Пальцы не слушались, не гнулись и, касаясь гитарных струн, сильно болели, отчего глаза наполнялись слезами. «Ах, если бы грусть моя» пела она, а сердце шептало «… боль моя…», словно протестуя против случившегося. Она продолжала  петь, лишь изредка позволяя себе отвести взгляд, прикрыть глаза на мгновенье, чтобы никто из них не увидел ее слез – таких непрошенных и горьких, таких настоящих среди этих фальшивых улыбок и вздохов.
Неловкие пальцы чуть соскользнули с грифа, и она испуганно взглянула на Него. Нет, кажется, ничего не заметил.
«Тебе без слов была понятна»…
Многие считали ее хоть и красивой, но ветреной, весьма поверхностной особой, способной лишь веселиться и танцевать, обожающей кавалеров пустышкой. Она не старалась этого изменить. Зачем? Петербургский свет жил по своим законам, и не принял бы в свой круг девушки, которая в совершенстве говорила на четырех языках, умела играть на нескольких музыкальных инструментах, была занимательной собеседницей, искушенной в философии, астрономии и прочих необязательных для женщины науках. Все вокруг говорили о том, как она красива, но никто не знал, что она необычайно способна к математике; все восхищались ее туалетами и перешептывались о размерах приданного, не догадываясь, впрочем, что именно благодаря ей, состоянию одному из знатнейших семейств не был нанесен ущерб. Она всегда опекала своего брата, молодого офицера, рассудительного в деревне, но утрачивающего свое благоразумие в столице. А виной всему был Владимир Корф – безумно красивый, чертовский обаятельный, способный увлечь и втянуть в любую авантюру даже святого. Или святую…
Она чуть заметно улыбнулась своим  мыслям, но улыбка словно умерла на ее губах, когда она заметила Его взгляд
«Как ночи мгла без звезд, как мир в предсмертном сне, она темна и необъятна»…
Именно безрассудство и гордыня Корфа привели к несчастью. Ах, если бы она знала прежде, чем может окончиться эта глупая выходка! Но она, как и брат, не могли ни в чем отказать молодому барону. Никогда не могли.
Она не сказала Михаилу, Он не обмолвился Андрею – даже их молчание сплелось в единое целое, тайное и запретное.
Она знала, что Андрей испытывает к ней те же чувства, что и она к нему – глубокую симпатию и нежность. Но ни капли страсти, нет. Им суждено было пожениться – даже если бы родители не условились об этом заранее; он мечтал о жене, которую бы не тяготила провинция, она же хотела покоя и домашнего уюта вдали от Петербурга. Он принял бы ее даже после того, что случилось.
«Обманчивой слезой не выплачешь всего, не перескажешь песней нежной...»
Пальцы уже не сжимали гитарный гриф, но в комнате, казалось, все еще  звучит музыка, как будто заворожившая присутствующих. В камине зашипело и выстрелило снопом искр полено, в мгновение нарушив задумчивую тишину, в которую все погрузились.
Она вздрогнула и тотчас присела в глубоком  реверансе. Невыплаканные слезы жгли ей глаза, ранили в сердце бумажной памятью слов.
Ей дозволили удалиться в свои комнаты, из окон которых  открывался вид красную крепость, где держали государственных преступников.
«Нарушил присягу».
«Покушение на заговор».
Михаил был ее братом. Единственным и любимым братом.
Она подошла к зеркалу и, вытащив шпильки, позволила волосам, под мелодичный звон часов, мягкими волнами окутать плечи. Затем тихонько выскользнула из покоев. Гвардеец, охраняющий дверь в Тот Кабинет, даже не взглянул на нее, словно бы и не заметил.
Она глубоко вздохнула и толкнула дверь. Руки ее почти не дрожали. Он даже не поднялся из глубоких кресел в глубине комнаты, он просто смотрел, как она приближается к постели, и яркие отблески пламени, бушующего в камине, отбрасывали на его лицо дьявольские красные блики. Отбив вина, он отставил бокал на инкрустированный столик и с легкостью поднялся, держа в руке какую-то бумагу. Она с облегчением вздохнула.
- Вы великодушны…
…Он увлек ее на постель.
«Ты песни не поймешь, как сердца моего не понял ты…».
Гвардеец все так же стоял, когда она покидала кабинет, прижимая руку к груди, где под тонким корсажем лежала заветное помилование. Но оставалось еще и то глупое письмо, хранившееся в другом кабинете и способное вновь поставить под угрозу будущее Михаила и этого гордеца Корфа. Едва лишь Цесаревич узнал о ее просьбе, он тотчас предложил ей вернуть его.
«О, если б грусть моя, что давит сердце мне…
На следующий день она согласилась, хоть и успела узнать цену царскому великодушию.