Название: «Рубиновый браслет»
Действующие лица: Натали, Владимир, Андрей и др.
Время действия: 1839 год
Жанр: драма
…И если бы ты мог на карту бросить душу,
То я против твоей - поставил бы свою.
М.Ю. Лермонтов, «Маскарад»
Возвращаясь под утро с придворного бала-маскарада, княгиня Наталья
Александровна Долгорукая рассеянно поглядывала на окутанные
предрассветной дымкой улицы и улыбалась чему-то приятному.
В лилово-шелковом полумраке кареты ей все еще слышались всплески музыки,
перед затуманенным взором мелькали нарядные маски, взрывались
фейерверки, бурлила разноцветная толпа, несясь куда-то в хмельном, в
сумасшедшем восторге, и вместе с толпою неслась она, Натали… Огни, огни,
громкий смех, головокружение, и – дерзкий незнакомец, не отпускавший ее
подряд четыре танца, а потом увлекший в нишу, под бархатную портьеру, с
мягким шорохом соблазна окутавшей два домино.
Натали позволила ему много больше, чем допускали приличия, даже на
маскараде, но брызги шампанского и мазурки, и эти волнующие глаза в
прорезях черной полумаски – она сдалась им в плен на несколько
упоительных мгновений, она была пьяна и счастлива и чуточку безумна.
Серое утро стерло волшебные краски ночи, за окошком кареты мелькали
унылые очертания домов – будто на бледной, размытой акварели… Ах, как
хочется назад, в шумное праздничное многоцветье, в объятья мазурки и
дерзкого кавалера!
В прихожей особняка Долгоруких княгиня сбросила меховую накидку, лениво
потянула с руки перчатку и только сейчас заметила, что на запястье нет
браслета – цепочки из золотых листьев с красными ягодками рубинов. Года
три назад ей приглянулся этот браслет в ювелирной лавке на Невском, и
Андрей, тогда еще жених, сразу же купил его и сам застегнул на тонкой
Наташиной руке.
Княгине жаль было потерянного браслета и – немного – себя прежней, той
девушки, что с радостным смехом повисла у жениха на шее, болтая ногами,
а он смущенно оглядывался по сторонам и шептал ей в ухо: «Наташенька,
неудобно, мы не одни…»
Та девушка смеялась громко и весело, не боясь показаться «не комильфо».
Княгиня Долгорукая улыбалась холодной светской улыбкой, тщательно
взвешивая каждое слово и жест, и слыла весьма утонченной дамой.
– …Андре!
Он поднял голову от бумаг, близоруко щуря глаза за круглыми стеклами
очков.
– Ангел мой, ты уже вернулась?
– А ты всю ночь провел за работой, – грустно вздохнула она, опускаясь на
ковер у его ног и заглядывая ему в лицо снизу вверх.
– Наташенька, мне нужно подготовить эту записку, я обещал министру, – он
улыбнулся мягко и виновато. – Прости, что не поехал с тобой, милая, но
право, из меня нынче вышел бы дурной кавалер…
– Ты всегда был дурным кавалером, друг мой, – рассмеялась она, пряча за
шуткой упрек, но Андрей ничуть не обиделся.
Он никогда не обижался, он просто не умел этого делать – добрый,
заботливый, неревнивый, – идеальный муж…
– На бале было весело? – спросил он.
– Я ужасно устала! – Натали зевнула нарочито громко.
– Иди спать, мой ангел, – Андрей нежно коснулся губами ее руки. – А мне
уж сегодня спать не придется…
Княгиня посмотрела на пустое запястье и ощутила легкий укол вины; она
еще чувствовала себя виноватой, покидая кабинет мужа и медленным шагом
направляясь в спальню, но едва коснулась головою подушки и смежила
усталые веки, как из вихря маскарадной толпы снова вынырнул этот взгляд,
притягательный и опасный, затрепетали губы в ожидании поцелуя… Это был
всего лишь сон, сон прекрасной грешницы – нимфа и фавн, купающиеся в
водопаде шампанского, который растворился в первых лучах рассвета…
Щеголеватый, с тонкими черными усами поручик раздраженно бросил на стол
карты, потянулся к бутылке и, перелив остатки вина из нее в свой стакан,
осушил одним глотком.
– Вам чертовски везет, Шубин! – выговорил он зло.
– Хотите отыграться, Серж? – спросил другой офицер, капитан, поправляя
сползающий с плеча мундир и принимаясь длинными ловкими пальцами
тасовать колоду.
Мутный рассвет сочился сквозь высокие узкие окна, загоняя ночную тьму в
дальние углы комнаты, обставленной с унылой казарменной простотой: узкая
кровать, несколько стульев, стол. Над столом, прикрепленный к толстой
потолочной балке, висел фонарь с тлевшим еще фитилем, на полу валялись
полдюжины пустых бутылок.
– Вот так-так! – раздался с порога веселый голос. – Бедняга Писарев
опять проиграл, и у вас опять закончилось вино. Кажется, вернись я сюда
через сто лет, господа, и тогда застану эту же картину!
– А, Корф… – угрюмо буркнул поручик, все еще пребывавший в дурном
настроении из-за проигрыша. – Где же ваше домино?
Тот, кого назвали Корфом – высокий сероглазый брюнет с хищно-красивым
лицом, – усмехнулся, расстегивая шинель:
– Боюсь, наш старик полковник не одобрил бы, явись я в казарму в
маскарадном платье. Шампанского, господа?
При виде бутылки клико картежники заметно оживились.
– Еще одна крепость пала? – подмигнул Корфу Писарев, подставляя стакан
под пенную струю вырвавшегося из плена игристого вина, и добавил не без
злорадства: – Похоже, Шубин, вы проиграли пари!
– Черт побери! – вырвалось у капитана. – Неужели и княгиня Долгорукая?..
Корф снова усмехнулся и, нарочито медленным движением вытащив из
кармана, бросил на стол золотой, усыпанный рубинами браслет.
– Красивая вещица! – прищелкнул языком Писарев.
– Красивая, – согласился Шубин, проведя по кровавого цвета камням
пальцами. – Я видел его на руке княгини… Но как вы нашли ее, барон? –
повернулся он к Корфу. – Неужели переоделись цыганкой и изучали ручки
всех дам на маскараде?
– К чему столько хлопот? – лениво протянул Корф, откидываясь на спинку
стула и вертя в руке бокал с шампанским. – Я подкупил горничную Натальи
Александровны, и она сказала мне, в каком костюме ее хозяйка будет на
балу. Преданных слуг нынче можно встретить только в водевилях.
– Как и добродетельных хозяек! – хохотнул Писарев.
Капитан сидел мрачный.
– Мне казалось, что княгиня Долгорукая… А, пустое! – махнул он рукой. –
Видно, и вправду все они одинаковы…
– Тонкое замечание! – Писарев цинично ухмыльнулся, допил шампанское и,
сославшись на дела, покинул компанию.
– К вечеру, барон, о вашей новой победе будет знать весь Петербург, –
кивнул Шубин вслед убежавшему поручику.
Корф пожал плечами и приглашающим жестом поднял бокал, но капитан вдруг
посмотрел на него серьезным, почти трезвым взглядом.
– Вам никогда не было жаль этих женщин?
Барон на минуту прикрыл глаза, вспоминая далекое лето, дрожащий мостик
над бурным ручьем, запутавшееся в белокурых волосах солнце и нежные
девичьи губы, еще не умевшие целовать… Счастье казалось безбрежным и
ослепительно ярким, как голубое небо над головой, как смех,
рассыпавшийся серебристыми колокольчиками над цветущим лугом… Но синеву
небес заволокли грозовые тучи, а смех погас, отравленный ядом тех, кто
не умел смеяться и лишь хихикал исподтишка, – благочинных сплетниц,
кровожадных церберов добродетели…
От отчаяния, от бессилия что-либо изменить Корф бросился укреплять за
собою порочную репутацию, созданную ему уездными кумушками, и поражался
лишь легкости, с какой эти благонравные дамы уступали его натиску,
сдавались, даже зная о позоре, постигшем их подруг, – каждая из них
верила, что ради нее одной красавец барон оставит прежние привычки.
– Нет, – произнес он с кривой усмешкой. – Мне их не жаль.
Стылый ноябрьский ветер трепал на деревьях лохмотья последней листвы,
рвал полы сюртука, но палец, напряженно застывший на курке, не
чувствовал холода. Тяжесть пистолета была непривычна руке, выводившей
каллиграфическим почерком отчеты для министра иностранных дел.
«Вы хорошо стреляете?»
«Пожалуй, я не попаду в бутылку с десяти шагов…»
«Откажитесь от дуэли, это самоубийство!»
«Самоубийством было бы отказаться…»
Его противник стоял вполоборота, держа руку с пистолетом за спиной, и
насвистывал какой-то марш, всем своим видом являя расслабленную и
насмешливую самоуверенность. Циничный и жестокий игрок, не ведавший
жалости, шутя коверкавший жизни, глумившийся над любовью, над верностью,
над самым святым и сокровенным, что есть в душе человеческой… Стыд, боль
и ненависть, терзавшие князя, переместились в эту минуту в его палец,
лежавший на курке пистолета.
Гордая красавица Натали стала тихой и жалкой, не поднимала глаз и не
осмеливалась просить у мужа прощения, хоть Андрей ни словом ее не
упрекнул, понимая, что ей сейчас стократ больнее, чем ему самому… Когда
все закончится, они уедут в Италию, к успокоительной тишине
Неаполитанского залива, аромату моря и лимонов, изумрудной зелени
оливковых рощ. Как прекрасен Везувий в сиреневой предзакатной дымке!..
Когда все закончится… Князь старался не думать о том, КАК все
закончится, гнал от себя мысли о смерти. Быть может, он будет ранен,
даже наверное – будет ранен, рука барона не знает промаха. Но быть
убитым этим надменным красавцем, любителем пари, жнецом легких лавров –
нет, это было бы высшей, чудовищной несправедливостью!
Лицо Корфа было безмятежно, но Андрею казалось, что тот мысленно
потешается над ним, как потешаются, наверное, и два офицера, что пришли
вместе с бароном и, о чем-то перешептываясь, ждут на краю поляны, когда
их приятель прострелит грудь неуклюжему чиновнику в очках, решившему
вступиться за честь жены.
«Следующий выстрел его… он убьет меня?.. Я погибну… может быть… я
погибну, и Наташа останется одна… Но я не мог поступить иначе… Обида, ей
нанесенная, будет смыта кровью, и неважно, его – или моей…»
Андрей глубоко вздохнул и нажал на курок.
Он не сразу понял, почему противник вдруг покачнулся, сделал два
нетвердых шага и, словно подкошенный, рухнул на бурую, иссушенную
осенними заморозками траву; почему стоявшие в стороне люди с громким
криком сорвались с места и куда-то побежали…
Барон лежал, широко раскинув руки, мундир на груди его потемнел от
крови, предсмертная судорога исказила черты красивого лица.
Остывающими губами он прошептал женское имя, которого никто не расслышал
– ветер сорвал его вместе с последним вздохом и унес вдаль на холодных
ноябрьских крыльях. |
|