и новым письмом от Михаила.
- Вернется папочка, закатим пир на весь мир! – ворковала счастливая Лиза, играя с Дашей. Таня, умилялась, глядя на хозяйку и подругу, краем глаза продолжая следить за проделками Андрея Андреевича. А Анна смотрела на эту маленькую идиллию и понимала, как это много – для нее, которой не доступна была такая радость. Ее так и подмывало выпросить у Лизы письмо от Репнина, но не хватало смелости – да и воспитание было сильнее страстей. Не дожидаясь, что пересилит, Анна ушла в свою комнату, где прорыдала до вечера. Она думала, что прежняя боль притупилась. Но та всплыла в этот воющий за окном день с новой силой – брат, брат, брат. Она не может, не должна поддаваться своей преступной болезненной любви, но та не унималась, врастала в нее, становилась ею самой. Когда Владимир нашел проклятое сотни раз завещание Ивана Ивановича, Анна сперва не верила, но его убитый вид убедил ее, что это не ошибка, что это их новая действительность. Долгая бумажная волокита, чтобы признать ее наследницей и дочерью Ивана Ивановича, хотя сама Анна не хотела этого – Владимир настоял. Если бы не знакомство с Цесаревичем, то едва ли она могла бы называться своим именем. Потом были попытки убедить Корфа разделить наследство, но он не желал ни видеть ее, ни знать. Осознание этого убивало ее, и вместе с тем она понимала, что он прав – им лучше теперь не видеться, как бы сердца не просились навстречу друг другу. С наследством так и не разобрались, он уехал на Кавказ, но Анна не касалась половины имущества, которое считала принадлежавшим ему – поместья, денег и драгоценностей. Лишь заботилась о том, чтобы не было убытка – наняла нового управляющего, знакомого с детства приятеля Ивана Ивановича из обедневших дворян – вполне честного и благонадежного, в чем не преминула убедиться, как только поместье стало приносить доход вдвое больший, чем во времена «правления» господина Шуллера. Она определила своим дом в Петербурге и часть ценных бумаг – лишь для того, чтобы иметь возможность и дальше его содержать. На оставшуюся часть дохода она уехала за границу и вела там вполне безбедный образ жизни. Но мыслей ее так и не покидал Владимир Корф. Анна так и не научилась думать о нем, как о брате. Он не писал ей писем, у нее остался памятью о нем лишь портрет, сделанный, когда он окончил кадетский корпус, который она тайно, будто боясь быть разоблаченной, забрала из кабинета Ивана Ивановича. И еще кольцо, подаренное им в день их помолвки. Кольцо она сняла с пальца и носила на цепочке на груди – возле сердца.
Раздался стук в дверь, и Анна охрипшим от слез голосом крикнула:
- Войдите.
В комнату прошла Лиза. Вид ее был подавленным.
- Я уложила Дашу спать и… вот…
Она протянула Анне две страницы письма Михаила – тот писал очень длинные письма, подробно описывая каждую мелочь из своей жизни. Лиза специально выбрала те листы, которые были посвящены интересующей Анну теме. Лиза вышла, закрыв за собой дверь, а Анна все не решалась начать читать – это были первые вести о Владимире за последние полтора года.
«… хватит нежности в моем сердце.
Не хотел пугать тебя, душа моя, но, все же, не могу не написать – наверное, это касается нас всех. Володя серьезно ранен. Ей-богу, мы уж думали, что не выживет, но он везучий черт – пуля прошла возле сердца, но при этом ничего важного не задела. Теперь идет на поправку. Расскажу, пожалуй, подробнее, как это случилось.
Как я писал тебе ранее, обстановка у нас неспокойная. При всех прилагаемых мною усилиях, предатель себя не обнаружил, Тейлье рвет и мечет – в последнее время участились стычки с чеченцами. В крепости много раненных. Людей в госпитале уже не хватает. Кроме прочего каким-то образом Шамилю стали известны наши позиции в Александровском – они захватили поселение, потери ужасающие. Самое гадкое в том, что эти сведения были в нашей крепости – Тейлье лично отправлял туда подкрепление, которое в итоге попало в засаду и было разбито. А значит, эти сведения вполне могли быть донесены отсюда, из Nска. Впрочем, у меня появилось несколько мыслей, которые я непременно проверю, как только до этого дойдет очередь.
Корф был в этом отряде. Бился, как лев, и спас жизни нескольких солдат едва ли не ценой собственной. Часть отряда ему удалось вывести. С остальными он застрял в ущелье, где их могли бы перебить, как котят. Они пошли на прорыв и, благодаря неожиданности маневра, добились успеха, хотя погибло много людей. Это удивительно, Лизанька, но вытащил его Идаров. Тот самый, помнишь, я рассказывал тебе уже? Ты бы видела этого мальчишку. Он притащил Володю буквально на себе. Когда мы добрались до места, Идаров совсем обессилел – тщедушный мальчик и вынес из боя нашего задиру. А я ведь почему-то считал их врагами. В госпитале сказали, что Корф родился в рубашке. Все могло быть гораздо хуже. Иногда мне кажется, Лиза, что у него несколько жизней – он столько раз стоял на пороге смерти – дуэли, расстрелы, роковые случайности. Этого так много было в его жизни. Наверное, нужно быть Владимиром Корфом, чтобы постоянно испытывать судьбу.
Тейлье позволил Нахо ухаживать за ним в госпитале. Бедная женщина не отходит от него ни на минуту. Я не знаю, что их связывает – уж верно не любовь. И знаешь, это ужасно было слышать, в бреду он звал Анну, а Нахо оставалась рядом и бровью не вела. Мне почему-то кажется, что она все знает о них, но спросить я так и не решился. Прости, любовь моя, письмо допишу позднее – полковник вызывает к себе…
… Что за день нынче. Тейлье рвет и мечет – по его мнению (да что уж там, и по моему мнению тоже) я слишком долго уж ищу предателя, а воз и ныне там. Ты бы видела, как он горячился. Меня вновь не покидало то странное чувство… Ты знаешь, мне кажется, что я схожу с ума, но они действительно похожи, будто один и тот же человек в разном возрасте… А впрочем, неважно. Кроме меня этого не видит никто, вероятно, ошибаюсь.
Кстати о Корфе. Он, наконец, пришел в себя. Еще слаб, но идет на поправку. Удивительно – Нахо улыбается. Мне казалось, что она не умеет. У палаты уже два дня топчется Идаров. Просится к Владимиру, да врачи пока не позволяют. Он, как и я, обо всем справляется у Нахо. Господь послал Владимиру эту женщину. Мне уже и не хочется знать, что их связывает. Нужно, дорогая, просто воспринимать, как данность, что Нахо появилась в его и моей тоже жизни. Моей тоже – потому что мы с ней сделались теперь друзьями. Она действительно чудесная. В ней так много света, но и какой-то внутренней обреченности. Ты знаешь, я, кажется, понял, что привлекает в ней – она беззащитная. Хочется ей помочь.
Теперь о деле. Я надеюсь, ты не забываешь…»
Отрывок обрывался на этих строках. Анна медленно опустила руки, сжимавшие бумагу. Она чувствовала себя обессиленной. Обессиленной, но вместе с тем наполненной, как никогда в жизни. Он звал ее во сне. Звал, и она будет за это бороться всегда. Она научится быть ему сестрой. И научит его стать ей братом. Потому что иного выхода нет. И пусть никогда не будет того, о чем они мечтали прежде. Пусть не будет. Зато будет целая жизнь, где они будут близки.
На следующее утро Анна спустилась к завтраку раньше Лизы. Нервно расхаживала по столовой, ожидая княгиню. А едва та вошла, объявила, что приняла решение ехать в Nск. И никакие уговоры не могли повлиять на это решение. Такую выходку вполне можно было ожидать от княгини Репниной в прежние времена, но никак не от баронессы Корф.
«А не поступила бы ты так же на моем месте?» - спросила, наконец, Анна.
И Лиза отпустила ее – с тяжелым сердцем, понимая, что Анна движется навстречу собственной гибели. И прекрасно зная ответ на Анин вопрос – она бы поехала. Сборы заняли весь день. И уже на следующее утро карета, которая около месяца назад привезла Анну в усадьбу Репниных, увезла прочь молодую баронессу – навстречу судьбе.

3

Снова мимо. Всегда, всегда мимо. Пустота в душе превратилась в огромную дыру, но дыра не поглотила его – она причиняла боль поначалу, а потом стала ныть, как старая рана. Не срасталась. Не затягивалась. Не давала жить. И умереть не давала тоже.
Владимир Корф уныло смотрел за окно. Валяться в госпитале изрядно надоело, но врачи не отпускали. Нахо ушла домой – ее он сам отослал. Бедняжка валилась с ног. И сейчас в одиночестве у него, наконец, появилось время подумать. Эта последняя стычка в ущелье была хорошей встряской. Он уже почти забыл о том, что смертен. И все-таки очередная попытка отдаться в руки судьбы завершилась Идаровым. Мальчишка не дал ему истечь кровью на холодных камнях. Для чего? Да какая разница. Он обречен переводить кислород на земле и дальше. Но последние события все-таки заставили Владимира осознать, что он не имеет права умереть, не позаботившись сперва о тех, кто ему дороги.
Тогда, в ущелье, под пулями, он вспоминал Анну – мысль о ней была последней ясной мыслью перед потерей сознания. Странно, больше года не позволял себе вспоминать, больше года заставлял себя забыть ее, и так и не смог. Смирился, понял, что они никогда не будут вместе. Что любовь их преступна, греховна. И не смирился в то же время. Она не могла, не могла быть сестрой. Это было нелепо, глупо. Он скорее бы поверил в помешательство отца, но факты говорили о том, что если кто и безумен, так это он. Владимир потерял всякую связь с Анной после своего отъезда на Кавказ. Потерял по собственной инициативе. Михаил в письмах иногда упоминал о ней, и даже пересылал ее письма ему, но он не читал их, сразу отправляя в печь – боялся, что опять будет больно. Какая глупость. Лучше эта боль, чем знать, что она страдает и оплакивает его, несправедливо обиженная и несчастная. А ведь он желал ей счастья, как никому на земле! Но была еще Нахо. Эта девочка приклеилась к нему намертво – не оторвешь. И не нужна ни она ему, ни он ей. Просто однажды вытащил ее из горящего аула, пожалел. А она пошла за ним, потому что некуда было идти. Семью ее перебили, на всей земле никого не осталось. Это был один из самых жестоких боев, что ему доводилось видеть. Пытаясь предупредить восстание в одном из горных аулов, капитан Оленин спровоцировал серьезную стычку с горцами, которая переросла в настоящую карательную операцию. Живых там почти не осталось. То, что не сгорело, было разграблено. Корф со своим отрядом был отправлен туда разбирать все, что наворотил Оленин. Тейлье грозил тому трибуналом, но понимал, что тот действовал в рамках своих полномочий. И среди трупов воинов, раненых и убитых женщин, многие из которых покончили с собой, чтобы не попасть в плен русским, Владимир увидел ее. Испуганную, рыдающую над убитым воином. Нахо думала, что он пришел добить ее. А когда он обратился к ней, как умел, на ломанном адыгейском вперемежку с русским, она подняла на него свои огромные глаза. И попросила пощады. На чистом русском языке, без акцента. Лишь потом он узнал, что Нахо – крещеная и хорошо образованная, что ее похитил несколько лет назад горец, пожелавший жениться на ней, вынудил принять ислам, бил едва ли не каждую неделю, что за несколько дней до пожара Нахо потеряла ребенка и едва не погибла сама. Владимир подобрал ее как покалеченного котенка, отправил под крылышко Варваре (единственная, кого он забрал с собой из дома: «Что хотите, делайте со мной, барин, да я с вами поеду!»), позволил жить рядом, научил снова чувствовать себя человеком. Нахо никогда не улыбалась, большей частью молчала и очень редко поднимала глаза от земли. За те месяцы, что они провели под одной крышей, он почувствовал с ней какое-то духовное родство, которое сам не знал, как назвать. Ему стало казаться важным снова вернуть ее к жизни. Он хотел, чтобы она жила отдельно, понимая, что грозит ее репутации, но она отказалась наотрез. Через несколько месяцев она уже могла смотреть ему в глаза и с любопытством разглядывала город, любовалась цветами, смотрела на небо и горы. Со временем они стали говорить на самые разные темы. Нахо стала выходить на улицу. И Владимир вдруг понял, что в тот день, когда увидит ее улыбку, оживет и сам. Но рот ее не умел смеяться.
Когда он пришел в себя и увидел полные слез черные глаза молодой женщины, такой не похожей на ту, что осталась в его прошлом, он понял, что с его смертью ее жизнь превратится в ад. Что может ждать ее? В своем народе ее никто не примет. В его – тем более. Она застряла между мирами – с потерянной честью и чувством собственного достоинства, но все-таки одна из самых благородных и достойных женщин, кого он знал. И теперь он был обязан устроить ее судьбу – ведь он военный, и его смерть приведет к гибели и ее.
Владимир быстро шел на поправку. В конце концов, его перевезли из госпиталя домой, под крылышко Нахо и старой кухарки. Помирился с Идаровым – тот стал их частым гостем. Иногда заходил Репнин. Он был весь в своем расследовании и буквально разрывался на части между долгом и желанием быть с другом. Постепенно во Владимире крепла уверенность в том, что ему следует сделать. Он останавливал свой взгляд на Нахо и думал о том, что, пожалуй, за долгие годы впервые целиком и полностью бескорыстно хочет помочь другому человеку, ничего не ожидая получить взамен. Средства его были не так велики, как могли бы быть, согласись он на предложение Анны разделить наследство, но все-таки лучше, чем ничего.
В канун Нового года, почувствовав, что уже довольно крепко стоит на ногах, хоть и не без помощи трости, Корф сделал Нахо предложение – честно, насколько мог. Зная, что этот брак никогда для них обоих не будет настоящим, ведь они оба были надломлены глубоко в душе. И получил в ответ ее испуганный взгляд и вежливый отказ.
А еще через несколько дней он встретил Анну.

Климат в Nске был довольно суров. Жаркое лето сменялось холодной, сырой и ветреной зимой. Сам город с трудом можно было назвать интересным. Он был отстроен недавно после пожара – его сожгли почти полностью во время одного из набегов чеченцев шесть лет назад. Крепость уцелела, и город удалось отбить. Вернее, его остатки. В Nске жили офицеры с семьями, немногочисленные приезжие, купцы, «обрусевшие» кавказцы. Здесь не было ни занятной архитектуры, ни особенных развлечений, да и на воды никто не приезжал – слишком свежа была в памяти трагедия с пожаром. Однако пейзажи были, несомненно, прекрасны – своей особенной красотой, какой не сыщешь ни в одном уголке земли. Потому что здесь, казалось, и был самый край света. Если они где и могли встретиться – так это на краю. Ведь вся их жизнь была по краю. Сначала он заметил ее лицо – в меховой шапочке, со знакомыми кудряшками у висков. Это лицо он как-то сразу выделил в толпе, которая всегда одинаково сливалась для него в мутную неразличимую массу. Но он почти увидел или почувствовал свет, исходивший от этого лица. Заметил и почему-то совсем не удивился. Она казалась совершенно продрогшей, губы ее подрагивали от холода. Но все это было неважно.
«Я не смогу без тебя»
«Сможешь, глупенькая, сможешь. Глупенькая ты моя, глупенькая»
А потом мир вернулся, наполнился привычным шумом улицы, заиграл своими красками, замелькал лицами прохожих. И Владимир понял – Анна приехала. Приехала сюда, к нему. Но, господи, зачем?
Это была теперь уже привычная утренняя прогулка из тех, которые Корф заставлял себя совершать, едва стал на ноги – для скорейшей поправки. Ему не терпелось вернуться в строй, от отпуска он отказался. Дома занятий для него почти не было, все книги, что удавалось здесь раздобыть, были прочитаны. И потому он изводил себя физически, не давая себе отдыха. Владимир неспешным шагом пересек главную площадь города, остановился у источника, обратил свой взгляд на крепость, возвышавшуюся в стороне. И наткнулся на нее.
Оба растерялись, глядя прямо друг на друга. Но и взглядов не отводили. Наконец, воспитание взяло верх. Владимир вежливо поклонился и приблизился к ней.
- Анна, - вместо приветствия проговорил он, - удивлен видеть вас здесь.
- Репнин писал, что вы ранены.
Она внимательно вглядывалась в его лицо, отмечая про себя, как оно вытянулось и посерело – вероятно, после ранения.
- Пустяки. Вы из-за этого здесь?
Робко кивнула.
- Не стоило. Уже все хорошо. А здесь слишком опасно для молоденькой женщины.
Голос звучал почти равнодушно. Сам удивлялся.
- Я путешествую, - наконец, проговорила она, - мне теперь все на свете интересно. Я была в Европе. Теперь здесь.
- Оставьте, Анна. Мы прекрасно оба знаем, что вы никогда не отличались эксцентричным поведением. Вы наивны, упрямы, временами даже глупы. Но совершенно не эксцентричны.
«В отличие от вас»
- Да, это верно не в моем характере. Но мне захотелось. И у меня нет обязательств.
- Что ж, сестрица, желаю вам удачи, - язвительно усмехнулся Владимир, намеренно выделив слово «сестрица», снова коротко поклонился и пошел прочь.
Странной вышла их встреча. Говорили не то, что думали, а о главном не сказали ни слова. Лишь удаляясь, он почему-то подумал о том, что она слишком хрупка для здешнего климата, что любой сквозняк, и она непременно сляжет с пневмонией. А потом вспомнил Анну в ту далекую немыслимую зиму, когда он набрался смелости бороться за ее любовь – вспомнил Анну в таборе, эти ночи на морозе… вспомнил как она бежала по снегу во время их дуэли с Репниным, как разметались ее волосы… вспомнил беглянку на улице Петербурга в снегопад… Невольно улыбнулся на ходу – Анна сильная. Несмотря на всю свою внешнюю хрупкость.
«Я не смогу без тебя»…

Осознание пришло позднее. Несколько часов он все еще не верил в то, что это правда, что была эта встреча, что она приехала сюда. Сунулся к Тейлье – повидать Репнина. Чуть не набил тому морду – нашел, кому писать о ранении. Но недоумевающий взгляд друга заставил его усомниться в собственных выводах. После короткого разбирательства выяснилось, что он действительно писал – но Лизе. А в одном из писем, еще ноябрьских, Лиза упоминала, что у них гостит Анна, и что у нее так и не сладилось с парижским виконтом.
«Каким еще, черт дери, виконтом?!»
Владимир не отстал от друга, пока не собрал из рассказов Репнина всю ее жизнь за последние полтора года, что они не виделись. И почувствовал ревность – немыслимую, сводящую с ума. И даже не к тому незнакомому французскому вельможе, нет. А к ее жизни, в которой не было его. Но ведь он не должен был этого чувствовать – права не имел.
А вечером был ужин у Тейлье – первый для Владимира со времени его ранения. И новая встреча с Анной. Госпожа Тейлье, узнав о приезде молоденькой баронессы, приходившейся родной сестрой такому молодцу и герою, немедленно пригласила ее бывать у нее в салоне. Анна же не теряла времени даром, немедленно расположила к себе старика-фельдшера из военного госпиталя, и, хотя санитарами там были исключительно мужчины, добилась разрешения помогать – ведь богатой молодой женщине непременно нужно занятие. Сошлись на том, что она будет заниматься обеспечением медикаментами и благотворительностью.
Анна совершенно очаровала всю мужскую половину гостей, подружилась со многими женщинами. Даже Оленин пил меньше обычного и не уснул в углу – все любовался на новую гостью, пытаясь флиртовать с нею. Когда его напор и прыткость начали выходить из рамок приличия, на помощь Анне пришел Репнин.
- На правах старого друга, дражайшая Анна Ивановна, позвольте обратиться к вам с просьбой! – весело и громко на весь салон проговорил он, направляясь к Анне с другого конца комнаты. Анна не без облегчения отвернулась от Оленина и улыбнулась князю.
- Извольте, поручик!
- Помнится, когда-то в Петербурге вы совершенно покорили меня и все наше общество своим пением на маскараде у Потоцкого. Дядюшка, Сергей Степанович, до сих пор о вас вздыхает
- Припоминаю, - смеясь глазами, ответила Анна.
- Смею надеяться, вы не откажете и здесь порадовать нас своим искусством.
- Да я уж позабыла все, - засмеялась Анна и наткнулась на тяжелый взгляд мадмуазель Дюбуа и тут же добавила, - но постараюсь не разочаровать вас, Михаил Александрович.
Аккомпанировать ей хотел молоденький офицер, но под все тем же грозным взглядом мадмуазель Дюбуа стушевался и уступил место почтенной даме. Все про себя смеялись, глядя на возню возле фортепиано, но почему-то смеяться вслух постеснялись, глядя на бывшую учительницу пения. Анна выбрала новый романс на стихи господина Лермонтова «В минуту жизни трудную» - в салоне госпожи Тейлье его еще никто не слышал. Пела она вдохновенно, как никогда. До самого замирания сердца. И кто еще не успел плениться прекрасной баронессой, был пленен, услышав ее волшебный голос. Она преображалась, когда пела. Потому что пела для одного только человека в этом салоне.
В минуту жизни трудную,
Теснится ль в сердце грусть,
Одну молитву чудную
Твержу я наизусть.
Есть сила благодатная
В созвучьи слов живых,
И дышит непонятная,
Святая прелесть в них.
С души как бремя скатится,
Сомненье далеко —
И верится, и плачется,
И так легко, легко…
Когда Анна закончила петь, то обнаружила, что Корфа в салоне уже не было. Когда он успел так незаметно выйти, она не знала, но очарование вечера для нее ушло безвозвратно. Однако тот продолжался. Рядом непонятным образом очутился поручик Уваров, почти не отходил от нее и при этом упорно молчал.
В течение нескольких следующих дней Корфу везло – он нигде не сталкивался с новоявленной сестрой, отважился заговорить с Нахо на нейтральные темы, выяснил, что Идаров неплохой игрок в шахматы, почти не виделся с Репниным, который ударился в ностальгию и теперь повсюду сопровождал Анну и мадмуазель Дюбуа (Идаров рассказал). Однако вкус Вариных блюд несколько испортился – теперь целыми днями она пропадала у ненаглядной Аннушки, что Владимир, впрочем, поощрял – та иногда рассказывала ему новости о своей любимице. Под Рождество везение окончилось. Баронесса нанесла ему визит.
Она ворвалась в дом с морозным воздухом и принесла с собой такой знакомый аромат розы. Аккуратно причесанная, в темно-вишневом глухом под горло бархатном платье с золотистой отделкой, Анна показалась ему взрослее, чем обычно. Он совсем не был готов к посетителям. Весь день перечитывал греческих философов, лежа на диване в турецком халате. И ее появление застало его врасплох.
Теперь же она с любопытством разглядывала его обиталище и одобрительно качала головой.
- Мне показалось, что выглядит несколько странным, что за столько времени я до сих пор не нанесла вам визита, как и вы мне, - как можно беззаботнее постаралась произнести она, - потому решила исправить подобную оплошность. И приглашаю вас к себе – встречать Рождество. Будут еще Репнин, господин Тейлье с супругой, наш милый фельдшер – господин Березин, Уваров, Идаров.
- Все? – нетерпеливо осведомился Владимир.
- Нет, - робко произнесла она, - если хотите, можете пригласить Нахо. Вернее, это я хочу ее пригласить.
- Вы знакомы с Нахо?
- Да. Нас представил Репнин два дня назад во время прогулки. Они с Варей ездили за покупками. Она мне очень понравилась.
- Благодарю вас за одобрение. Почему вы одна? Где мадмуазель Дюбуа?
- Для визита к брату мне не нужна компаньонка.
Владимир вздрогнул и отвернулся. Анна почувствовала себя виноватой. Все слова были не те и не о том.
- Зачем вы так? – глухо спросила она. – Вам настолько неприятно мое присутствие?
- Как? – резко обернувшись к ней, бросил Владимир, - как так, Анна? Господи, и зачем ты только приехала?
На финише его слова звучали уже почти нежно, с невыразимой болью. Его лицо оказалось вдруг так близко от нее. Она уже ощущала его дыхание. Но он просто смотрел ей в глаза – жадно, неистово, будто боялся, что она исчезнет, если он отведет взгляд от нее.
- Потому что я хочу быть с тобой, - взволнованно прошептала она, облизнув губы, - как угодно – сестрой, другом… Я хочу быть рядом с тобой, мне больше ничего не нужно.
- Мне не нужна сестра, Аня! Господи… я не могу… не могу…
Из глаз ее все-таки полились слезы. Владимир, тяжело дыша, молча, смотрел, как она погибает у него на глазах. Не выдержал, притянул к себе, обнял, прижал к груди. «Прости, прости меня». Поцелуй в висок с золотистым локоном. Легкая дрожь в руках. Ее взгляд, как у испуганной птицы. И все.
Потом было Рождество. Анна снимала небольшой домик на окраине города, вполне приличный и очень уютный.
- Я думаю летом здесь можно развести прекрасный садик с цветами, - говорила она, глядя в окно, за которым протяжно выл ветер.
- Вам не хватает зелени? – спросил Владимир отстраненно.
- Нет, что вы. Все хорошо, все хорошо.
Корф приехал первым, и они ждали гостей втроем – с Нахо.
Вечер был тихим, почти домашним. Господин Тейлье немного хватил лишнего, но его супруга прекрасно с ним управлялась. Однако немного позднее, когда ночь окутала маленький домик в горах, и гости разошлись по своим спальным, но часть из них все еще небольшими группами сидела по разным концам дома, можно было расслышать разговоры полушепотом и разглядеть тени свеч.

В комнате Анны две хрупкие женские фигуры сидели рядом на диванчике и говорили на самые разные темы – они оказались невероятно близки. Похожи и непохожи одновременно. Между ними возникла та душевная близость, какая бывает у подруг после очень долгих лет дружбы. Но они прошли этот этап за один только вечер.
- И вы знаете, Анна Ивановна, ведь меня вовсе не Нахо назвали при рождении. А Ниной. Мне пришлось принять ислам.
- Я читала, что нельзя заставить человека принимать ислам против воли.
- Да, это так, но… У меня действительно не было иного выхода. А теперь я не знаю, что делать.
Раздалось глухое рыдание.
- Что случилось, Нахо? – участливый голос Анны звучал ласково и нежно.
- Один офицер хочет на мне жениться, просил моей руки… И я не знаю.. Смею ли я, есть ли право…
Рыдание усилилось. Анна налила в стакан воды и подала молодой женщине. Та с благодарностью приняла его и осушила.
- Вы любите его?
- Вся моя жизнь была черной, как ночь. Но появился он, и вышло солнце. Да, я люблю его, Анна Ивановна, как только может женщина любить мужчину.
- Вот, что вам нужно сделать, - тихо проговорила баронесса, - сходите в церковь, дорогая. Вам не откажут. Поговорите с батюшкой, и он непременно подскажет, как вам поступить.
Обе замерли и посмотрели друг на друга. В подрагивающем свете свечи во взгляде одной загорелась надежда. Другой – решительность и обреченность. Анна знала, кто просил руки Нахо. Чувствовала. Испытывала боль. Но желала им счастья.

- Я прошу у вас руки Анны Ивановны, - смертельно бледный Уваров смотрел на Корфа, не скрывая своего волнения. Тем удивительнее это было, что этот обычно сдержанный человек никогда внешне не обнаруживал своих переживаний. Они стояли в небольшой библиотеке. Владимир забрел сюда, где его и нашел Уваров, поскольку так и не смог уснуть под одной крышей с Анной. И вся его жизнь превращалась в бесконечную пытку. И вместе с тем ни одной минуты этой пытки он не отдал бы, не променял бы ни на что другое.
- Руки Анны? – Владимир ошеломленно смотрел на поручика, - позвольте, вы знакомы всего-то несколько дней.
- Мне довольно этого, чтобы понять, что в ней вся моя жизнь.
Владимир плеснул себе бренди из графина, чувствуя, как в нем закипает неконтролируемая ярость.
- Вы ее-то хоть спрашивали, Уваров? – грубовато спросил он.
- Нет еще. Я решил сперва поговорить с вами, чтобы знать заранее, есть ли препятствия к нашей любви.
- К вашей любви, - язвительно передразнил его Корф, - слушайте, Уваров, вы совсем не знаете ее, но уверены, что хотите провести с ней жизнь, при этом не удосужившись спросить ее мнения на сей счет. И что вы хотите, чтобы я вам ответил?
- Я надеюсь на ваше согласие. О прочем позабочусь сам, - теперь уже голос Уварова звучал рассерженно, - мне казалось, что вы сможете повлиять на мнение Анны Ивановны, но ежели вы умываете руки, то я не ручаюсь…
- Не ручаетесь за что? Анна Ивановна была воспитана таким образом, что в состоянии сама позаботиться о себе, мое мнение в данном вопросе будет интересовать ее менее всего. Но если бы интересовало, я бы велел ей держаться подальше от вас.
- Послушайте, Корф! – Уваров был взбешен. Впрочем, не менее барона.
- Слушаю внимательно, - ядовито процедил сквозь зубы Владимир.
Несколько минут мужчины смотрели друг другу в глаза. Если бы взглядом можно было убить, то оба были уже мертвы.
- А! К черту, - пробормотал Уваров, - я иду спать и вам советую.
Не прощаясь, он пошел прочь. А Владимир так и остался стоять на месте, то сжимая, то разжимая кулаки.

- И долго вы еще будете своих шпионов искать, Репнин? – Тейлье был сильно навеселе, и в таком состоянии вполне расположен к общению. Его жена преспокойно видела десятый сон в комнате наверху, а Павел Сергеевич, не в силах уснуть, спустился назад, в гостиную, надеясь застать кого-нибудь или, на худой конец, добавить выпивки. Под руку попался князь Репнин, сидевший в гостиной в одиночестве и размышлявший об иронии судьбы.
- Как только, так и сразу, Павел Сергеевич.
- Ох, и попили они нам крови. Вот и штабс-капитан Корф, дружок ваш, не иначе от них и пострадал. Пора бы уж, пора бы отпор дать, милейший мой князь Михаил Александрович. Я уж вас очень прошу, напрягитесь, подумайте хорошенько… Вы ведь всех видели, всех знаете… У нас каждый человек, как на ладони.
Тейлье грустно развел руками, словно демонстрируя, как у него все на ладони.
- Господи… Кончится когда-нибудь эта война? Или так и застряли мы здесь до скончания времен? – пробубнил он, доставая из-за пазухи табакерку. За табакерку зацепился какой-то предмет и упал на пол, громко звякнув о паркет. Репнин был проворнее нетрезвого Тейлье и быстро наклонился и поднял – оказалось, что это был медальон на цепочке.
- Премного благодарен вам, голубчик, - пробормотал Тейлье и, глядя на медальон, грустно вздохнул, а потом неожиданно продолжил, - вот вы здесь тайно ищите шпиона, а у всех свои тайны. У одних служебные. У других сердечные.
- О сердечных тайнах, увы, мне известно слишком много. Хотел бы знать меньше… Да не вышло.
- Вы, говорят, счастливо женаты?
- Не могу жаловаться.
- И дети имеются?
Лицо Репнина расцвело улыбкой.
- Дочь, Дарья.
- Счастливый вы человек, Михаил Александрович.
- Так ведь и ваша супруга – прекрасная женщина.
- Прекрасная… Да, прекрасная…
Тейлье грустно вздохнул, достал понюшку табаку. Потом передумал, захлопнул табакерку и забрал из рук Репнина медальон.
- Вы ведь знаете, что мы с Аглаей Дмитриевной сошлись уже в почтенном возрасте? Она вдовой была. А я… долго после одной истории на женщин смотреть не мог, потому и не женился, пока Аглаю Дмитриевну не встретил. Она меня к жизни вернула, молодой человек. После этой, - он кивнул на медальон.
Миша растерянно смотрел на полковника, понимая, что завтра тому, вероятно, будет очень стыдно, что наболтал лишнего и вышел за рамки формальных отношений. Но как выйти из всей этой ситуации князь не знал.
- Мы с Верой росли вместе. С детства нареченными женихом и невестой считались. А потом, едва ей исполнилось семнадцать лет, ее отослали в Петербург из нашей глуши. Я учился в кадетском корпусе, а как вернулся – так она уже замужем была. Муж у нее старше был, зато богат, герой войны – куда уж с таким тягаться.
- Печальная история, - сдержанно вздохнул Миша.
- Если бы это была вся история… Мы виделись с ней потом. Были уверения в любви, просьбы бежать вместе… Ее отказы. Страстные ночи. Господи, я думал, что помешался. Такая пошлость, если вдуматься. Потом я получил первое назначение на Кавказ. И больше мы не виделись. Да я и не хотел видеться больше. Так было лучше. Столько лет прошло. Я бы не узнал ее, если бы встретил.
Миша не знал, что ответить, но Тейлье, похоже, погрузился в воспоминания и не нуждался в комментариях.
- И знаете, что ужасно? Временами мне кажется, что я и по сей день ее люблю.
Тейлье раскрыл медальон, в нем оказался портрет – уже изрядно потускневший.
- Вот она, моя Вера, - тихо проговорил полковник.
Взгляд Михаила упал на портрет, он почувствовал, что начинает задыхаться.
- Кто был ее мужем? – хрипло спросил он.
- Да я уж и не помню. Какой-то немец… Противный, рыжий.
Миша ошеломленно поднял глаза на полковника Тейлье. Вновь мелькнул знакомый профиль. Головоломка начинала складываться.
А на следующее утро князь Репнин бесследно исчез.

4

Анна валилась с ног от усталости, но все не уходила домой. Раненных подвозили уже второй день. Мест в госпитале почти не было, и она предложила разместить легко раненных в ее домике – так было даже проще. Помогали Нахо и Варя. Рук не хватало. Но она не унывала и заставляла себя работать. Доктор Березин, улыбался, глядя на нее, и одобрительно приговаривал:
- Золотое у вас сердце, Аннушка Ивановна. Будь я помоложе… эх…
Анна лишь дарила ему ответную улыбку и старалась, как могла, облегчить его собственные обязанности – старик едва справлялся.
Все началось с исчезновения Репнина. Владимир, несмотря на недавнее ранение, немедленно организовал поиски друга, Идаров, как верный оруженосец, следовал за ним. Но, к сожалению, по сей день вестей от князя не было, и надежда угасала с каждым часом. Анна знала о тайном поручении Михаила и справедливо считала, что его исчезновение с этим связано. Корф не был настолько в этом уверен, поскольку свою роль мог сыграть и банальный случай. Тейлье лишь недовольно щелкал языком и тяжело вздыхал. Самодеятельность Корфа выводила его из себя, но, понимая, что тот занят спасением лучшего друга, и все его действия были вполне разумны, пока спускал штабс-капитану все его инициативы.
Дела шли из рук вон плохо. Армия Шамиля прорвала линию обороны и захватила несколько крупных селений, и сражения приближались к Nску. За Анной по пятам ходил Уваров, и это начинало ее раздражать. Этот человек немного пугал ее – своей молчаливостью и холодностью. Однако в глазах его пылало что-то такое, что она не удивлялась, что поначалу Репнин всерьез рассматривал его персону в качестве изменника. В тот день Уварова отправили патрулировать горную дорогу, по которой все ожидали пришествия горцев, и Анна вздохнула спокойно. Впрочем, ненадолго – сердце ее было не на месте, чувствуя приближение трагедии.
- Так, все! Это не может больше продолжаться! – Владимир вырос словно бы из-под земли и теперь стоял и сердито смотрел на нее. – Мне кажется, вы здесь загостились!
Анна удивленно посмотрела на Владимира и почувствовала, как сердце ее забилось чаще. Он устал. Так сильно устал. Злые глаза, казалось, потеряли свой цвет – смогут ли они когда-то снова светиться прежними чувствами? Она бы все отдала за это. И тем самым загоняла себя в тупик. Все эти дни он жил, будто на бегу. Занимался расследованием, выполнял поручения Тейлье, возглавлял патрули. И все это после недавнего ранения. Анна всерьез волновалась за его здоровье, но он лишь отмахивался от ее замечаний. Где ей понять – так проще. Загрузить себя до отказа, чтобы не чувствовать. Чтобы только она перестала сниться. А еще он почти каждый день навещал ее, приносил Варино печенье, они выпивали вместе по чашке чаю, обменивались новостями, потом он шел проведывать раненных товарищей – это была их традиция. Так странно было иметь теперь какие-то традиции. Сам себе не признавался в том, что просто не может не видеть ее, не говорить с ней. Невыносимая пытка.
- Я здесь не гощу, а работаю, - сдержанно ответила Анна, раскладывая бинты, - и мы уже не раз это обсуждали. Я от вас никуда не уеду.
- Господи, ну отчего вы такая упрямая?
- А вы?
Владимир грустно улыбнулся, а из глаз его ушла злоба, оставив лишь грусть и нежность. Анна была так трогательно очаровательна, с убранными под косынку волосами и в белом переднике. Так строга и непреклонна. Он развел руками:
- Видимо, мы и впрямь родственники.
Ее боль при его словах была почти физической. Но она ничем не выдала себя.
- Аня, я прошу тебя, - продолжал он, - если с тобой что-то случится… я не знаю, как я буду жить.
- Володя, - мягко ответила она, - пока ты здесь, я никуда не уеду. Я так часто уезжала куда-то навсегда, что успела понять, насколько это бессмысленно. Потому что все равно без тебя не живу.
- Аня…
- Дай мне сказать… Мы с тобой… Господи, как же трудно… Мы с тобой брат и сестра. Этого не изменить. И нам придется научиться жить с этим. С этим и еще с нашей любовью. Ведь любовь – она… выше… У тебя есть Нахо. Нахо замечательная. И, пожалуй, это лучшее, что могло с тобой случиться. Я желаю вам счастья… И просто буду рядом. Мы научимся, Володя. Мы обязательно научимся быть братом и сестрой.
Владимир вздрогнул и улыбнулся.
- Нахо говоришь?
Анна кивнула.
- То есть ты даешь мне свое благословение, дорогая сестрица?
Анна снова кивнула, надеясь, что на глаза ее не выступили слезы.
- Она выходит замуж за Идарова, - смеясь, проговорил Владимир, и Анна почувствовала, как в ней развязывается тугой узел, в который она скрутила собственную душу, - он просил у меня ее руки, считая меня опекуном. Кажется, они решили все свои недоразумения.
- Я рада за них… - в замешательстве медленно сказала Анна, - значит, офицер, просивший ее руки, о котором она мне говорила, Идаров?
Владимир немного смутился и пробормотал:
- Не он единственный, но мне она отказала. Впрочем, это была с самого начала глупая затея. Он увидел Нахо с Варварой. Влюбился с первого взгляда. Узнал, что она живет со мной, начал сходить с ума от ревности. Потом была стычка в ущелье, мое ранение. Он вытащил меня ради нее – какая ирония, а пока я валялся в госпитале, наконец, получил возможность видеться с Нахо.
- Так просто?
- Просто.
- Удивительно. У кого-то бывает просто.
- Так ты не уедешь?
- Ни за что.
Это был их последний разговор. На следующее утро Владимир с небольшим отрядом вышел из крепости.

Вода в чане совсем замерзла – не умыться. Миша угрюмо посмотрел на лед. Сам он уже изрядно устал – от холода, от содроганий собственного тела, от неизвестности. Его держали в этой хижине уже неделю… Он совершенно потерял счет дням. Иногда ему приносили еду – грязного вида старуха в сопровождении мальчика. Мальчик был чем-то напуган и смотрел на русского офицера так, словно у того две головы, причем одна – драконья. В рождественскую ночь, после разговора с Тейлье Репнин все-таки решил отправиться спать – все прочее прекрасно подождало бы до утра. Но в коридоре его кто-то ударил по голове чем-то тяжелым. И очнулся он уже в этой самой хижине. Кроме старухи с ребенком никого не видел, пытался заговорить с ними, но это было бесполезно. Они не понимали по-русски, а его знания кавказских языков были очень плохими. Миша сам на себя досадовал, что за столько месяцев так и не выучил ничего, хотя имел к этому хорошие способности. Пару раз обдумывал побег. Один раз даже решился – справиться со старухой и мальчиком труда бы не составило. Уже даже приготовился. А потом посмотрел на оборванную старую женщину и, как всегда, поблагодарил ее за еду. Бежать? Но что дальше? Он не знал, что за дверью. Не знал, как выбраться отсюда. Невольно вспоминалось заточение в Петропавловскую крепость с Корфом. Их попытка побега. Господи, будь Владимир рядом, непременно попытался бы бежать. Но Владимира не было, а без него рациональное в Михаиле побеждало. Оставалось ждать. Дни коротал раздумывая над произошедшим. То, что его похищение связано с тайным заданием, Миша не сомневался. Вопрос в том, кто, кроме Корфа и Тейлье, мог знать об этом? В доме находились Тейлье с супругой, Владимир с Нахо, Анна и мадмуазель Дюбуа, Уваров и Идаров, несколько новоявленных подруг Анны из местного общества. Дам Репнин отмел сразу, как и Тейлье с Корфом. Оставались лишь Идаров и Уваров.
Итак, Идаров. На ум сразу пришло розовощекое юношеское лицо, обрамленное черными, как смоль волосами. И не по годам серьезные, даже грустные глаза. Прекрасное знание адыгейского, происхождение из старинного черкесского рода. Все это играло не в его пользу. Кроме того установившаяся в последнее время дружба с Корфом. Мог Корф рассказать Идарову о задании Михаила? Мог. Это могло бы сделать Идарова подозреваемым номер один. Но Репнин отказывался в это верить. Иначе весь его приобретенный опыт и знание людей коту под хвост. Он скорее бы поверил в то, что все, происходившее в последние месяцы, роковое стечение обстоятельств, чем в то, что именно Идаров – предатель. Хотя решительно все выглядело именно так.
Уваров в данном случае кандидатура также мало подходящая. Да, он был закрыт, никого не подпускал к себе. Но нельзя было забывать, что именно он наряду с Корфом был одним из лучших и самых ответственных офицеров в крепости. Его патрули были наиболее эффективны. Да и в стычки он попадал не реже остальных. И даже имел несколько несерьезных ранений.
Но кто тогда остается? Если исключить всех гостей, на ум приходит лишь то, что кто-то мог пробраться в дом. Кто-то достаточно крепкий, чтобы вынести взрослого мужчину на себе. Вопрос в том, кто это был?
Мысли его прервал скрип двери. Миша повернулся к ней, ожидая увидеть старуху. Но к своему удивлению обнаружил капитана Оленина. Тот стоял, опираясь о дверной косяк, и буравил глазами пленника. Капитан выглядел иначе, чем обычно – он был трезв, хотя все так же неопрятен и взлохмачен.
- Заставили вы нас поволноваться, Михаил Александрович. Ох, заставили, - без приветствия проговорил он в свойственной ему манере немного растягивать слова.
- Признаться, я и сам был обеспокоен, - пытаясь сообразить, что к чему, ответил Репнин.
- Ну и как вы тут время коротали? – голос Оленина звучал неприятно, фальшиво.
- Да как уж тут скоротаешь? Головоломки разгадывал, - в тон ему ответил Миша.
- Разгадали?
- Если и так, докладывать об этом мне не вам следует. Я полагаю, я свободен, коли вы здесь.
- А это уж погодите, дружок, - усмехнулся Оленин, - отпустить вас я никак не могу. Вы, сами того не ведая, такую кашу здесь заварили, что вами большие люди заинтересовались.
- Польщен, польщен, - с иронией ответил Михаил, - неужто сам Шамиль? Так передайте ему, что если я ему интересен, так нечего мелкую рыбешку ко мне подпускать, вроде предателей и вредителей.
Оленин побагровел и бросился к Мише, но тот одним ударом уложил его на пол. Следом на шум сбежались несколько чеченцев и скрутили князя Репнина. Оленин с трудом поднялся и подошел к тяжело дышавшему князю.
- Поиграть решил? Так поиграем!
И кулаком ударил его в живот. Миша почувствовал, как чернеет в глазах. Но на ногах стоял крепко. Впрочем, чеченцы не дали бы ему упасть. Один из них, что поддерживал его за руку, тихо-тихо ругнулся по-русски. Миша вздрогнул и посмотрел на того. «Нет, показалось…» - решил он.
- А теперь слушай сюда, князь, - мучаясь одышкой, с каким-то особым свирепством в глазах, прошипел Оленин, ничем не напоминая того вечно пьяного картежника, - живым ты отсюда не выйдешь, дорогой. Хозяева твои просчитались – не тот ты человек, чтобы расследования вести. Уж лучше бы и дальше в штабе сидел. Думаешь, так трудно тебя вычислить было? Мы знали, что к нам приедет человек с заданием – это было делом времени. Тейлье привез тебя после долгой отлучки в Петербург и берег, как зеницу ока. На задания не отправлял, держал подле себя. А ты еще и выспрашивал обо всех, присматривался. Как уж тут не угадаешь. Да только я человек маленький, сплю себе на стуле у Аглаи Дмитриевны. Но слух-то у меня хороший. Признаться, я поначалу Корфа подозревал, но вот штабс-капитан, кажется, только драться мастер. На большее не способен. Да и ты… Если уж о мелкой рыбешке говорить – тоже не слишком крупный улов. Играли бы, детки, и дальше в солдатиков – посмотрим, сколько вы навоюете с такими офицериками.
- Насколько я помню, - оправившись от удара, проговорил Репнин, - вы тоже офицер царской армии.
- Если бы ты лучше дело мое изучил, то знал бы много интересного. Но рассказывать некогда.
Он крикнул что-то чеченцам и выбежал прочь. Мишу отпустили и снова заперли.
В сгущавшихся сумерках князю Репнину оставалось лишь винить себя – преступник столько времени был у него на глазах, а он так и не сумел разобраться. Прав Оленин, прав… Ему бы и дальше в штабе сидеть.
Когда шумы, доносившиеся с улицы, стихли, а ночь поглотила последние остатки света в хижине, Миша услышал какую-то возню в темноте. А потом дверь открылась, и на фоне звездного неба четко обозначился силуэт высокого мужчины в папахе. Миша приготовился обороняться, решив, что теперь уж все – это по его душу.
- К слову сказать, - произнес «чеченец» знакомым до боли голосом, - первое, что я сделал, едва ты исчез, это изучил все личные дела офицерского состава. И наткнулся на интересные сведения, на которые ты попросту не обратил внимания. А должен был бы, горе-сыщик.

Петя Идаров придерживал коней, дожидаясь Корфа и Репнина. В последние дни ему пришлось основательно понервничать. Согласно придуманному Корфом плану, им пришлось проследить за капитаном Олениным, проникнуть в аул, где держали в плену поручика Репнина, переодеться в чеченцев (причем язык знал только Идаров, Корф изъяснялся лишь простейшими фразами), вывести оттуда князя и, незамеченными, убраться в крепость. В возможности претворения в жизнь последних двух пунктов Идаров сильно сомневался, но и перечить не стал. Будет, как будет. В конце концов, с Олениным у него были свои счеты. Это он руководил карательной операцией по усмирению горцев, когда Ниночка лишилась всей семьи. И как бы хорошо не вышло в последствии, боль и страх, который она тогда пережила, остался в ее сердце навсегда. Если бы не барон Корф, неизвестно, что бы с нею было. Петя был должником штабс-капитана Корфа, и прекрасно осознавал это.
После исчезновения князя Репнина, Владимир добился разрешения пересмотреть все личные дела офицеров крепости, решив самостоятельно разобраться с заданием Михаила. И его насторожило дело капитана Оленина. Как оказалось, мать его была англичанкой, и много лет в юности он прожил именно там. Возможно, само по себе это не играло никакой роли, но места, куда направляли капитана Оленина, в скором времени подвергались серьезным нападениям неприятеля, а он выходил сухим из воды и отправлялся дальше. Этого горе-пьяница был далеко не так прост, как могло показаться. Та жестокость, с которой он расправлялся с горцами, поражала даже видавших виды офицеров. А если судить по делу с аулом, где нашли Ниночку, так нельзя исключить того, что Оленин таким диким образом заметал следы собственных преступлений. Искать доказательства того, что он британский шпион и помощь армии Шамиля – это соблюдение интересов Лондона, времени не было. Потому решили попросту проследить за ним. И не зря. Уже вторая вылазка привела их в ущелье, где располагался скрытый от постороннего глаза лагерь чеченцев. Там же, как они узнали позднее, и держали в плену русского офицера.
В темноте глаза поручика Идарова разглядели приближающихся двоих молодых людей. Один в папахе – вылитый горец, немного прихрамывал (давало знать о себе ранение), второй был совершенно изможден – кожа да кости. И явно продрог.
- Все готово, Идаров? – спросил Корф.
- Так точно, господин штабс-капитан.
Идаров протянул Репнину шинель, тот с благодарностью ее принял и поспешил одеться.
- Этак вполне можно жить, - пробормотал Михаил, - благодарю вас, поручик.
Они сели на коней и, быстро погоняя их, умчались прочь из ущелья туда, где их ожидал отряд, который в случае необходимости должен был прийти на помощь. Присоединившись к нему, они отправились в крепость.
Однако небо над Nском пылало заревом. Что-то внутри сжалось тугой пружиной. Петя с ужасом взирал, на открывавшуюся им зловещую картину. И ничего не мог с собой поделать – по всему телу расползался коварным змеем страх. Что за безумная ночь?
- Анна! – закричал Владимир, пришпоривая коня.
У Идарова оборвалось что-то в сердце. Ниночка…

Нет, нет, нет! Этого не могло быть! Только не с нею! Он не должен был, не имел права оставлять ее одну! И стало вдруг совсем неважным его собственное существование – кем угодно… другом… братом… лишь бы она жила. Зачем он не сказал ей этого раньше? Зачем смолчал, когда она говорила о любви? Думал нельзя. Думал, сделает хуже. Да и думал ли? «Ведь любовь... она… выше»
Владимир мчался во весь опор к Nску. Если бы у него были крылья, он взметнулся бы над землей, чтобы быстрее преодолеть это расстояние. Город был в огне. Оставалась надежда, что Анна успела добраться до крепости, но он понимал, что если она в городе, то едва ли кто-то пощадит ее. Почему-то так нелепо вспоминалось, как Оленин разгромил горный аул, а он сам пожалел черкесскую женщину с такими пронзительно несчастными глазами.
За спиной раздавался топот копыт и тяжелое дыхание коней.
- Корф, погоня! – кричал Репнин.
Но это было словно из другой жизни. Весь он устремился туда, где зарево пламени поднималось в небо. Потому что там была его судьба.
Впереди был пожар и разграбляющие город чеченцы. Позади погоня – куда ни кинь.
Часть их отряда осталась, чтобы отразить нападение соперника. И впервые в жизни Владимир понимал, что он ничем не может помочь своим солдатам. С ними остался поручик Идаров.
«Нахо! Там же еще Нахо!» - было следующей мыслью барона. Что ж, он сам на себя взвалил этот груз.
Они с Репниным подъезжали к горящему городу, готовясь к самому худшему – что придется сражаться, что неизвестно сколько солдат они еще положат здесь. Готовились видеть горы трупов. Однако чеченцев уже не было – те покинули город совсем недавно. Владимир чувствовал, как к горлу подкатывает тошнота от запаха гари. Ехали по обезлюдевшим улицам. Где-то раздавались стоны и плачь. Солдатам был отдан приказ немедленно начать оказывать помощь раненным – нужно было доставить всех несчастных в госпиталь, спасти всех уцелевших. Этот город больше не оживет. Это так ясно представлялось обоим друзьям, что оба были уверены в этом. Города больше нет. И отстраивать его заново в этом месте больше никто не решится. Он увядал все эти шесть лет после прошлого пожара. Второй раз не умирают. Смерть приходит лишь единожды.
Владимир повернул свою голову в сторону дома, где жила Анна. Черт! Там же были раненные!
- Володя, если там кто-то остался, они все мертвы, - хрипло проговорил Миша. В доме от пожара обвалилась крыша, но он все еще продолжал гореть. Зрелище было настолько жутким, что он отвернулся. Михаил Репнин не желал слушать треска, доносившегося от пожара. Вместо этого в его ушах почему-то отчаянно и настойчиво раздавался «Поцелуй», который когда-то давно пела Анна у Потоцкого. Пение соловья посреди адского пламени. Он вспомнил ее одухотворенное лицо, и то, сколько жизни и света было в ее глазах – тогда он полюбил ее. Той любовью, которая остается навсегда светом в памяти, даже тогда, когда угасает в сердце. Анна Ивановна Корф… Его давешняя мечта, которая так и не стала былью. Миша чувствовал, что не выдержит, что никогда не сможет сказать Лизе: «Анна умерла». Потому что сама мысль об этом кощунственна.
Корф сжал зубы и направил лошадь к пылающему дому.
- Нужно проверить, вдруг там…
Не договорил. Спрыгнул с коня и помчался к воротам.
- Ты с ума сошел, Корф? – заорал ему вслед Миша, едва оправившийся от собственного потрясения, понимая, что тот непременно войдет в пылающий дом.
Далеко бежать не пришлось. В дом заходить не пришлось тоже. У ворот лежала скорчившаяся женская фигура, обрывки серой юбки привлекли его внимание, и Владимир почувствовал, что каждый шаг дается ему с трудом. Но продолжал идти. Шел и молился. Только бы не она. Только бы не она. Бог услышал его молитвы. Это была мадмуазель Дюбуа. Обгоревшая и с проломленной головой. Наклонился над учительницей пения. Присел рядом. В ногах сил больше не было. В душе тоже. Он чувствовал, что сам горит в этом аду. Тошнота усилилась.
- Володя, пойдем, - Репнин взял его за руку.
- Я не смогу без нее, - хрипло проговорил Владимир, - я не смогу… я так сильно ее люблю…
И почувствовал, как из груди вырывается рыдание.
Анна нашлась в крепости.

- Анна, бегите! – шептала француженка, глядя, как рушатся стены дома, и как пламя перекидывается на ее платье.
- Нет, Жанна, я вас не брошу, - рыдала Анна, пытаясь оттащить старую женщину от порога. Солдаты, находившиеся в ее доме, были найдены убитыми, когда они с мадмуазель Дюбуа вернулись из госпиталя поздним вечером. На улице было непривычно тихо, что настораживало обеих. А потом были трупы. Кровь, размазанная по полу. Перерезанные глотки. Анна не кричала. Ей казалось, что это дурной сон. Что этого не может быть. И эти красивые смеющиеся лица никак не могут выражать то, что они теперь выражали – темную бездну, которая затягивала и ее. Анну охватывал липкий ужас, и на подкашивающихся ногах она бросилась к соседнему дому, понимая, что если и найдет там что-то, так это смерть. Откуда-то издалека доносился топот копыт. И теперь уже вопли раздавались отовсюду. А потом услышала, как позади нее что-то начало резво потрескивать. В доме разгорался пожар. Мадмуазель Дюбуа потеряла сознание и уронила свечу на пол. Не соображая, что делать дальше, Анна, не помня себя, побежала назад. Она отчаянно тащила из дыма тело старой учительницы, но едва достигла порога дома, на них обрушилась балка, больно ударив ее по руке. Анна почувствовала, как по лицу начинают катиться слезы. Она подняла глаза на мадмуазель Дюбуа. Лицо старушки было залито кровью, однако она еще дышала и умоляла оставить ее здесь и бежать. Анна попыталась отбросить балку, и с третьего раза это ей удалось. Когда она с этим справилась, мадмуазель Дюбуа была уже мертва, а всадники приблизились настолько близко, что Анна поняла, что бежать ей не удастся. Все было кончено. Стоило ехать на Кавказ, чтобы найти здесь собственную смерть. И свою любовь. Стоило!
А потом она увидела во главе отряда Уварова. Тот отчаянно жестикулировал, требуя, чтобы она немедленно отошла от рушившейся крыши дома. Но Анна продолжала упорно тащить за собой тело учительницы. Пока не лишилась чувств.

- Аня… Анечка…
Губы на ее губах. Она уже и забыла, какие они. Теплые. Твердые. И такие мягкие. Любимый, самый родной голос шептал ее имя. Но она так не хотела открывать глаза, понимая, что это сон. Что этого не может быть.
Господин Березин констатировал у нее нервное истощение. Да к тому же серьезно пострадала рука от удара балки, множественные ожоги. Она не приходила в себя более суток. Затем ей дали снотворное, и еще сутки она проспала.
Вокруг что-то происходило. Что-то далекое и неважное. Арестовали Оленина. Тот повесился на другой день в камере, потому узнать, был ли он шпионом британской разведки, а если нет, по какой причине сделался изменникам, так и не удалось. Это было большим ударом по самолюбию Репнина, но сделать ничего было нельзя. Все решил случай и личные решения Оленина. Как бы ни было, в этой малой схватке он одержал верх. Город был разрушен. Крепость выстояла, сегодня выстояла, но совершенно обветшала, и могла не выдержать следующего набега горцев. Полковник Тейлье вздыхал о том, что еще немного, и ее попросту упразднят. А там и отставка не за горами.
Идаров вернулся в крепость – раненный, но героем. Теперь Нахо, находившаяся все это время в госпитале, не отходила от него ни на шаг. Владимир увидел ее счастливый смех, понимая, что оживает.
Объяснение с Уваровым. Его скупое: «Разбирайтесь сами!» В сущности, он так и остался неразгаданным и непонятым. Что его связывало с Анной? Собственные фантазии о любви или воспоминание о прошлом и прекрасной польке, на которой он когда-то был женат? Они так и не узнали этого. Через неделю его перевели под командование генерала Граббе. Уваров был убит в Ичкеринском лесу на возвышенности Кожалг-Дук в мае 1842 года. Но ни Корф, ни Репнин, ни Тейлье не застали этих событий, вернувшись с Кавказа.
Бурная история с медальоном, разгоревшаяся с ошеломляющей силой. Репнин не без гордости продемонстрировал Владимиру портрет его собственной матери, обнаруженный у Тейлье. Удивление полковника: «А ведь верно! Немца и впрямь Корфом звали!». Воспоминания, сопоставление известных обоим фактов – отъезд поручика Тейлье на Кавказ и рождение Владимира в 1816 году ровно через 7 месяцев после этого события. В период, когда был зачат мальчик, как вспоминал полковник, Иван Корф был в отъезде, потому либо младенец был недоношенный, либо… Испорченные отношения между Верой и Иваном Корфами после появления на свет их первенца и последующее сближение барона с крепостной, появление в их доме Аннушки, и слезы матери в уголку, чтобы никто не заметил. Это ее несчастное: «Я сама, сама во всем виновата», врезавшееся в память маленького Володи. Неверие и непринятие открывшейся тайны в первые минуты. Ощущение гадливости к правилам света – ведь внешне все было вполне пристойно. И все-таки неверие. А потом Миша просто подвел обоих к зеркалу и велел внимательно посмотреть друг на друга. Первой все поняла госпожа Тейлье. «Милостивый Господи! – вскрикнула она. – А ведь князь прав, Павлуша! Володя – твой» И бросилась обнимать едва соображавшего штабс-капитана. Шумная радость полковника, признавшего сына в самом нелюбимом из своих офицеров, смущение и искренние поздравления Аглаи Дмитриевны. И слезы Владимира, которые он пытался скрыть ото всех. Но от Михаила не скроешь. Князь Репнин помимо радости за лучшего друга, получившего, наконец, возможность воссоединиться с возлюбленной, испытывал торжество и удовлетворение. Да, он не сумел вовремя выполнить задание Его Высочества, да, это не он раскрыл шпиона. Но зато разгадал старую тайну, едва не стоившую счастья двум близким ему людям.
«Когда ты догадался, прохвост? – спросил Владимир позднее.
«Почти сразу»
«Так отчего же молчал?»
«Доказательств не было»
Веселый и беззаботный смех Корфа. Вернее, теперь уже, вероятно, Тейлье-младшего.
А теперь его губы на ее губах.
Анна открыла глаза. Его серебристый взгляд светился счастьем и спокойствием. И почему-то виски тоже были серебристыми. Этого она не помнила, этого не было прежде.
- Ты будешь моей женой, - тихо проговорил он в ее сонное лицо. Не просил руки, нет. Просто сказал это, как утверждение. Просто поставил в известность. Она снова засыпала, думая, что это всего лишь сон. Потому что этого никогда не могло бы быть в жизни. Грех-то какой, Господи… И все-таки в эти минуты она была счастлива, зная, что проснувшись, почувствует всю тяжесть навалившейся на нее действительности. Ведь не может же быть все просто и хорошо. «Люблю тебя, Володенька» - сказала или нет? Кажется, он все-таки услышал - то ли мысли ее, то ли слова. Впрочем, во сне это было неважно. Ведь счастливая и странно спокойная улыбка заиграла на его губах.
- Спи, родная моя, спи, - шептал он, глядя на нее. Судьба? Да, судьба. Как невыстреливший пистолет на дуэли когда-то очень давно. Владимир пережил это. Чтобы просто смотреть на нее спящую, зная, что теперь точно все будет хорошо. С ними.

Эпилог

А жизнь текла своим чередом. И летом 1842 года в поместье на Южном Буге все произошедшее прежде казалось странным сном. Жизнь настоящая была здесь, на маленькой смотровой площадке на пологой вершине скалы. Река в рассветной дымке неспешно огибала пока еще зеленый луг и скрывалась где-то, где начинался лес. Молодая женщина и молодой мужчина смотрели, как восходит солнце, пока дом с причудливыми готическими башенками был погружен в сон.
- Я очень хотела, чтобы ты приехал сюда, - шепнула она, - я с первого дня знала, что тебе понравится.
- Маленькая лгунья, ты была здесь зимой, ты не могла видеть, - улыбка блуждала на его губах.
Женщина рассмеялась и положила головку ему на грудь. А он нежно коснулся ее локонов, разметавшихся по спине.
- Я представляла себе именно это.
Помолчали. Просто слушали дыхание друг друга. Просто чувствовали, как под руками бьются сердца. Так мало и так много.
- Какая немыслимая глупость, - сказал он неожиданно.
- В чем? - встрепенулась.
- Немыслимая глупость – верить в то, что нас возможно разделить. Сычиха клялась, что ты не моя судьба. Тоже мне, ясновидящая.
Женщина помрачнела.
- Но если бы не Тейлье, не это назначение, не медальон…
- Не думай об этом. Слишком много если. Позволь судьбе самой разобраться, дорогая.
Она согласно кивнула и закрыла глаза.
- Все-таки нам придется наведаться в соседние поместья.
- Зачем? – удивленно спросила она, не открывая глаз.
- Затем, что я не думаю, что Репнин продаст нам свое. Но на Южном Буге, я думаю, есть еще много прекрасных мест. А поместье в Двугорском продадим ко всем чертям. Если уж новая жизнь, так новая.

Форум "Бедная Настя"