Название: Озорники
Вид творчества: фанфик
Жанр: эротическая мелодрама/время действия как и в БН/социальное положение тоже
Пейринг: Натали/Владимир и Анна/Михаил
Рейтинг: без ограничений

Наташу так трясло после всего пережитого, что когда старый лакей принес ей бокал вина, она не смогла отказаться. Наверно, не совсем прилично оставаться в доме Корфов, и нужно бы поехать домой, но ноги до сих пор словно ватные, а сердце бешено колотится, норовя выскочить из груди. Ее брата Мишу, самого лучшего, самого замечательного человека на свете, сегодня утром едва не расстреляли. И почему? Верней, из-за кого? Из-за этого самонадеянного, самовлюбленного красавца, который не стоит и Мишиного мизинчика! Она поцеловала его тогда в камере, но только потому, что так поступила бы на ее месте любая добрая христианка. Как не простить человека, находящегося на пороге вечности? Но теперь, когда опасность смерти миновала, она ничего не собирается ему извинять, тем более, что по милости этого волокиты, дуэлянта и пьяницы ее брат лишился места при дворе!
- Принесите мне еще вина, – попросила она лакея.
- Извольте, барышня, - поклонился старик.
Наташа никогда раньше не пила крепкие напитки, только шампанское изредка, и то два глотка, не больше. Во-первых, вино ей не нравилось, а во-вторых, она помнила скандал, который случился с одной пьяной фрейлиной на маскараде в Зимнем дворце. Дурочка позволила усатому гусару утащить ее на балкон и вытворять с ней там такое, о чем воспитанным девушкам и говорить неприлично.
Но сегодня княжне было мало двух глотков. И целого бокала не хватило. Противная холодная дрожь никак не хотела униматься. Только после второго бокала Наташа почувствовала, что кончики пальцев теплеют, а сердце бьется уже не так прерывисто.
- Прикажете еще вина? – спросил лакей.
- Нет, нет, больше не нужно, - отказалась княжна, вставая с кресла. Ноги больше не были ватные, но в них, как и во всем теле, появилась веселая легкость. Хотелось порхать по комнате, смеяться и делать глупости.
- Мне нужно ехать домой, - сказала Наташа, стараясь, чтобы язык не слишком заплетался. - Пусть подадут мою карету.
Проходя по коридору мимо приоткрытой двери в библиотеку, она услышала сердитый голос:
- Эй, кто там слоняется? Человек, зайди сюда!
Поколебавшись, княжна вошла. Корф сидел на диванчике посреди комнаты и пытался сам себе делать перевязку, скрипя зубами от боли. Мундира на нем не было, только рубашка, да и то надетая наполовину. Наташа покраснела от смущения, и чтобы скрыть его, спросила с вызовом:
- Вы всегда окликаете девушек, словно слуг?
- А вы всегда откликаетесь, если зовут слуг? – широко улыбнулся нахал.
- Только в том случае, когда мне хочется измерить границы вашего хамства, - отрезала она, размышляя, не стоит ли развернуться и уйти.
- Ну, надеюсь, хоть в этом я кажусь вам великим?
Барон хорохорился, но было видно, что от нападения он перешел к обороне, и Наташа мысленно поздравила себя с победой. Выпитые два бокала вина приятно будоражили кровь, придавая уверенности. Вот и дерзкий насмешник барон Корф оказался почти беспомощен, а поверженного врага можно и пожалеть.
- Я осмотрю вашу рану, - сказала она, подходя и садясь рядом с Владимиром. - Грешно ведь ненавидеть больного человека.
Больной криво улыбнулся.
- Рану нужно промыть и наложить целебную мазь, - сказала Наташа, осмотрев его предплечье. - Снимите рубашку!
- Не подозревал в вас столько скрытых талантов, Наталь Санна, - Корф послушно начал стягивать с себя рубашку. – Вы не только красивая девушка, но еще и умелый лекарь!
- Сидите тихо! – велела ему княжна, намочив в тазике с водой чистую тряпицу и начиная промывать рану.
Владимир издал стон сквозь зубы.
- Больно? – спросила Наташа.
Барон покачал головой и ухмыльнулся, как ни в чем не бывало.
- Даже приятно!
- Жаль, мне хотелось вас помучить, - она продолжила обрабатывать рану, но тут ее взгляд упал туда, куда она изо всех сил старалась не смотреть – на обнаженную грудь пациента. Мускулистую, с гладкой кожей и легкой порослью темных волосков. Почему-то эти волоски сильней всего взволновали Наташу. Господи, стыд-то какой! Нет, это не она, это коварное вино заставляет ее так пристально рассматривать полуголого мужчину и краснеть при этом не от смущения, а от восторга.
Она подняла глаза и встретилась с лукавым взглядом Владимира.
- Что с вами, Наталь Санна? – спросил он вкрадчивым голосом.
Его здоровая рука вдруг скользнула ей на талию, а губы оказались в опасной близости от ее лица. Наташа хотела оттолкнуть нахала, но едва коснулась ладонью его груди, как ее пронизало словно током. По всему телу разлилась блаженная слабость, и не осталось сил противиться поцелую, который не замедлил последовать. Барон бесцеремонно завладел ее губами, то облизывая их, как сладкие карамельки, то нежно покусывая, будто намереваясь съесть.
Несколько минут княжна вместе со своим пациентом наслаждалась этой игрой, но потом, опомнившись, вырвалась из его объятий и вскочила с диванчика.
- Как вы посмели… как… - она задыхалась от гнева.
- Вы же сами велели мне снять рубашку, - сказал барон чуть обиженно. – Но если вам это неприятно, я могу одеться.
Наташа растерянно посмотрела на свою руку, в которой была зажата мокрая окровавленная тряпка. А как же… «Мне это померещилось!» - подумала она с облегчением. Конечно, померещилось! Наяву она ни одному мужчине не позволила бы и намека на подобное, все при дворе прекрасно это знали. И Корф тоже знал, и хоть он самонадеянный наглец, он никогда бы не посмел вести себя с ней так развязно… наяву.
- Надо закончить перевязку, - сказала она нетвердым голосом, возвращаясь к пациенту.
- Может быть, лучше позвать лакея? – сочувственно спросил он.
- Вот еще! – фыркнула Наташа. – Не надо лакея, я сама прекрасно справлюсь.
Но ее пальцы все-таки дрожали, когда она накладывала мазь и бинтовала рану.
- Благодарю вас, мой прекрасный доктор! – проникновенно сказал барон. – Жалею только о том, что я не был ранен в грудь…
Он пристально посмотрел на Наташу, которую от этого взгляда бросило в жар, а из жара - в озноб. Неужели ей ничего не почудилось?! Она в панике попыталась вскочить, но Владимир неуловимым движением ее поймал и усадил к себе на колени.
- Я не успел сказать спасибо вашим ручкам, - прошептал он, поднес ее ладонь к губам и стал целовать, между поцелуями лаская языком подушечки пальцев. – На них еще осталась мазь, которой вы меня исцелили… мазь такая горькая… а ваши губы такие сладкие… я так давно мечтал узнать вкус ваших губ, Натали… - бесстыдный язык проник в ее рот, два жарких дыхания слились в одно.
- Это только сон, - лепетала она, вся дрожа и пылая.
- Конечно, это сон, - убаюкивал ее бархатный голос.
- Вы не можете быть таким развязным наяву…
- Вы сами хотели измерить границы моей развязности, - теплый шепот щекотал ее щеку и ушко, блуждал в завитках темных локонов и спускался на шею.
Владимир уже не держал ее – обессилевшая, она сама обхватила руками его плечи. Боже! И у нее еще поворачивался язык осуждать пьяницу фрейлину! Но зачем вспоминать, что было наяву. Наяву княжна Репнина – образец добродетели и живой укор придворным распутницам, а во сне она может позволить себе любые вольности. Даже не отталкивать дерзкую мужскую руку, прокравшуюся к ней под юбки и ласкавшую бедро в том месте, где заканчивался чулок. Выше ножку оборонял тройной ряд кружевной оборки на атласных панталонах, но кружева уже были повергнуты, скомканы, как и добродетельные принципы княжны.
- Во сне можно всё, Натали, - мурлычет искуситель, вторя ее горячечным мыслям. - Ведь это только сон.
- Странно, что я вижу в нем вас…
- А я счастлив, что мне снитесь вы…
Его ловкие пальцы пробегают по застежке платья на ее спине, высвобождая пуговицы из плена петель.
- У вас богатый опыт…
- Он меркнет перед вашей красотой!
Платье обрушилось с ее плеч. Наташа ждала, что барон запутается в ее нижних юбках, с которыми едва управлялись две опытные горничные, но юбки, словно заколдованные, соскальзывали на пол одна за другой, стоило Владимиру до них дотронуться. Последний бастион, корсет, пал через минуту, и беззащитные девичьи груди капитулировали, сдавшись во власть рук и губ победителя.
- Это слишком даже для сна… - жалобно прошептала Наташа, пытаясь оттолкнуть голову барона, но вместо этого почему-то принимаясь гладить и ерошить его волосы.
- Во сне ничего не может быть слишком…
- Неужели меня ждут еще сюрпризы?
- И очень приятные, милая!
Она хотела возмутиться, с какой стати он ее называет столь фамильярно, но его губы, вдоволь наигравшись с податливыми сосками, устремились покорять новые пространства, и ее возмущение смыло волной сладостной неги. Княжне было жарко и влажно под покрывалом ласк, которым ее укутывал пылкий любовник. Ах, какие неприличные, какие безнравственные сны снятся самой гордой и холодной фрейлине ее величества!
Наташа радостно засмеялась. Губы Владимира тут же оказались возле ее смеющегося рта.
- Чем я тебя развеселил?
- Мне никогда не было так хорошо!
- Будет еще лучше, - пообещал он.
Еще лучше? Но это невозможно!
- Во сне возможно всё…
- Ты читаешь мои мысли?
- Но ведь я твой сон, милая, твой непристойный, прекрасный сон… Я знаю все твои мечты и жажду их исполнить…
- Ты не можешь знать…
- Я знаю… - нежный ручеек шепота бежит вниз по ее телу, рассыпая брызги поцелуев по животу, по трепещущей коже бедер, подбирается к заветному порогу.
Господи, что он делает?! Это ложь, она не могла мечтать о подобном! Два бокала вина и лукавый шепот совершенно лишили ее рассудка.
Распутник, бесстыдник, нахал…
- Милый…
- Не спеши, дорогая. Скоро я буду весь твой.
- Не хочу ждать! Я хочу тебя сейчас, сию минуту!
Пусть не воображает, что он самый упрямый! Она тоже умеет быть жадной и настойчивой и добиваться своего. Но когда Владимир решительным ударом уничтожил последнюю преграду между ними, у Наташи уже не было уверенности, что победила она. А потом ей стало все равно, кто победил, кто проиграл. Их обоих кружило в безумном водовороте, из которого ей изредка удавалось вынырнуть на поверхность, чтобы глотнуть свежего воздуха и броситься обратно, на дно нестерпимых удовольствий.
…Наташа лежала и смотрела на потолок, расписанный батальными сюжетами. В ее спальне не было такого потолка. Она скосила глаза по сторонам. И таких портьер на окнах тоже не было, и ковра на полу. А главное – в ее спальне никогда не было и быть не могло Владимира Корфа, который сейчас сладко дремал, уткнувшись лицом в ее волосы. Их ноги и руки были до сих пор тесно сплетены. Наташа закрыла глаза, снова открыла, но все осталось по-прежнему. И она поняла, что ей ничего не приснилось. Все было наяву.
Она стала любовницей барона Корфа. Сто первой по счету, если верить слухам. Княжна Репнина всегда смеялась и презрительно пожимала плечами, когда ей рассказывали про очередную легкую победу этого красавца. Она не собиралась жалеть этих глупых особ, которые были сами виноваты в своем позоре. Ну вот, теперь она – одна из них.
Наташа села на полу, с трудов выбравшись из объятий любовника. Сидеть было больно, и все тело ныло и горело. Она схватила свою юбку, валявшуюся рядом на полу, уткнулась в нее лицом и горько заплакала. Владимир обнял ее сзади за плечи.
- Надеюсь, это слезы счастья?
- Я падшая женщина, - всхлипнула она.
- Ты самая прекрасная и самая желанная женщина на свете!
Княжна сердито дернула плечом.
- Не тратьте впустую ваше красноречие, я не такая глупая, как все те, кому вы говорили это раньше.
- Я никому раньше это не говорил, - барон отобрал у нее юбку, за которой она пыталась от него спрятаться, и отшвырнул в сторону. – Наоборот, мне говорили, что я самый прекрасный и самый желанный.
- Ну, от меня вы таких слов не дождетесь!
- Не надо слов, лучше поцелуй меня, - Владимир хотел поймать ее губы, но княжна отвернулась и снова заплакала. Лучше умереть, чем терпеть такой стыд, ощущать, что тело предательски откликается на каждое движение нахальных рук, которые ласкают ее грудь и живот.
- Меня все будут презирать, и вы – самый первый.
- У тебя поклонников больше, чем у меня дуэльных соперников, - сказал Владимир, крепче прижимая ее к себе. – Ты бы каждому позволила тебя так обнимать?
- Конечно, нет! За кого вы меня принимаете?!
- Когда девушка самых строгих правил делает исключение для одного мужчины, он должен не презирать ее, а носить на руках и петь от счастья!
Наташа посмотрела на барона. Он выглядел довольным, как кот, объевшийся сметаны.
- Ты совершенно невозможен, - она улыбнулась сквозь слезы. – Ой, повязка сбилась… тебе очень больно?
- Пустяки, любимая! Перевяжешь потом…

* * *

Миша не мог поверить, что Анна рядом с ним, так нежно ему улыбается. Это счастье казалось немыслимым после долгих дней тюремного заключения и отвратительной физиономии поручика Писарева, которая теперь, наверно, долго будет ему являться в ночных кошмарах.
Они сидели на диване в уютной музыкальной комнате и болтали о разных пустяках.
- Неужели вы правда дергали вашу сестру за косы? – смеясь, спросила Анна.
- Наташка была ужасно зловредной.
- Зато вы очень добрый и милый!
Миша покраснел от удовольствия, почувствовав, что его губы сами собой расплываются в широкой счастливой улыбке. Анна тоже слегка порозовела и потупила глаза.
- А это что? – спросил князь, заметив на столике толстую книгу.
- У меня прослушивание в Императорском театре, - объяснила девушка. - Я должна репетировать сцену из Шекспира. Джульетта первый раз встречает Ромео. Может быть, вы мне поможете? – спросила она с надеждой, раскрывая книгу на страничке с закладкой. - А то репетировать без Ромео сущее наказание…
- А что мне остается?
Князь встал позади Анны, облокотившись на спинку дивана. До чего же сладко пахнут ее волосы! Миша украдкой погладил карман, в котором лежал платочек с вензелем «А».
- С какого места начнем? – спросил он, через ее плечо заглядывая в книгу.
Девушка указала пальчиком, откуда начинать.
«Когда рукою недостойной грубо
Я осквернил святой алтарь, прости…»
На минуту ощутив себя Ромео, Миша благоговейно дотронулся до плеча девушки. Анна чуть вздрогнула, но не оттолкнула его руку.
«Как два смиренных пилигрима, губы
Лобзаньем смогут след греха смести…»
Осмелев, князь наклонился к ней, но девушка увернулась.
«Любезный пилигрим, ты строг чрезмерно
К своей руке, лишь благочестье  в ней…»
Вторая рука Миши легла на другое плечо Анны, теперь он почти обнимал ее. Слегка дрожащим голосом она продолжала:
«Есть руки у святых: их может, верно,
Коснуться пилигрим рукой своей…»
«Даны ль уста святым и пилигриму?»
Князь произносил слова роли, а сам, словно завороженный, смотрел на нежные розовые губки, которые были так соблазнительно близко. Не в силах побороть искушение, он потянулся к ним, но Анна снова увернулась.
«Да, для молитвы, добрый пилигрим…»
Хоть она упрямо смотрела только в книгу, Миша каким-то внутренним чутьем понял, что его Джульетта думает о том же, о чем и он.
«Святая, так позволь устам моим
Прильнуть к твоим, не будь неумолима!»
Князь наклонился к ней так низко, что стоило Анне повернуть голову, как их взгляды встретились. Очаровательно краснея, она промолвила:
«Не двигаясь, святые внемлют нам…»
«Недвижно дай ответ моим мольбам…»
Он прижался губами к ее губам, и комната закружилась у обоих перед глазами. Книга выпала из ослабевшей руки, но ни Миша, ни Анна не обратили на это внимания. Князя захлестнула волна горячего восторга, никогда раньше он не испытывал ничего подобного. Одним прыжком он обогнул диван и вновь оказался рядом с девушкой.
Джульетта доверчиво склонила головку на грудь Ромео, но опомнившись, слегка отстранилась.
- Нам нужно репетировать, – робко напомнила она.
- А разве мы не репетируем? – спросил Миша, обнимая ее за талию и мягко привлекая к себе.
- Ах, разве… - прошептала Анна, отвечая на новый поцелуй. – Вы слишком настойчивы, князь, – попыталась возмутиться она, когда его рука, гладя ее спину, сползла ниже талии.
- Не бойтесь меня, – жарко шептал он, прижимаясь лицом к ее волосам. - Я люблю вас. Когда нас вели на расстрел, я думал только о вас…
- Ах! – сорвался стон с ее губ. – Не говорите мне о расстреле! – Анна порывисто обняла Мишу. – Я так волновалась за вас, что чуть не умерла, – из ее глаз хлынули слезы. 
- Не плачь, любимая, – князь поцелуями стал осушать соленую влагу с ее щек. – Все позади, я с тобой. Теперь мы всегда будем вместе.
Он так увлекся, что не заметил, как его губы переместились с лица девушки на шею и ниже, к хрупким ключицам. Пальцы лихорадочно теребили пуговицы на лифе платья, пытаясь проникнуть туда, куда еще не добрались губы.
- Это какое-то наваждение, – шептала Анна, уже не сопротивляясь, когда князь мягко опустил ее на диван.
- Это наслаждение, милая, - отозвался Миша, пьянея от ее податливости.
Всего несколько часов назад он стоял у холодной кирпичной стены, на волосок от смерти, но думал не о боге, как любой другой на его месте, а об Анне. Вспоминал счастливые мгновения их знакомства и прощался с ней навсегда. А сейчас она была в его объятиях, теплая и такая родная, трепетала от его ласк, сладко всхлипывая, когда он был слишком дерзок. В это счастье невозможно было поверить!
Миша понимал, что зашел слишком далеко, но его тело перестало подчиняться рассудку. Эти сладкие губы, и кожа, и волосы манили к ним прикоснуться, лишали силы воли. Как удержаться от соблазна поцеловать нежную ямочку на шее, провести языком вокруг маленькой родинки на плече? Где-то в глубине сознания билась слабая мысль, что нужно остановиться, только князь ее уже не слышал. Платье, покоряясь нетерпеливым рукам, казалось, само сползало с девичьих плеч, открывая жадному взгляду соблазнительные белые округлости с румяными вишенками сосков. Но Мише было этого мало, и он устремился в сражение с хитроумными завязками, застежками и крючками, радуясь каждой маленькой победе. Иногда треск материи возвещал, что он слишком торопится. Черт побери, да сколько же их, этих шелковых, воздушных, милых, но совершенно бесполезных с мужской точки зрения предметов! Мише казалось, что им не будет конца, и ему никогда не добраться до вожделенной цели, и каково же было его ликование, когда он обнаружил, что все кружевные препоны позади. Анна лежала перед ним обнаженная, от мочки маленького уха до сладостной впадины пупка, до кончиков пальцев на крошечных ступнях – само совершенство.
- Любимая моя, какая ты красивая, - восхищенно прошептал он, чувствуя, как собственная одежда начинает его душить, и рывком избавился сначала от рубашки, а потом и от брюк.
На минуту очнувшись от сладкой истомы, Анна ахнула и стыдливо закрыла лицо руками. Миша мягко, но настойчиво отнял ее руки и стал их целовать, бесконечно повторяя:
- Я люблю тебя!
Он продолжал покрывать поцелуями ее руки, плечи, колени, пока ее тело снова не стало томно-мягким, а глаза не заволокло туманом.
В тюрьме, в душной камере он думал только о прелестной воспитаннице барона Корфа, и даже язвительные замечания Владимира, насмехавшегося над романтичными грезами приятеля, не могли ему помешать вспоминать Анну и лелеять в душе ее образ.
Едва оказавшись в доме Корфов, Миша поспешил сесть за рояль. Он знал, что именно за этим инструментом Анна репетирует. Как сладостно было прикоснуться к клавишам, которых касались ее пальчики! Теперь она сама обнимает его, невинная и страстная, льнет к нему гибким телом и лишает обоих последней возможности остановиться. Бедняга Шекспир, наверное, перевернулся в гробу от такого прочтения его знаменитой трагедии. Пусть не обижается, его история была слишком печальная. Ничего удивительного, что кому-то захотелось ее переписать.
Главная песнь любви это та мелодия, которую играют два сердца, стуча в унисон. Хотелось дальше плыть на облаках безумия и не думать о последствиях.
Анна всхлипнула, когда его рука коснулась чувствительной кожи между бедер.
- Не бойся, – прошептал Миша. – Я люблю тебя.
- Милый мой! – томно выдохнула в ответ она.
Он был словно в горячке.
- Любимый, ненаглядный мой, – повторяла Анна распухшими от поцелуев губами, вся раскрываясь ему навстречу. Он рванулся вперед, и от резкой боли у нее на глазах выступили слезы.
- Прости, родная, – прошептал князь, новыми ласками стараясь смягчить причиненное страдание.
- Мишенька, – позвала его Анна, и он откликнулся на ее мольбу.
Мир закружился перед глазами, сияя всеми цветами радуги. Выше, еще выше. Счастливому любовнику стало казаться, что он не выдержит этого накала чувств, но наслаждение не заставило себя долго ждать. Оно словно волной вынесло их в совершенно другой мир, где были только они одни и больше никого.
Сладостное забытье проходило. Анна первой открыла глаза, и испуганно вскрикнула.
- Мишенька, что мы наделали?!
Князь почувствовал себя последним негодяем. Как он мог настолько забыться, потерять контроль над собой? Хорош пилигрим, нечего сказать! Таких похотливых пилигримов на пушечных выстрел нельзя подпускать не только к святым, но и к обычным девушкам.
И все-таки, несмотря на угрызения совести, в глубине души Миша чувствовал, что не стал бы так сильно сокрушаться, если бы Анна ему улыбнулась. Но у него в ушах до сих пор звучал ее испуганный возглас. Значит, ей было плохо, она раскаивается?
Князь приподнялся на локте и тревожно заглянул ей в глаза.
- Анечка, ты жалеешь о том, что случилось?
Она покраснела и, обняв его, прошептала ему на ухо:
- Нет. Это очень плохо?
Миша с облегчением вздохнул и крепко прижал к себе свою ненаглядную.
- Это замечательно!

* * *

- Погоняй! – кричал старый барон кучеру, высунувшись из окошка кареты. Потом охнул, схватившись за сердце, и упал назад на сиденье.
Только бы не было поздно! И что бы молодому князю Долгорукому сразу не рассказать о несчастье? Неделю трусливо отмалчивался, пока маменька не выведала правду, а уж после поспешила «обрадовать» соседа.
Экипаж летел по дороге, взметая тучи пыли. Вот, наконец, и петербургский особняк. Скорей, переменить костюм и на прием к государю императору! Напомнить ему о заслугах баронов Корфов перед отечеством, молить о милости. Пусть накажут мальчишку, лишат чинов и наград, лишь бы не лишали жизни!
- Не ждали вас, барин, - встретил его старый лакей Филимон. – У нас в гостях князь с княжной Репнины, празднуют освобождение молодых господ из крепости.
- Володю освободили? – воскликнул Иван Иванович, схватившись за сердце, на этот раз от радости. – Где же он? Зови его скорей!
- Боюсь, ему сейчас недосуг, - пряча глаза, ответил Филимон.
- Что значит «недосуг»? - нахмурился старый барон. – Совсем о почтении к отцу забыл?! Так я ему напомню! – он грозно пристукнул тростью об пол. – И отучу позорить наш славный род! – добавил он, вспомнив, сколько ему пришлось пережить по вине непутевого отпрыска.
- Владимир Иванович ранен, - говорил лакей, семеня за хозяином. – А княжна Репнина сейчас его лечит.
- Ранен? – забеспокоился Иван Иванович. – А доктора почему не позвали?
- Не велел молодой барин, сказал, что рана пустяковая.
- А если пустяковая, то может уделить внимание отцу! Уж княжна меня извинит, если я прерву их беседу.
Барон без стука распахнул дверь в библиотеку и замер на пороге с разинутым ртом. Испугавшись, как бы хозяина не хватил удар, старый лакей подхватил его под руку и тихонько притворил дверь. Но мог бы и громко хлопнуть, все равно бы те, кто были внутри, не услышали.
- И это ты называешь лечить?! – Иван Иванович никак не мог опомниться от увиденного. - Кто бы мог подумать, такая благовоспитанная барышня…
- Перед красавцем нашим ни одна устоять не может, - ухмыльнулся Филимон.
- Но не средь же бела дня! А если бы Анечка случайно зашла и увидела это безобразие?! – пришел в ужас старый барон. – Она бы могла умереть от испуга, она такая чистая, такая невинная, - лицо Ивана Ивановича умильно просветлело. – Как я по ней соскучился! Где она? Наверно, музицирует?
- Погодите, барин, - Филимон хотел его остановить, но барон уже распахнул дверь в музыкальную комнату.
- А… А… Анечка… - только и смог вымолвить он.
- Пойдемте, барин, вам надо выпить бренди, - сказал старый лакей, заботливо закрыв и эту дверь.
- Да, да, мне надо выпить, - ошарашенно бормотал Иван Иванович, не сопротивляясь, когда Филимон потащил его куда-то. – А там… никого нет? – спросил он с опаской, когда они подошли к кабинету.
- Никого, барин, - успокоил его верный слуга.
Иван Иванович рухнул на диван и стал громко причитать:
- Ах, озорники, ах, негодники!
- Молодо-зелено, барин, - подмигнул ему Филимон. – Или вы в юные годы не грешили?
Барон прикрыл глаза, вспоминая, как однажды много лет назад Машенька Долгорукая устроила ему скандал за то, что он помогал ее мужу скрывать любовные интрижки. Отхлестала «друга семьи» по щекам и перебила все фарфоровые вазы в кабинете. Иван целовал ей руки, просил прощения, а она, обливаясь слезами, потребовала, чтобы он помог ей отомстить изменщику. Как было отказать убитой горем женщине? Он так старался загладить свою вину, что слезы у Машеньки скоро высохли, и с губ вместо брани стали срываться сладчайшие стоны. Потом барон много раз нарочно подстраивал так, чтобы она узнала о новой измене мужа и пришла по-соседски за утешением. А иногда княгиня обвиняла его в грехах, о которых он и слыхом не слыхивал. Может быть, тоже лукавила, чтобы найти предлог для визита?
Иван Иванович улыбнулся приятным воспоминаниям и пригубил из стакана свое любимое бренди. Ох, не зря Марья Алексеевна так противилась свадьбе Владимира с ее дочкой! Ему бы давно догадаться, ведь Лизанька совсем на Петра Михайловича не похожа. Ну, что ж, княжна Репнина тоже партия неплохая. А о лучшем муже для Анечки, чем Миша, и мечтать нельзя!
И пусть не думают озорники, что им удастся спастись от венца. Согрешили, надо отвечать.
Вот только свадьбы придется праздновать скромно. Не хватает денег, уж больно притеснять стала соседка, векселями покойного мужа грозит. Иван Иванович задумался. А что, если… Он вдовец, княгиня тоже траур относила, чем черт не шутит?
Барон приободрился и повеселел.
- А ну-ка, Филимон, - потребовал он, - налей мне еще стаканчик бренди!