Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Не". Автор - Falchi.

Название: "Острый край"
Автор: Falchi
Рейтинг: PG
Жанр: мелодрама, продолжение БН.
Герои: Михаил, Владимир, Анна, Лиза. Александр и др. Время и место действия без изменения
Примечание автора: Фик задумывался в основном о мужской дружбе, хотя без любви конечно тоже никуда.


Глава первая

Князя Репнина разбудил солнечный зайчик, каким-то чудом пробравшийся сквозь толстые портьеры, завешивающие окна спальни. Лучик света проделал свой недолгий путь с потолка до постели, скользнул по его лицу, опалив теплом ясного декабрьского утра, и тут же растворился в складках простыни так же быстро, как и появился. Михаил поморщился, провел рукой по лицу, прогоняя сон, и лениво приподнялся на подушках.
– Лиза, - позвал он негромко, обернувшись на половину кровати жены, и тут же обнаружил, что молодой княгини рядом нет. Репнин тряхнул головой, чтобы окончательно проснуться и, нехотя поднявшись с постели, прошелся по опочивальне, поочередно открывая тяжелые шторы и впуская внутрь утреннюю морозную свежесть.
Уже полтора года князь жил как в сказке – безмятежной, благополучной почти невозможно счастливой жизнью, с тех самых пор как взял в жёны самую прекрасную на свете девушку, светловолосую сероглазую красавицу, с взбалмошным характером и безудержной страстью к авантюрам. После свадьбы молодые переехали в Петербург в специально купленный по этому случаю особняк в центре города. Столица приняла Репниных с распростертыми объятиями. Мишель продолжал делать успешную карьеру в адъютантах Его Высочества, как всегда с поразительным умением сочетая потакание дерзким выходкам цесаревича и неукоснительное исполнение распоряжений императора. Это выходило у него так удачно, что очень скоро он был возведен в чин штабс-капитана и получил личные поздравления от государя за верную службу. Елизавета Петровна же с головой погрузилась в домашние хлопоты, не забывая при этом выходить в свет, неизменно сопровождая мужа на многочисленных придворных балах. Молодая княгиня, проведшая всё детство и юность в деревенской глуши, ничуть не испугалась шика и блеска дворцовых приемов и очень быстро влилась в красивую роскошную жизнь столичной знати, очаровывая новых знакомых своим живым умом, веселым нравом и неподдельной искренностью. Михаил с удовольствием наблюдал, как расцветает от новой жизни его молодая жена, как впитывает причуды и загадки великосветского общества, как возбужденно горят её глаза всякий раз, когда она делится новостями с придворными дамами, щеголяет в изысканных нарядах или танцует с ним мазурку, ни в чём не уступая первым модницам Петербурга. И не было для Миши большей радости, чем видеть её сияющую улыбку, слышать её горячие слова о любви и признания в том, что он сделал её самой счастливой женщиной на свете. А совсем недавно, три месяца назад Лиза подарила ему первенца Алёшеньку, красивого белокурого ангела, сблизившего молодых ещё больше. Князь не мог наглядеться на сына, всякий раз испытывая прилив нежности и восторга, а Лиза, теперь уже не только любимая жена, но и мать его ребёнка, стала ему поистине самым родным и дорогим человеком на свете.
Михаил тихонько приоткрыл дверь в детскую, соседствующую с их спальней и, оставаясь незамеченным, остановился на пороге. Как он и предполагал, Лиза была здесь, кормила сына, - в отличие от большинства дам из высшего общества, она всегда делала это сама, ничуть не опасаясь за нежелательные последствия для внешности. Репнин невольно улыбнулся, - с распущенными волосами в простеньком домашнем платье, не прятавшем её слегка округлившуюся после родов фигуру, она была особенно прекрасна, как может быть прекрасна только любимая жена и заботливая мать долгожданного ребенка. Услышав шорох, Лиза обернулась и тут же одарила мужа улыбкой, а потом легонько погладила сына по головке, поправила батистовые пеленки.
– Доброе утро, - негромко произнес Мишель, всё ещё наблюдая за этой чудесной идиллией с порога: настолько трепетна была представшая взору картина, что он боялся испортить её своим невольным вторжением
– Здравствуй, Миш, - княгиня вновь подняла голову, - Ты что там стоишь?
– Загляделся я на вас, мои родные, - Репнин, наконец, приблизился к жене и поцеловал её в висок, - Ты давно встала?
– С полчаса назад, - шепотом ответила Лизавета, - Глаша разбудила меня, сказала, что Алёшенька плачет, проголодался…, - она вновь ласково прикоснулась к личику ребёнка, - Сейчас заснул уже почти.
– Можно мне подержать? – Михаил всё ещё побаивался самостоятельно брать сына на руки, чтобы ненароком не причинить его хрупкому тельцу вред, и всегда спрашивал разрешения жены, чем несказанно веселил её, - рядом с малышом её сильный и смелый муж становился совершенно растерянным и беспомощным.
– Я сейчас прикажу приготовить завтрак, - сказала Лиза, осторожно передавая мальчика Мише, - Ты ведь сегодня рано уезжаешь?
– Да, Его Высочество просил прибыть как можно раньше, кажется, государь хочет поручить мне какое-то важное дело, - князь благоговейно склонился над сладко спящем сыном, - Я ещё не знаю всех деталей, но вероятнее всего речь пойдёт о чём-то срочном.
– О, мой милый, - Лизавета обняла мужа за плечи, - Дела Его Императорского Величества не могут быть несрочными. Я так рада, что государь тебе доверяет…Ты мне потом расскажешь о своем поручении или это заочно государственная тайна? – она хитро прищурилась.
– От тебя у меня тайн быть не может, - в тон ей ответил Репнин, - Ты всегда всё обо мне знаешь. Ну, а чем ты займёшься?
Княгиня немного помолчала, потом ответила негромко:
– Я хотела сегодня навестить Анну, поддержать её… Ты же знаешь, как ей тяжело.
Мишель вздохнул, бережно опустил сына в колыбельку, предварительно запечатлев поцелуй на его маленьком лобике, потом повернулся к жене:
– Да, конечно, съезди. Она ведь совсем одна сейчас…наедине со своим горем.
Несчастье Анны было единственным, что омрачало благополучную жизнь семейства Репниных, которое они переживали столь же остро, как и сама баронесса и поддерживали, насколько хватало их сил и возможностей.
А случилось то, что около трёх месяцев назад Владимир Корф неожиданно исчез - уехал утром на службу и не вернулся. Взволнованная Анна справилась узнать в штабе, куда мог подеваться её муж, но ей с прискорбием сообщили, что барон без всяких на то причин на службе сегодня не появлялся. Вечером того же дня она нашла в спальне на комоде короткую записку, в которой Владимир просил у неё прощения за столь неожиданный отъезд, утверждал, что всё это необходимо для их же блага, клялся в любви и верности, но ничего не объяснял и не говорил о том, когда вернется. И вот уже три месяца от него нет не единой весточки, словно он провалился сквозь землю или каким-то невероятным образом испарился. Попытки Михаила узнать что-нибудь о местонахождении барона или хотя бы о причинах столь внезапного исчезновения ни к чему не привели – Владимира и след простыл. Даже усилия цесаревича, немедленно откликнувшегося на беду баронессы, не возымели действия. Отправленные на поиски Корфа жандармы вернулись ни с чем, и хотя Репнин не на минуту не забывал об исчезнувшем друге, надежда найти его таяла с каждым днём всё быстрее.
– Мне ужасно больно смотреть на Анну, - задумчиво проговорила тем временем Лиза, - Она так похудела и стала совсем бледной, и эта грусть в глазах. Я не помню, когда она последний раз улыбалась.
– Да, Анне сейчас нелегко, - Миша прижал жену к себе, зарывшись лицом в её пушистые волосы, - Но, клянусь, я сделаю всё, что в моих силах, чтобы отыскать Владимира…
– Только Корф мог так жестоко поступить с любимой женщиной, - перебила его Лиза, - Уйти, не сказав не слова, бросить одну в полной неопределенности. Я до сих пор не понимаю, как Анна не умерла от тоски и тревоги за него.
Князь отстранился от Лизы, внимательно посмотрел ей в глаза, потом вздохнул и прошелся по комнате:
– Вот это меня и пугает, - он заговорил горячим шепотом, чтобы не разбудить сына, - Если Владимир исчез так неожиданно, никому не сказав ни слова, значит, у него на то были очень серьёзные основания. Больше всего я боюсь, что он попал в беду и сейчас ему нужна моя помощь, а я… я нахожусь в совершенном неведении и ничего не могу сделать.
– Это его не оправдывает. Что бы не случилось, он должен был рассказать Анне или тебе. Ведь ты его лучший друг.
– Ты же знаешь Владимира, он мог принять решение сгоряча, а потом когда одумался, было уже поздно, - Репнин взъерошил волосы, - Господи, о чём я только думаю… но у меня сердце не на месте вот уже столько времени.
– Ты что же хочешь сказать, что он… - Лиза не стала заканчивать фразу, многозначительно посмотрев на мужа, и не решаясь произнести вслух сам собой напрашивающийся печальный вывод об исчезновении Корфа.
– Нет, нет, - Миша поймал её взгляд, - Я даже боюсь себе это представить… Ладно, мне пора собираться, поговорим вечером.
– Я распоряжусь насчёт завтрака, - княгиня чмокнула мужа в щёку и выпорхнула из спальни.
Репнин подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу, задумчиво глядел на слуг, проворно складывающих на дворе поленницу из недавно закупленных брёвен, отметив про себя, что ещё не расплатился с управляющим за прошлый месяц, потом подошел к шкафу, вытащил оттуда свой новый мундир, неспешно оделся и, поручив сына подоспевшей нянюшке Глаше, вышел из спальни.

В это утро Анна не хотела вставать. Также как и в предыдущие утра, и в перед предыдущими, - все последние девяносто дней и ночей превратились для неё в один сплошной бессмысленный поток, череду однообразных сменявших друг друга картинок, не имеющих более никакого значения. Прежде счастливая и беззаботная жизнь внезапно закончилась, в тот самый злополучный сентябрьский день, когда её муж, барон Владимир Корф уехал на службу и не вернулся. В сто тысячный раз прокручивала она в голове события того дня и ему предшествующих, стараясь выудить из памяти какую-нибудь мелочь, за которую можно зацепиться, чтобы понять – почему, зачем и куда так неожиданно исчез Владимир? Что за напасть обрушилась на него, какие невзгоды или трудности постигли благополучного, всегда уверенного в себе барона, что он решил в одну секунду всё бросить и уехать в неизвестном направлении? Или же это был заранее спланированный, продуманный побег, к которому Корф тщательно готовился, но скрывал от неё и друзей, таился долгое время, и потом лишь поставил всех пред фактом?
Чем больше Анна думала над случившимся, тем яснее для неё становилась вторая мысль – Владимир всё рассчитал заранее. Он знал, что, уйдя утром из дома, вечером уже сюда не вернется. Об этом говорило поведение мужа перед самым отъездом. Проснувшись в то утро, первое, что увидела Анна, были его глаза. Владимир сидел рядом с ней на постели и смотрел на неё с такой внимательной нежностью и заботой, что Анна слегка испугалась. Барону всегда были чужды подобные сентиментальности, и для их проявления должно было произойти нечто необычное. И только сейчас она понимала, что он прощался с ней. Владимир словно старался запомнить её взгляд, её улыбку, хотел унести с собой каждую черточку её лица, потому что не знал, когда в следующий раз сможет снова её увидеть. "Ты так смотришь на меня, Володя", - пробормотала она тогда, отворачиваясь от его пронимающего взгляда. "Как?" – мягко улыбнулся Корф. "Смущаешь меня", - она ответила на его улыбку. "Ты очень красивая" – совсем уже тихо проговорил Владимир и ласково коснулся рукой её щеки. Потом Анна провожала его у крыльца, спрашивала, какой он хотел бы ужин, барон что-то рассеянно отвечал невпопад и не отрываясь смотрел на неё. Когда подвели под уздцы его коня, и Анна как всегда целомудренно подставила мужу лоб для поцелуя, Корф неожиданно взял её лицо в свои ладони и, прошептав: "Я люблю тебя", приник к её губам так жарко и страстно, что у неё слегка закружилась голова. А потом быстро вскочил в седло, с места пустил лошадь в галоп и умчался не оглядываясь. Она немного удивилась – раньше, на людях Владимир никогда не позволял себе подобных вольностей, предпочитая проявлять свои чувства без свидетелей, но не придала этому большого значения, списав на бурный темперамент мужа. Теперь же она знала, чем была вызвана такая горячность и несдержанность, только по-прежнему для неё оставалось загадкой, почему он бросил её, почему исчез, ничего не объяснив?
Сегодня перебирая в голове всё произошедшее, Анне казалось, что первые признаки надвигающейся беды появились примерно за месяц до исчезновения Корфа, после возвращения его из Польши. Она до сих пор не знала, зачем туда ездил Владимир, он отделался объяснением, состоявшим из пары сухих ничего не значащих фраз про неотложные дела, и Анна не стала настаивать. В конце концов, в дела мужа она никогда не вмешивалась, предоставляя право принимать решения, касающиеся управления поместьем или военной службы, самостоятельно. А за неделю до отъезда настроение барона испортилось, он помрачнел, стал вспыльчив, и так резко менял гнев на милость и наоборот, что слуги предпочитали лишний раз не показываться ему на глаза, чтобы невзначай не попасться под горячую руку. Кроме того, большую часть времени он проводил в разъездах, а, вернувшись домой, запирался в кабинете, запрещая кому бы то ни было себя беспокоить. В один из таких дней ему пришло письмо от неизвестного отправителя. Анна как раз проходила мимо кабинета мужа, когда увидела перед дверями не решающуюся войти служанку, которая сжимала в руках конверт. "Ты чего, Даша?" – обратилась к ней баронесса. "Ох, барыня, - вдохнула крепостная, - Вот Владимиру Ивановичу пакет доставили, а я боюсь ему доложить. Барин сегодня очень не в духе, ещё чем-нибудь запустит сгоряча…" "Ну давай, я сама передам" – Анна взяла конверт и негромко постучала в дверь. "Кого там ещё чёрт принёс?" – тут же услышала она недовольный голос мужа, - Просил же, никому не приходить". "Это я, Володя" – баронесса вошла в комнату и приблизилась к столу, - Тебе только что доставили письмо", - сказала она и положила перед ним конверт. Владимир глянул на обратный адрес и нахмурился, потом быстро спрятал пакет в ящик и поднял взгляд на стоящую рядом жену: "Спасибо, - поблагодарил он её, - Теперь оставь меня, пожалуйста, одного". Анна видела, как сильно он напряжен: стянутые судорогой скулы, странный огонёк в глазах. Всё это не предвещало ничего хорошего. "Что происходит, Володя?" – она дотронулась до плеча мужа, - Ты сам не свой вот уже целую неделю". "Я, кажется, попросил оставить меня одного", - раздраженно процедил сквозь зубы Корф, отчего Анна, слегка растерялась. "Ты почему так со мной разговариваешь? - удивилась она, - Мало того, что всех слуг в доме перепугал своим криком, теперь за меня принялся? По-моему я не заслужила такого обращения". "Прости, - быстро проговорил барон, поцеловав её руку, - Я так устал сегодня…и мне действительно нужно побыть одному". Анна присела рядом с ним, провела рукой по волосам, затем по лбу, стараясь убрать еле заметную складку между бровями, погладила тонкими прохладными пальцами по щеке: "Я же вижу, ты чем-то мучаешься, расскажи мне, прошу. Ведь я твоя жена, я всё пойму, вместе мы со всем справимся". Владимир улыбнулся краешком губ: "Всё хорошо, Анечка, - потом тихонько добавил, - Я очень тебя люблю. Ты самое лучшее, что случилось в моей жизни". "Я тоже тебя люблю, Володя, - ответила Анна, - Потому и хочу тебе помочь". "Я сам со всем справлюсь, - усталым голосом произнёс Корф, - Иди, пожалуйста".
Тогда она послушалась и, скрепя сердце, покинула его кабинет, не став донимать вопросами, зная, что упрямый барон всё равно ничего не скажет. Думала, что сможет всё выведать позже, в более спокойной обстановке, когда он не будет так напряжён, но оказалось, что времени у неё больше нет, - спустя сутки после состоявшегося разговора Владимир уехал. В тот день, ещё не зная, что утром видит его в последний раз, она ждала его с особым трепетом и нетерпением. Распорядилась приготовить к ужину его любимого запеченного в яблоках гуся, велела принести из погреба изысканное французское вино, надела своё самое лучшее платье, - ей так хотелось сделать этот вечер особенным. Но Корф к ужину не вернулся, а найденная в спальне на комоде записка, дала понять, что он не вернется ни завтра, ни послезавтра, ни в ближайшие дни.
"Родная моя, - писал барон, - Я знаю, что подвергаю тебя тяжелейшему испытанию, но я вынужден это сделать ради нашего с тобой блага. Я уезжаю, сам не зная пока, как долго продлится моё отсутствие. О причинах моего столь скорого отъезда я тоже не могу ничего тебе рассказать, чтобы не беспокоить ещё больше. Очень прошу, помни, что я безумно люблю тебя и, хотя сейчас ты тревожишься и не можешь оправдать мой поступок, однажды ты поймешь, что я действовал правильно. Прости меня. Владимир".
Анна перечитывала записку снова и снова и никак не могла поверить в происходящее, не желала понять, что муж оставил её одну, уехал в неизвестном направлении, не объяснившись. А потом с ней случилась истерика, которая так перепугала всех слуг, что они послали за Репниными – самыми близкими друзьями Корфов, и последующие несколько дней она прожила в их доме, под чутким присмотром Михаила и Лизаветы, которые не меньше её были озадачены всем случившимся. Князь тут же бросился на поиски пропавшего друга, но никаких результатов они не принесли. А баронесса с каждым днём переживала всё больше, почти физически ощущая своё одиночество и тревогу за мужа. Она перестала выходить в свет, никого не принимала, целыми днями сидела запершись в комнате, погруженная в своё горе. Несмотря на уговоры Лизы, регулярно навещавшей подругу, почти не вставала с кровати, упрямо отказывалась от каких бы то ни было поездок, как будто хотела утонуть с головой в своём несчастье.
И вот настало очередное утро, когда Анна, выйдя из объятий Морфея, позволявшего хоть на время забыть о случившемся, вернулась в реальность, вновь обнаружила себя одной в пустой холодной постели. Без Владимира. Без его лёгких утренних поцелуев, без его сильных рук, без его глаз, в которых Анна тонула всякий раз, когда он смотрел на неё. От сковавшей душевной боли, хотелось стонать, плакать, кричать – за что он так жестоко поступил с ней, почему бросил умирать от горя и неизвестности?
– Ты спишь ещё, Аннушка? - Варвара появилась на пороге комнаты. – Просыпайся, миленькая, полдень уже почти.
– Не хочу, - простонала Анна в подушку, - Ничего не хочу…
– Девочка моя, - кухарка поставила рядом с кроватью поднос с завтраком, - Ты почто же себя так мучаешь? Ну, посмотри на себя, вся бледная, худая, вон одни глазища остались. Я вот покушать тебе принесла и чаю твоего любимого заварила, ромашкового.
– Не буду я есть, Варечка, унеси обратно.
Кухарка нахмурилась:
– Ты что же думаешь, оттого что голодом себя уморишь, Владимир Иванович домой быстрей вернется? - строго спросила она, - Тебе сейчас сильной нужно быть. Нельзя отчаиваться. Вот Михаил Александрович обещал тебе помочь, а уж он-то обязательно барина сыщет.
– Михаил Александрович уже три месяца его ищет, - Анна подскочила на постели, - И ничего, не единой весточки, а я не могу, не могу больше в этой неизвестности. Пусть хоть что-нибудь, хоть полстрочки, хоть полслова от него придет, чтобы я хотя бы знала, что он жив и здоров, - Анна болезненно всхлипнула и закрыла лицо руками, - За что мне это Варечка, ну вот скажи, за что? Разве мало нам с Владимиром было горестей и испытаний?
– Значит, так Богу угодно, - Варвара обняла её, - Зато после страданий-то счастье всегда слаще. Вернется барин, непременно вернется… А ты, давай, не сиди здесь как красна девица в темнице, не мучай себя дурными мыслями понапрасну. Лучше вставай, хозяйством займись, в делах-то любая хандра не такой страшной кажется. И Лизавета Петровна сегодня прийти обещались, ты, что же так и встретишь её в ночной рубашке?
– Лиза приедет? – переспросила баронесса, - А я ведь и забыла совсем. Да, я встану сейчас, спасибо Варенька. Ты иди, не тревожься за меня.
Когда за кухаркой закрылась дверь, Анна посидела ещё немного, потом взяла с комода оставленное Владимиром письмо, в который раз пробежала глазами по написанным родной рукой строчкам, потом прижалась к нему губами и прошептала: "Где же ты, Володенька? Где?" И не в силах больше сдерживать томившиеся внутри рыдания, она упала на подушку и заплакала, чувствуя, что сердце разрывается на кусочки от ужасной, леденящей тоски.

Глава вторая

Цесаревич пребывал в прекрасном расположении духа. Миша понял это сразу же, как только переступил порог его кабинета. Александр сидел за столом, вальяжно развалившись в глубоком кресле и закинув ноги на бронзовый ковчег для хранения бумаг. Рядом с ним стояло огромное серебряное блюдо, до краев заполненное свежей вишней, из которого он периодически брал по ягоде и закидывал в рот, а выплюнутыми косточками пытался сбить огонь с горевших в углу комнаты свечей. Занятие это настолько увлекло наследника, что он даже не сразу заметил остановившегося в дверях Репнина.
– Доброе утро, Ваше высочество! – поздоровался князь, традиционно сопроводив приветствие коротким кивком головы.
– О, Мишель, - оживился цесаревич, тут же прекратил упражняться в меткости и,
проворно вскочив с кресла, подошел к своему адъютанту, - Необычайно рад вас видеть!
Затем отступил на шаг, окинул Михаила оценивающим взглядом и улыбнулся:
– Прекрасно выглядите, князь. Новый мундир вам к лицу.
– Благодарю вас, - бодро, как на перекличке, ответил Мишель и вновь слегка поклонился.
– Ах, оставьте эти церемонии для моего батюшки, - Александр по-свойски обнял Репнина за плечи, - Сегодня у меня прекрасное настроение, которым я намерен поделиться с вами, мой друг. Вы только взгляните, какой замечательный день, - наследник указал рукой в сторону окна, блестящего от золотистых утренних лучей. – Прямо как у Пушкина: "Мороз и солнце, день чудесный, ещё ты дремлешь, друг прелестный". Вы не находите? – Александр вскинул бровь и вопросительно посмотрел на Репнина.
– Да, день превосходный.
– Напомните мне, когда у вас аудиенция с императором, - неожиданно поинтересовался наследник
– Через полчаса.
– Прекрасно, - воодушевился его ответом цесаревич, - Значит, у нас достаточно времени, чтобы заняться чем-нибудь интересным, - он задумался на секунду, - Предлагаю пойти во двор пострелять по мишеням.… Или нет, в такой восхитительный день лучше отправиться на каток. Когда вы последний раз катались на коньках, Миша? Я, признаться, ужасно давно. А эта милая деревенская забава пришлась бы сейчас как нельзя кстати.
– Осмелюсь напомнить, Александр Николаевич, - заметил Михаил, - Что вчера император велел вам просмотреть все дела, поступившие в государственную канцелярию для их дальнейшего распространения по отделениям. А, кроме того, ввиду вашего недавнего вступления в Государственный совет ознакомиться с приказами экономического и военного департаментов за последние полгода. К тому же…
– Мишель, - возмущенно прервал его цесаревич, - Не портите мне с утра настроение. Успею я посмотреть эти бумажки. У меня сейчас душа просит совсем другого, понимаете?
– Однако, - продолжал настаивать Репнин, - Документов накопилось значительное количество и их прочтением может занять много времени. Государь будет недоволен, если вы не исполнит его распоряжение.
– Ух, Миша, какой вы зануда, - скривился наследник, - Вы зарубили все мои грандиозные планы на корню, - Ладно, давайте сюда ваши приказы, закончим их побыстрее.
Александр вновь уселся в кресло и нетерпеливо посмотрел на Михаила:
– Ну, что там у вас?
Князь снял с полки широкую толстую папку и, открыв её, прочитал первый документ:
– Отчёт о государственных доходах за прошлый месяц.
– Так, так, - наследник задумался, - Стало быть, из департамента экономии. А кто у нас там председательствует? Кажется, Василий Васильевич Левашов - старый брюзга, вечно жалующийся на сквозняки.… Помню, слушал его доклад о финансах, чуть не заснул со скуки. Оставим этот тоскливый опус до лучших времен. Давайте дальше.
– Изменения в проект об отчуждении недвижимого имущества на государственные нужды
– О, это вероятно от господина Кушникова. Пренеприятнейшая особа с манией величия! А его дурацкая привычка постоянно поправлять пенсне, как будто оно у него вот-вот свалится.… Нет, этот тоже на потом, - и Александр сделал Мише знак читать следующий доклад.
– Прошение купца Болотова в канцелярию Его величества.
– Прошение? – цесаревич склонил голову набок, - Как я люблю читать эти прошения. Иногда люди просят о таких вещах, что я даже не могу понять в шутку они или всерьёз. Особенно хороши те, что обращены к императору. Его они считают едва ли не Богом.
– Но царская власть и вправду дана Богом, - осторожно вставил слово Михаил
– Вы, правда, так думаете? – Александр кинул на Репнина подозрительный взгляд, - Или всё ещё выполняете указания моего батюшки?
И, не дожидаясь ответа, продолжил:
– Видите ли, дорогой друг, чем больше я живу на свете, тем больше начинаю сомневаться в этой непреложной истине. Ну, посудите сами, вот я, будущий император, сижу перед вами, из плоти и крови, я простой смертный, наделенный весьма скромными способностями, есть люди и поумнее и поодарённее меня, но, тем не менее, это не мешает другим заглядывать мне в рот и ожидать от меня манны небесной. В каждом городе, в каждой губернии, в каждой деревне я вижу одно и то же – лизоблюдство и глупое, бессмысленное поклонение.
– Ваше высочество, это бремя народной любви.
– Бросьте, князь, какая любовь, - Александр подкинул на ладони маленькую стеклянную чернильницу, - Лишь раболепие и самоуничижение, причём добровольное. Признаться мне, насмотревшись на такую любовь, становится от неё уже дурно. Мне хочется, чтобы меня уважали за мои заслуги, а не за то, что я наследник престола, чтобы не заискивали передо мной, ожидая чего-то взамен. Но самое ужасное то, что у нас в стране нет ни свободы поступка, ни свободы воли.…Вот, допустим, у вас, Миш, - наследник перевел взгляд на своего адъютанта, - Сколько душ?
– Честно говоря, не помню, - пожал плечами тот, - Об этом надо спросить у моего управляющего.
– Ну, Бог с ним, не важно, - цесаревич повернулся в кресле и сложил руки на затылке, - Просто ответьте, если что-нибудь случится с вашими крепостными, их кто-нибудь обидит, или они захотят пожаловаться, к кому они придут? К вам, верно? Как к самому справедливому судье и к истине в последней инстанции, потому что вы их хозяин. Ведь так?
– Разумеется, я же отвечаю за своих людей.
– Верно, но при всём при том, они вам как вещи. Вы можете их продать, купить, обменять, подарить, и они воспримут это как совершенно обыденное явление. Вам не противно от мысли, что вы распоряжаетесь живым товаром? Вы никогда не задумывались над тем, как было бы хорошо дать своим людям вольные и перевести, например, на наемный труд?
– Простите, Ваше высочество, - развел руками Репнин, - Но боюсь, что даже если я захочу их освободить, минуя то обстоятельство, что тем самым попросту разорюсь, добрая половина ко мне вернется и будет умолять их не отпускать, потому что пока они находятся в моей власти, то чувствуют себя в безопасности.
– Вот, - удовлетворенно произнес Александр, подняв указательный палец вверх, - Именно об этом я и говорю. Мы живём в стране, где людям нравится быть чьей-то собственностью. Они привыкли жить такой жизнью и даже помыслить не могут, что всё бывает и более того, должно быть иначе. Любой человек имеет право осознавать себя личностью, не боятся говорить, то, что думает, не зависеть от глупых прихотей самодуров, которым совершенно случайно выпала честь распоряжаться чужими жизнями! Вы управляете всего лишь сотнями подневольных людей, а мне предстоит управлять миллионами. Я стану самым великим в истории императором-рабовладельцем. Мои подданные не люди, а безмолвные вещи. Я в ужасе, князь!
– Хорошо, что вас не слышит государь, - усмехнулся Михаил, - А то бы он меня лично четвертовал за столь крамольные мысли в вашей голове.
– Да, у нас с моим батюшкой в данном вопросе мнения расходятся. Он пребывает в уверенности, что абсолютная монархия со всем, что из неё следует – единственно верная форма правления. Ему кажется, что так он всегда всё сможет держать под контролем. Но, говоря между нами, чем больше я езжу по просторам нашего славного отечества, или вот изучаю эти бумажки, - Александр помахал взятым со стола документом, - Тем больше убеждаюсь, что как раз такой важный для моего отца контроль давно потерян. В стенах дворца властвуют интриганы и подхалимы, а на местах заправляют чиновники, вроде нашего старого знакомого господина Забалуева, единственная забота которых потуже набить карманы казенными деньгами. Господи Боже, а что творится в армии…. Вы сами служили, понимаете, о чём я говорю, и не дадите мне соврать. Одним словом, кругом процветает взяточничество, воровство и произвол…
Наследник вдруг резко замолчал, а потом продолжил на полтона ниже:
– И так страшно от мысли, что однажды именно мне придется наводить везде порядок, ломать эти столетиями сложившиеся устои, избавлять свой народ от предрассудков, которые мешают ему нормально дышать…. Знаете, Мишель, я редко кому об этом говорю, но вы мой близкий друг, и вам я скажу. Я понимаю, что очень много людей, среди которых есть те, кого я почитаю и ценю, уже сейчас возлагают на меня большие надежды. Они хотят, чтобы я, став императором, изменил Россию, повёл её другим, совершенно новым путём, они видят во мне реформатора, способного исправить ошибки прошлого. И я очень боюсь разочаровать этих людей. Боюсь разочаровать своих учителей: Василия Андреевича, Егора Францевича, родителей, своих друзей, а особенно тех крестьян, которые обращались ко мне за помощью во время последнего путешествия по России.…Ведь они все рано или поздно будут от меня зависеть. И, чёрт возьми, мне страшно принять этот груз ответственности, - цесаревич горько усмехнулся, - Но меня никто не спрашивает: могу ли я? Хочу ли? Просто так сложилось и всё.… Вот видите, какой парадокс, Мишель: я будущий царь, оказываюсь самым несвободным человеком в своей собственной стране.
– Ваше высочество, Ваша светлость, - раздался голос в дверях.
Оба как по команде обернулись: на пороге стоял адъютант Николая I.
– Его императорское величество желает видеть князя Репнина, - сообщил вошедший и поклонился.
– Что ж, - наследник встал с кресла и приблизился к Михаилу, - Вам пора. Спасибо что выслушали мою горячую бессвязную речь, надеюсь, не сильно вас утомил. Признаться, порой очень хочется выговориться, а вы прекрасно умеете слушать.
– Я всегда к вашим услугам, Александр Николаевич.
– Знаю, - цесаревич улыбнулся, - И очень это ценю. Я буду вас ждать, а пока, - он обвел взглядом лежащие на столе бумаги, - Посмотрю всё, что вы мне оставили. Поэтому можете доложить Его величеству, что в ваше отсутствие я как прилежный ученик всецело отдаюсь искусству управления великой державой.
Аудиенция у императора стала для князя Репнина в последнее время привычным делом, Николай часто вызывал его, чтобы узнать об успехах наследника, его повседневных занятиях и развлечениях. Однако всякий раз, отправляясь в царскую приемную, Михаил чувствовал, как предательский холодок пробегает по позвоночнику, а в голове монотонно стучит только одна-единственная мысль - поскорее бы это закончилось. И дело было совсем не в том, что Мишель боялся императорского гнева или выговоров за несоответствие выполняемым обязанностям. К претензиям представителей вышестоящей власти он давно успел привыкнуть ещё за годы военной службы и не принимал близко к сердцу, осознавая их неизбежность. Дело было совсем в ином, он знал, что на каждой такой аудиенции ему в очередной раз придется скрывать правду об авантюрных выходках цесаревича, его истинных мыслях и переживаниях, потому что за минуту до этого Александр как бы невзначай напоминал ему: "Мишель, об этом говорить с моим отцом не следует", или же: "И об этом, кстати, тоже, но если государь спросит, вы ведь придумаете что-нибудь?" Видит Бог, как трудно было оставаться невозмутимым под пронзительно-острым взглядом государя, изворачиваться, уходя от наводящих или, того хуже, заданных напрямую вопросов. И хотя лавировать между двух огней – привычный удел всякого, кто служит при дворе, для Репнина, воспитанного в духе верности императору, он оказывался в тягость. Однако предать дружбу цесаревича и обмануть его доверие Миша тоже не мог.
– Ваше величество, штабс-капитан Михаил Репнин..., - начал было свой привычный рапорт Мишель, останавливаясь в дверях императорского кабинета и вытягиваясь в струнку.
– Доброе утро, князь, - неожиданно прервал его Николай, дружески хлопнув по плечу, - Рад видеть вас в добром здравии.
Михаил поклонился, а император приветливо улыбнулся. Похоже, что настроение его сегодня было отличным.
– Как поживает ваша прелестная супруга? - поинтересовался государь, с любопытством разглядывая Репнина
– Благодарю вас, ваше величество, у моей жены всё хорошо.
– А Алексей Михайлович? – склонил голову набок Николай, буквально источая любезность, от которой Мише почему-то стало не по себе.
– Растёт не по дням, а по часам.
– Отрадно слышать, - наконец, император принял свой обычный торжественно-величественный облик, заложил руки за спину и прошелся по кабинету, - Семья - это наш тыл, а когда в тылу всё благополучно и спокойно, то и на фронт идёшь с легким сердцем. Не правда ли, Михаил Александрович?
– Так точно, Ваше величество.
Николай помолчал мгновение, глядя себе под ноги, затем вновь обернулся к Репнину:
– В очередной раз, князь, хочу выразить свою признательность за добросовестное выполнение возложенных на вас обязанностей. Должен сказать, что при вашем участии Александр стал куда более ответственным и серьёзным, его успехи на государственном поприще меня необычайно радуют, и я уверен, что в этом немалая ваша заслуга.
Михаил вновь ответил коротким поклоном, а Николай вернулся к своему столу, неспешно сел в кресло и жестом пригласил Репнина подойти.
– Тем не менее, я позвал вас не только для того чтобы поблагодарить за верную службу. В данный момент есть и иные дела, не менее важные и срочные, которые требуют вашего участия.
Николай выдержал театральную паузу и продолжил:
– Я хотел бы дать вам одно очень важное и ответственное поручение, с которым я надеюсь, вы успешно справитесь, - император поправил воротник мундира, - Должен сразу заметить, что задание это непростое, и я долго размышлял над тем, кому можно его доверить. Памятуя ваши прошлые заслуги в раскрытии преступлений Двугорского уезда, я решил, что ваша кандидатура будет наиболее удачной, - государь поднял вопросительный взгляд на Михаила, – Вы готовы взяться за новое расследование, князь?
– Это была бы большая честь для меня, - отчеканил Репнин
Император удовлетворенно кивнул:
– Я так и думал. Вы никогда не давали повода усомниться в вашей доблести. Однако, - Николай повысил голос, - я хочу, чтобы вы в полной мере осознали, что дело, о котором мы с вами говорим, является делом государственной важности и от успешности его выполнения зависит, ни много ни мало, сохранение спокойствия и благополучия в империи. Надеюсь, вы понимаете всю серьёзность и ответственность возлагаемых на вас обязательств?
– Понимаю, Ваше величество.
– Прекрасно, - удовлетворенно произнёс государь, - В таком случае, я полагаю, самое время ввести вас в курс дела… Александр Христофорович, - неожиданно позвал он, обернувшись и посмотрев вглубь комнаты, - Подойдите, пожалуйста.
Репнин нервно сглотнул – присутствие этого старого лиса не предвещало ничего хорошего. Памятуя предыдущий опыт общения с начальником тайной полиции, которое, как правило, заканчивалось для него либо Петропавловской крепостью, либо отправлением на Кавказ, Мишель предпочитал лишний раз с ним не сталкиваться, поэтому теперь от мысли, что поручение императора предполагает непосредственное участие Бенкендорфа, у него мучительно заныли зубы.
– Давно не виделись, князь, - подошёл к ним шеф жандармов и улыбнулся, как показалось Михаилу, инквизиторской улыбкой. – Чрезвычайно приятная встреча. Не правда ли?
Всё это время он находился в дальней части кабинета, за ширмой, и стоял так тихо, что Репнин поначалу его даже не заметил.
– Здравствуйте, Ваше сиятельство, - поприветствовал Бенкендорфа Мишель, хотя в отличие от последнего особой радости при этом не испытывал.
– Александр Христофорович расскажет вам обо всём более подробно, - заговорил между тем император, поднимаясь с кресла, - Перед ним же вы будете отчитываться о ходе продвижения расследования. А мне, господа, пора заняться другими делами. Репнин, - Николай поднял вверх указательный палец, - Я на вас надеюсь.
– Ну что ж, князь, присаживайтесь, - обратился к Михаилу Бенкендорф, когда император покинул комнату, - Разговор нам с вами предстоит долгий и не самый лёгкий.… Хочу рассказать сначала небольшую предысторию, которая вам наверняка будет интересна, - начал он после того как Репнин сел в кресло напротив. – Некоторое время назад в моё ведомство поступил сигнал о том, что в Варшаве организовано некое тайное общество, целью которого якобы является ниспровержение существующего в России образа правления. Мы проверили данные сведения, и на первый взгляд ничего особенного это общество собой не представляло – всего лишь несколько студентов, начитавшихся крамольных западных книжек. Однако в скором времени нам удалось узнать, что деятельность этой организации не ограничивалась Польшей, и что некоторые из участников предпринимали поездки, между прочими городами, в том числе и в Петербург, где пытались основать одно из отделений центрального Варшавского общества. Благодаря тщательно проделанной работе мои люди обнаружили тайник, где заговорщики хранили свои документы - фальшивые паспорта, устав, запрёщенные книги, одним словом, почти всё, что касалось деятельности общества… - шеф жандармов кашлянул и перевел дух, - А вот теперь, князь, слушайте внимательно. Мы, конечно, арестовали всех, кто имел к этому отношение, в том числе купца, которому принадлежал дом с найденным тайником. Так вот он и поведал нам, что организаторами этого общества является поручик Станислав Вейс и его друг Янош Мещерский, тоже поручик, правда разжалованный. Кроме того, от этого же купца мы узнали, что найденные документы лишь малая часть. Самый главный архив Вейс всегда держал при себе, я не знаю точно, сколько в нём бумаг, но все они имеют неизмеримую ценность. Это полный список участников общества и их местоположение, детальные инструкции для каждого отделения по всей стране, а также проект специального комитета, которого готовили для организации политических убийств… как это принято среди революционеров на западе. Моим людям удалось напасть на след Вейса, но в тот момент, когда они его задержали, никаких бумаг при нём обнаружено не было. Обвинить его мы ни в чём не могли – слишком мало свидетельств, поэтому вынуждены были отпустить. А затем потеряли его след, как раз на границе, скорее всего ему удалось пройти по поддельному паспорту. Потом его видели в Петербурге, однако пока он по-прежнему находится в розыске и бумаги тоже не найдены.
– Вы хотите, чтобы я также принял участие в поисках? – спросил молчавший до сих пор Михаил.
– Не совсем. С этим справятся жандармы, когда подойдет срок. К вам будет другое дело. У меня есть все основания полагать, что Вейс действовал не один, ему помогал сообщник.… Видите ли, князь, мои люди знали, что нужные нам архивы у него, я не буду разглашать источники этих сведений, но ручаюсь за их достоверность, а потом в одну секунду они исчезли. Это слишком ценные бумаги, чтобы Вейс их уничтожил, спасая собственную шкуру, скорее всего, почувствовав слежку, он передал их кому-то. Мне рассказали, незадолго до ареста Вейс разговаривал с неким человеком, но личность его установить мы к несчастью не смогли. Скорее всего, документы, которые мы ищем, Вейс передал именно ему. Он нас опередил, поэтому при обыске мы ничего и не обнаружили… - Бенкендорф сделал паузу и внимательно посмотрел на Мишу, - А теперь ваша задача, Репнин. Думаю, вы уже догадались, о чём я вас хочу попросить… Найдите мне этого сообщника. Вам это будет проще: вы не принадлежите к жандармскому корпусу, вас никто из заговорщиков не видел, данным делом вы раньше не занимались, таким образом, у вас полностью развязаны руки. И ваше участие не вызовет подозрение раньше времени.
Князь задумчиво почесал подбородок:
– Но ведь человек, о котором вы говорите мог оказаться просто случайным попутчиком. И не иметь к этому никакого отношения.
Бенкендорф кивнул:
– Возможно. Вот вы это и узнайте. Я понимаю, что данное поручение похоже на поиск чёрной кошки в тёмной комнате, но в таком деле мы не должны упускать ни одного шанса.
– В любом случае, архива у него может и не оказаться. Какова вероятность того, что даже если он и прятал эти бумаги, они до сих пор у него? Что ему мешало вернуть их обратно этому Вейсу?
– Есть такая вероятность. Вейс же не идиот, он знает, что мы сидим у него на хвосте и в любой момент можем застать врасплох, а поэтому держать такие документы при себе опасно. Конечно, при большом желании арестовать его труда не составит, но гораздо полезнее подождать пока он сам выведет нас к тому, что мы ищем. А этот сообщник всего лишь ещё один след, возможно ложный, но мне бы очень хотелось, чтобы вы его проверили.
Бенкендорф улыбнулся и пододвинул к Мишелю толстую папку:
– Вот, возьмите, это подробный рапорт по этому делу, здесь все необходимые детали. Прочитайте, а потом продолжим…
Лиза приехала ближе к вечеру, принеся с собой морозную свежесть ясного декабрьского дня. Румяная, сияющая она тут же обняла встретившую её Анну, смеясь рассказала пару последних сплетен, услышанных по дороге от кучера и сразу засыпала вопросами, словно хотела поделиться своим весёлым настроением, развеять грустную дымку, навечно поселившуюся в глазах подруги.
– Брось ты, Лиза, какие у меня новости, - отвечала баронесса, растерявшись от поглотившей её неуёмной энергии Репниной, - Ты проходи скорей в гостиную, я так рада видеть тебя.
– И я рада, - княгиня тряхнула завитыми кудрями, - Бледная какая, Анечка, ты на улицу-то выходишь? Смотри, погода чудесная!
– Нет, я дома сегодня весь день… - Анна опустила глаза, смяв пальцами бантик на платье, а Лиза огорченно покачала головой, но потом сразу опомнилась и вновь улыбнулась:
– А я ведь не одна пришла, - она сделала знак стоявшей в прихожей служанки, а когда та приблизилась, Анна увидела в её руках маленькую колыбельку.
– Алёшенька, - баронесса склонилась над ребёнком, - Господи, как вырос-то!
– И не говори, - Лиза взяла малыша на руки, - Не успеешь оглянуться, как уже бегать начнёт.
Анна тихонько рассмеялась, наблюдая за тем, как мальчик шевелит ручками, дёргая кружевные пелёнки, и улыбается, следя за происходящим внимательными светлыми глазами.
– Какой славный… Но ты, наверное, совсем не спишь из-за него.
– Ты знаешь, я ведь когда тяжела была, думала хлопот не оберешься, а вот гляди ж, ты таким спокойным родился. Не кричит, не плачет, лежит, да за всем смотрит, как будто наблюдает.
– Ну, так есть в кого. Верно, тоже сыщиком вырастет, - ответила Анна, и они обе беззаботно рассмеялись.
– Давай, я велю стол накрыть, - предложила баронесса, - Поужинай со мной, а то я так не люблю есть одна.
– Конечно, - с радостью согласилась княгиня, отмечая про себя, что Анна чуть-чуть повеселела, - Всё равно Миша домой поздно вернется, ждать его смысла нет, а мне в одиночестве тоже кусок в горло не лезет.
Пока слуги подавали ужин, дамы расположились на диване в гостиной. Лиза продолжала щебетать без умолку: о погоде, светских новостях, прочитанном недавно французском романе. Анна слушала смущенно улыбаясь, и в который раз убеждалась, что жизнерадостная подруга способна поднять настроение кому угодно. В конечном итоге весёлая болтовня княгини сделала своё дело, и Анна смогла немного расслабиться и отвлечься от преследующих её тяжелых мыслей
– Я же вот что хотела тебе сказать, - вдруг вспомнила Лизавета, разламывая напополам поданный горничной пирожок, - Ты слышала, что в Петербург с гастролями приехала Парижская опера? И в эту субботу в императорском театре они буду давать "Фаворитку" Доницетти. Говорят, что во Франции она имела невероятный успех, и я ужасно хочу её послушать. Ты составишь мне компанию?
– Ты приглашаешь меня в театр?
– Конечно, я уверена, что тебе понравится. И к тому же, ты сможешь немного развеяться.
Анна в нерешительности покачала головой:
– Нет, нет, я не пойду. Прости, Лизонька, но я так давно никуда не выходила и отвыкла от светской жизни. И потом, я боюсь встретить там кого-нибудь из старых знакомых. Они начнут меня спрашивать о Владимире, а я этого не вынесу.
– Глупости! – перебила её княгиня, - Никто не будет тебя ни о чём спрашивать, а если и спросят, скажи, что он уехал по делам. Ты не должна никому ничего объяснять… Ну, пожалуйста, пойдём. А то мне одной будет грустно.
– Ты можешь пойти с Мишей.
– С Мишей, - усмехнулась Лиза, - Да он и пяти минут не выдержит, умрёт со скуки. Только ты сможешь по достоинству оценить настоящее искусство. Ты же раньше так любила ходить в театр, даже сама хотела на сцену.
Анна грустно улыбнулась:
– Так, когда это было, Лиза. С тех пор столько всего изменилось. После того, как я вышла замуж…, - она запнулась, - Я не хочу думать ни о чём кроме как о доме и семье. Ничего другого мне и не нужно. Да разве способен театр помочь справиться с моей тоской.…Вот если бы Господь дал нам с Владимиром ребёнка, мне было бы не так тяжело пережить, всё что случилось, у меня бы хоть что-то осталось от него.
– У вас ещё будут дети, не волнуйся, - сердце Лизы сжалось от сострадания подруге, - Столько, сколько захотите.
– Да я даже не знаю, увижу ли я его когда-нибудь, а ты говоришь - дети. Вот смотрела я сегодня на твоего Алёшу и думала, а испытаю ли я когда-нибудь счастье быть матерью? Прижму ли я к груди своего ребёнка?..
– Анечка, ну не мучай себя так, - взмолилась княгиня, - Если бы я знала, что мой сын так на тебя подействует, я бы не стала его брать с собой, теперь я чувствую себя виноватой!
– Ну что ты, я очень рада была его видеть, и на душе мне стало легче, - баронесса погладила подругу по руке, - И ты знаешь, наверное, ты права, мы сходим с тобой в оперу. Спасибо тебе за всё!
Репнина уехала поздно вечером, а Анна так и осталась сидеть в столовой, безучастно наблюдая, как горничная убирает грязную посуду. Лиза, счастливая Лиза, которая сейчас возвратится домой, уложит спать своего чудесного малыша, даст распоряжение слугам на завтрашний день и сможет беззаботно раствориться в объятиях мужа, который уже, наверное, вернулся со службы или приедет с минуты на минуту. Разве есть для женщины большее блаженство, чем быть рядом с любимым, растить его ребенка, делиться с ним радостями и горестями?
Когда-то давно, сейчас Анне казалось, что с тех пор прошла целая вечность, она мечтала о сцене, с детства ей внушали, что стать актрисой, блистающей на подмостках императорских театров, - лучшее, что может с ней случиться. Казалось, такая стезя поможет ей забыть о позорном происхождении, о двусмысленном положении, не позволявшем чувствовать себя на равных ни в светском обществе среди благородных дворян, ни в людской среди крепостных. Злые насмешки дворни, издевательства молодого барона, напоминающего ей при каждом удобном случае, кто она на самом деле, масленые ухмылки управляющего, не гнушающегося лишний раз прижать её в тёмном углу, дабы заявить о своих правах, - всё это превращало жизнь в кромешный ад, вырваться из которого можно было лишь осуществив мечту о театре. И Анна послушно трудилась на благо этой идеи, учила новые роли, играла на рояле, пела своим ангельским голосом известные романсы, обвораживая каждого, кто её слушал. Какие неведомые тайны скрывала карьера актрисы, что пряталось под красочной маской обманчивой преданности зала, она не знала. Но где-то в глубине души девушка понимала: не может быть эта жизнь вечным праздником, она таит в себе какие-то подводные камни, и боялась, что однажды сцена сыграет с ней злую шутку, потребует заплатить сполна за триумф и славу. Тогда Анна не думала о семье, детях, блаженном спокойствии домашнего очага, для неё подобное выглядело лишь сладким несбыточным сном, запретным плодом которого она недостойна. И усилием воли гнала от себя мысли о таком простом женском счастье, и с новой силой погружалась в музыку, пенье, спектакли. В то время ей было достаточно видеть радость Ивана Ивановича, довольного успехами своей воспитанницы, и прочащего ей признание в театре, требовать у судьбы чего-то ещё казалось ей невозможным и неправильным. Всё изменилось в один момент, когда Владимир открыл ей своё сердце, признался в чувствах, которые прятал за ледяной маской презрения все последние годы, когда подарил казавшееся раньше непозволительной роскошью право любить и быть любимой. Прежде Анна его боялась, сторонилась, но втайне восхищалась, стараясь не думать о том, что может означать странный трепет в груди, просыпающийся всякий раз, когда она видела его красивое лицо с насмешливо скривленными губами или слышала холодный голос, доносившийся из глубины комнат. Уверив себе в его непримиримой ненависти к себе, она и представить не могла, что однажды гордый, надменный Владимир будет стоять перед ней на коленях и покорно просить её руки, уверяя, что каждый прожитый без неё день потерян. Ещё мгновение и она баронесса Корф, вчерашняя крепостная, не смевшая и помыслить о таком чуде, и вот оно счастье, настоящее неподдельное счастье – быть женой Владимира и хозяйкой дома, узнавать каждый день заново своего мужа и любить его преданно и беззаветно. Заботиться о нём, окружать любовью и нежностью и незаметно для него самого осознавать свою власть над ним, знать, что в каком бы скверном расположении духа он не был, как бы не метал громы и молнии, приводя в трепет всех окружающих, ей достаточно дотронуться до его плеча, сказать негромко: "Успокойся, Володя", и он в одну секунду станет ручным, будет принадлежать только ей одной, смотреть на неё с обожанием, и за один только этот взгляд она отдаст всё на свете. Никакой театр, никакие овации не смогут заменить радость жить всю жизнь одной-единственной ролью, ролью любимой женщины для своего мужчины. Сейчас всё это виделось таким простым и понятным, что Анна с удивлением спрашивала себя, неужели раньше она могла мечтать о чём-то ином? И была ли это её собственная мечта или она лишь заставляла себя выполнять волю старого барона, чтобы отблагодарить его за ту заботу и доброту, которой он её окружил. И тем больнее Анне было теперь: наблюдать со стороны за чужим счастьем, зная, что её собственное неожиданно упорхнуло, провожать Лизу домой, где её ждёт нежный заботливый Миша, а самой отправляться в пустую тёмную спальню и терзаться от тоски и отчаянья, от обиды на несправедливую жизнь, от собственной беспомощности, от обречённости долгого ожидания, конец которого своей неизвестностью пугает ещё больше.
Что-то мягкое коснулось её ноги, Анна вышла из задумчивости и посмотрела на пол. Лучик тёрся о подол пышного платья, щуря от света свои большие жёлтые глаза. Пушистый комочек, подаренный ей Владимиром, за последние полтора года превратился на Варвариных хлебах в упитанного, лоснящегося и довольного жизнью кота, любимца дома, беззастенчиво пользовавшегося всеми благами, которые давала ему эта привилегия. Анна взяла котика на руки, прижалась щекой к мягкой полосатой спинке, отчего Лучик тут же громко замурлыкал, сладко зевнул и уютно устроился у неё на коленях, периодически то выпуская, то втягивая обратно коготки, что свидетельствовало о крайней степени его удовлетворения всем происходящим.
– Скучаешь по Владимиру? – прошептала Анна в бархатное ушко зверька, - И я тоже, так по нему скучаю.
Лучик, как и все коты, сам выбрал себе хозяина, и, разумеется, им оказался тот, кто когда-то нашел его ещё совсем маленьким на конюшне. С того самого момента Лучик не расставался с Владимиром ни на минуту. Все те часы, что барон проводил дома, кот неизменно сопровождал его повсюду. Во время завтрака проворно забирался хозяину на колено, зная, что ему что-нибудь обязательно перепадет. Днём, если Корф оставался дома и работал, Лучик был единственным, кому позволялось находиться рядом с ним в кабинете – сидеть на краешке стола или дремать, свернувшись клубочком на диване. По вечерам, когда Владимир ложился на кровать или устраивался у камина, кот бесцеремонно запрыгивал к нему на грудь, вытягивался во весь рост и мурлыкал так громко, что слышно было, наверное, даже за пределами комнаты. В такие минуты, видя, как Владимир еле заметно улыбается и, блаженно прикрыв глаза, почёсывает своего любимца за ушком, и можно подумать, ещё чуть-чуть и сам замурлыкает от удовольствия, Анне казалось, что котов у неё теперь уже двое. В первые несколько дней после отъезда барона, Лучик бесцельно слонялся по дому, иногда жалобно мяукая, будто выражая недоумение отсутствием любимого хозяина, а потом стал подолгу пропадать – съедал оставленное Варварой молоко и уходил. Ни на завтраках, ни в хозяйской спальне он больше не появлялся, лишь очень редко, как в этот вечер, заглядывал на огонёк: посидеть и погрустить рядом с Анной, чтобы потом вновь исчезнуть на несколько дней.
Совсем уже стемнело, часы на каминной полке показывали почти десять вечера, и баронесса встала с дивана с намерением отправиться в опочивальню, но, проходя мимо мужниного кабинета вдруг остановилась у дверей. Какая-то непреодолимая сила тянула её внутрь, острая боль, засевшая сердце звала, настойчиво требовала войти в святая святых любимого, вновь увидеть в беспорядке брошенные им вещи, его кресло, стол, заваленный бумагами. Так хотелось, как раньше постучаться к нему, услышать его голос, остановиться на пороге, чтобы позвать на ужин или просто подойти, обнять за плечи и сказать, что соскучилась… Анна вздохнула, сняла с ближайшего комода подсвечник, решительно толкнула дверь и ступила в мрачный полумрак комнаты. Всё было по-прежнему, только из каждого угла веяло холодом, отчего становилось зябко и дрожь пробегала по телу. Анна не заходила в кабинет, ни разу с того момента как на следующий день после исчезновения Корфа они с Мишей целиком перерыли его в надежде найти какие-то зацепки для поисков. Баронесса поочередно зажгла все свечи, чтобы хоть как-то развеять стоявшую в помещении гнетущую тишину, оглянулась, захватывая взглядом каждый предмет, каждую мелочь, имевшую отношение к мужу. Затем прошлась вдоль всей комнаты, дотронулась до оставленного на стуле сюртука, кольнувшего её пальцы грубой шерстью, провела рукой по книжной полке, по бронзовой статуэтке, потом села в кресло, зажмурилась на секунду, представляя лицо Владимира перед собой, надеясь, тем самым хоть бы на секунду облегчить страдания. Но от воспоминания о его ласковом взгляде, мягкой улыбке на тонких губах, которых ей так не хватало, становилось только хуже. Она открыла глаза, прогоняя любимый образ, медленно перевела взор на дальнюю стену, где висел портрет Ивана Ивановича. Небольшого размера в простой деревянной раме, написанный строго и без излишеств, на нём старый барон был изображен волевым и даже жестким, каким Анна его почти никогда не видела, но сам Владимир очень любил этот портрет, сделанный ещё при жизни его матери.
– Господи, да что же это такое, - прошептала баронесса, рассматривая изображение. Ей безумно захотелось поговорить с ним, поделиться своей болью с близким и родным человеком:
– Дядюшка, если бы вы знали, как мне сейчас тяжело, - несмело произнесла она, обращаясь к опекуну, безмолвно глядящему на неё с портрета своим суровым взглядом, - Я осталась совсем одна, в этом огромном доме, где я не могу чувствовать себя спокойно, пока Владимира нет рядом. Это так больно, сидеть и ждать, не имея возможности ничего сделать…как приговоренный к смерти. Не знаю, смогу ли я выдержать. Ах, Иван Иванович, когда мы хоронили вас, я думала страшнее горя и быть не может, полагала, что никогда не справлюсь с пустотой, образовавшейся внутри, но оказалось потеря того, кого любишь – не самое ужасное, что может случится. Куда как хуже неизвестность, - Анна поднялась с места и приблизилась вплотную к портрету, коснулась шероховатой поверхности холста, - Вы, наверное, знаете, где он, видите его с неба, а я только надеюсь и каждый день молюсь всем богам, лишь бы он был жив… - баронесса аккуратно сняла картину со стены, прижала к груди, прикрыв глаза. Ей так не хватало сейчас заботы, поддержки, участия, которое она всегда в избытке получала у своего опекуна, когда ей это было необходимо. И теперь брошенной в одиночестве, ей больше всего на свете хотелось, чтобы дядюшка был здесь, обнял её, сказал утешающие слова о том, что Владимир обязательно вернется, и они снова будут жить как прежде – счастливо и безмятежно.
Через некоторое время Анна очнулась, выйдя из томящего забытья, и потянулась было повесить портрет на место, как вдруг увидела в стене, там, где картина полностью закрывала её поверхность маленький шкафчик, больше напоминавший сейф, почти незаметный на общем фоне и явно спрятанный от чужих глаз. Баронесса ничего не знала об этом тайнике и никогда прежде не видела, чтобы Владимир снимал портрет или вообще подходил к этой стене. В кабинете был ещё один сейф, за библиотекой, там обычно хранились деньги и особенно ценные бумаги, остальные ящики, как правило, оставались открытыми, в чём они с Михаилом убедились во время первого "обыска". Анна с пару секунд напряженно разглядывала обнаруженный тайник, потом отложила картину и, подставив к стене стул, чтобы удобнее было добраться до шкафчика, дернула несколько раз на себя крошечную ручку, но дверца была заперта и не поддавалась. Анна сглотнула, сердце забилось чаще от ощущения, что этот маленький сейф может скрывать секрет Владимира, что возможно здесь, в тщательно замаскированном тайнике ей удастся обнаружить вожделенный ключ к загадке, которую она безуспешно пытается разгадать вот уже третий месяц. Баронесса осмотрелась по сторонам в поисках какого-нибудь приспособления, которое помогло бы ей вскрыть ящик, но не найдя ничего стоящего внимания, спустилась на пол и бегом кинулась из комнаты:
– Дарья! – крикнула она проходящей мимо служанке, - Управляющий уже ушёл?
– Нет, барыня, Дмитрий Степанович здесь ещё…
– Найди мне его, быстро! – прерывающимся голосом проговорила баронесса и нырнула обратно в кабинет.
Смущенная и удивленная взбудораженным видом хозяйки, горничная тут же побежала на поиски управляющего, а Анна, возбужденная своей находкой в нетерпении принялась мерить шагами кабинет, периодически поглядывая на только что обнаруженный шкафчик.
– Звали, Анна Петровна? – услужливо поклонился возникший на пороге человек.
Управляющий был невысоким, плотным, начинающим лысеть мужчиной. Дотошный и рачительный в делах он был правой рукой Владимира, добросовестно исполняя свои обязанности, доводя любое дело до конца, в отличие от Корфа, у которого на это вечно не хватало либо времени, либо терпения. Благодаря ему в хозяйстве всегда всё находилось на своих местах, в учётных книгах царил воистину немецкий порядок, а крепостные никогда ни в чём не нуждались.
– Дмитрий Степанович, - баронесса старалась держать себя в руках и не выдавать волнение,- Скажите, вам известно о существовании этого сейфа?
Управляющий поднял голову, внимательно осмотрел указанный барыней предмет, а потом решительно покачал головой:
– Никак нет, Анна Петровна, в первый раз вижу. Да ведь кабинет не в моём ведении, Владимир Иванович здесь всегда сам распоряжался.
– То есть, ключа от него у вас тоже нет?
– Все ключи только у барина были.
Анна в отчаянье закусила губу, но сдаваться не хотела:
– Дмитрий Степанович, а открыть его можно как-нибудь?
Управляющий в изумлении на неё уставился:
– Как открыть без ключа-то.…Взломать что ли? – вдруг осенило его догадкой.
– А хотя бы и взломать. Ну, наверняка же можно найти какой-нибудь инструмент…
– Да Господь с вами, Анна Петровна, - отмахнулся Дмитрий Степанович, - Владимир Иванович мне шею свернёт, коли узнает, что я в его отсутствие по закрытым шкафам лазил. Нет, я не могу, простите. Не приучен я так с хозяйским добром обращаться.
– Ну, я прошу вас, - взмолилась баронесса, - Постарайтесь его открыть, мне очень нужно!
– Барыня, но не по-людски же это, - колебался управляющий, - Как воры, ей-богу!
– Если вы мне не поможете, я попрошу кого-нибудь другого, но всё равно открою этот проклятый сейф, - Анна ухватила его за фалду, - Пожалуйста, сделайте это ради меня.
Дмитрий Степанович ещё некоторое время отпирался, приводя весьма разумные доводы о неправомерности действий, на которые толкала его баронесса, но, наконец, сдался и, вздохнув, произнёс:
– Хорошо, как скажете, только в случае чего я тут не причём.
Ворча что-то себе под нос, управляющий вышел из кабинета, а спустя короткое время вернулся, неся в руках пару инструментов, похожих на ломы, отвертку и молоток. Постоял пару минут перед закрытым шкафом, почесал затылок, как бы приноравливаясь, чем лучше будет справиться с замком, примерил один из ломов, потом отвертку, просунул её тонкий конец в щель между дверцей и стеной и принялся с помощью молотка вбивать всё глубже, создавая проём. Замок протестующе скрипел, штукатурка, не выдержав мощных ударов молотка, стала осыпаться крупными комьями. Когда отверстие значительно расширилось, Дмитрий Степанович взял один из ломов и продолжил долбить стену уже с его помощью. Наконец, лом пробрался достаточно далеко, и управляющий после нескольких неудачных попыток свернул "ушки" замка и выбил дверцу.
– Только дальше, пожалуйста, сами, - Дмитрий Степанович вытер пот со лба, собрал инструменты и отошел от сейфа подальше, недоверчиво поглядывая на хозяйку.
– Конечно, конечно, вы можете идти, спасибо! – поблагодарила его Анна, чувствуя, что сердце вот-вот выпрыгнет из груди.
Как только за управляющим закрылась дверь, баронесса вновь взобралась на стул и с замиранием в груди принялась изучать содержимое шкафчика. Он был доверху заполнен разными бумагами – расписками, счетами, купчими; Анна перебирала все попадавшиеся документы, внимательно прочитывая их содержимое, и с каждой следующей минутой отчаянье её росло – ничего более интересного, чем в ранее осмотренных ящиках она не находила. И вот когда пачка бумаг также как и надежда что-либо найти почти сошли на "нет", в дальнем углу шкафчика она увидела конверт, а когда взяла его в руки, тут же узнала – это было то самое письмо, которое Владимир получил накануне своего исчезновения. Анна набрала в грудь побольше воздуха и дрожащими пальцами открыла конверт. В ладони ей выпала крошечная узкая бумага, на которой ровными округлыми буквами было выведено: "Завтра, Маринов трактир в два часа пополудни". И больше ни слова – ни имени отправителя, ни обратного адреса. Баронесса села в кресло, лихорадочно приводя мысли в порядок, единственное, что она поняла – некто назначил Владимиру встречу как раз в тот день, когда он исчез. Что это за место и что собой представляет человек, пожелавший видеть её мужа, она не имела ни малейшего представления, но воображение уже услужливо рисовало ей страшную картину – таинственное рандеву с незнакомцем у чёрта на куличках, с которого Владимир не вернулся. Значит…- Анну бросило в жар от пробравшегося в сознание страшного предположения, и она даже яростно помотала головой, чтобы его отогнать. Нет, нельзя так думать, нельзя позволять себе паниковать до того как всё выяснится.
"Миша!" – вдруг озарило её, конечно же, надо всё рассказать Мише, он обязательно придумает, что с этим делать. Анна соскочила с места, готовая прямо сейчас броситься к Репниным, но, вспомнив, который час, обреченно села обратно за стол. Было бы, по меньшей мере, бестактно ехать к ним на ночь глядя. Анна и так чувствовала себя не в своей тарелке от того, сколько времени уделяли ей Михаил и Лиза. Она была бесконечно благодарна подруге и её мужу, однако всякий раз испытывала чувство вины за то, что хоть и против воли, но всё же мешала их семейному счастью и спокойствию. Устало потерев глаза, баронесса аккуратно вернула найденный клочок бумаги в конверт, спрятала обратно в сейф, и, потушив свечи, пошла к себе. Анна не была уверена, что сможет теперь заснуть, тревожные мысли сумбурно копошились в голове, пугали и угнетали, хотелось тут же бежать искать этот непонятный трактир, указанный в записке. Но, осознавая, что без посторонней помощи она не сможет ничего сделать, Анна почти насильно заставила себя подняться в спальною и лечь в постель. Оставалось только дожидаться утра.


Глава третья

Слава Богу, этот длинный день закончился - первое, о чём подумал Михаил, когда вернулся домой. Общение с Бенкендорфом, продолжавшееся несколько часов было настолько утомительным, что Репнину показалось, из него выжали все соки. Удивительный человек, Александр Христофорович, будто бы ничего не делает, просто смотрит на тебя и вроде даже любезно, а чувство такое, словно без ножа режут и по кусочку вынимают. С таким начальником тайной полиции никакой дыбы не надо – любой кремень под одним его взглядом расскажет, всё что нужно и даже больше.
Михаил дёрнул вышитый воротник, расстегнул блестящие пуговицы мундира и первым делом направился в купальню, расслабиться и смыть с себя накопленную усталость. Весь день голова его была забита размышлениями о варшавском заговоре, и сейчас больше всего на свете хотелось отдохнуть и до утра ни о чём не вспоминать.
– Ужинать будете, Михаил Александрович? – осведомилась у него служанка, когда он вновь вернулся в гостиную.
– А Лизавета Петровна ужинала?
– Нет, барин. Она в гостях была у баронессы Корф, там и откушала. Вам отдельно в кабинете накрыть?
– Тогда не надо ничего, - отмахнулся Репнин, - Иди, отдыхай.
Поднявшись наверх, Миша первым делом заглянул в детскую. Было уже очень поздно, и малыш давно спал. Михаил на цыпочках подошел к кроватке, отодвинул лёгкое одеяло, которым она была накрыта, и посмотрел на мирно спящего ребёнка. Князь улыбнулся – его сын настоящее чудо, подарок судьбы, такой красивый и безмятежный, что он готов вот так стоять рядом с ним и любоваться вечно, позабыв обо всём на свете. Рождение сына подарило ему совершенно новое чувство, которое он раньше ни к кому не испытывал – ощущение лёгкой невесомой нежности, желание охватить заботой и любовью, оберегать от всех бед и напастей. А главная радость было ещё впереди – наблюдать как сын растёт, постепенно познавая жизнь; учить его всему тому, что умеешь сам, радоваться его успехам и поддерживать при неудачах. И можно более не мучиться риторическими вопросами, в чём кроется секрет вечного счастья. Для себя Михаил уже нашёл достоверный ответ: его счастье вот так вот быть дома рядом со своей семьёй и видеть, как сладко спит в колыбельке маленький сын.
– Осторожно, не разбуди, - услышал он за спиной жаркий шёпот жены, - Сегодня с таким трудом его уложила.
Княгиня встала рядом с Мишей и тоже заглянула в умиротворённое лицо мальчика:
– Спит как ангел.
– Да, ангел. И такой крошечный. Ты знаешь, я так счастлив, что до сих пор не могу поверить, что это мой сын, частичка меня самого.
– Придется поверить - шепнула Лизавета, - Твоей копией вырастет, я уверена. Даже и не думала, что такое бывает, но он же как две капли воды похож на тебя.
– Не преувеличивай, нос у него определённо твой.
Лиза улыбнулась, сжала его руку:
– Ну, пойдём скорее, - тихонько позвала она, - Я целый день тебя не видела, - и, не дав опомниться, потащила в спальню, где, едва переступив порог, тут же кинулась ему на шею.
– Ты чего, Лиза? – слегка опешил Репнин, обнимая её.
– Я соскучилась по тебе.
– Когда ты успела? Мы же утром виделись.
– Ну и что? С тех пор прошло слишком много времени. Тебя так долго не было, я уже заждалась. Что-то случилось?
– Лучше не спрашивай, - Мишель утомлённо опустился в кресло, откинул голову на спинку и принялся изучать потолок спальни, - Я сегодня имел честь полдня беседовать с господином Бенкендорфом. Он мне теперь в кошмарных снах будет являться.
– А что от тебя нужно было Бенкендорфу? – насторожилась Лиза, забираясь с ногами на постель.
– Сущий пустяк – найти человека, о котором никто ничего не знает и которого видели один раз в какой-то придорожной гостинице на границе с Польшей. – Репнин перевёл взгляд на жену, - В общем, безнадёжная затея, однако уважаемый Александр Христофорович так не считает.
– Миша, я ни слова не поняла из того, что ты сказал. Кого ты ищешь? Государь дал тебе новое поручение?
– Да, я должен найти заговорщика, который по подозрению полиции, прячет очень ценные документы.
– Заговорщика? – Лиза живо приподнялась на кровати, глаза её заблестели, - Расскажи, что за заговорщик, мне ужасно хочется услышать.
– Нечего там рассказывать, - поморщился князь, - Просто пара поляков, одержимых идеей получить независимость для своей родины организовали тайный кружок, вовлекли в него всех недовольных нынешним политическим строем и теперь хотят свергнуть монархию.
– А ты должен будешь их разоблачить?
– Ну, почти. Лиза, давай я потом тебе всё расскажу. На сегодня с меня уже хватит заговоров.
– Нет, расскажи сейчас, я тоже хочу знать!
– Не расскажу, - Репнин, наконец, оторвался от созерцания потолка и поднялся с кресла, - Я устал.
– Миша, так нечестно, - Лиза обиженно швырнула в него подушку, которую он тут же ловко поймал, не позволив достигнуть цели.
– Лиза, ну это и, правда неинтересно, к тому же я и сам пока толком не разобрался в чём там дело, - Михаил присел рядом с ней на постель и начал расстегивать запонки на рукавах рубашки.
– Лучше скажи, - перевёл он тему разговора, - Ты была у Анны сегодня? Как она?
– Да была, - княгиня пододвинулась к мужу и прижалась щекой к его спине, - И ты знаешь, мне кажется, ей сейчас чуточку легче, во всяком случае, она пытается держаться. А ещё я уговорила её сходить в субботу в театр на новую оперу. Сначала она отказывалась, но я настояла на своём и, в конце концов, мне удалось взять с неё слово, что она к нам присоединится. Может ей удастся хоть немного отвлечься.
– Ей это было бы полезно, - Мишель откинул в сторону только что снятый шейный платок и посмотрел на жену через плечо, - А то ведь и впрямь с ума сойти можно одной в четырёх стенах. Стало быть, вы пойдёте вдвоём и моё присутствие необязательно?
Лиза улыбнулась и обняла его ещё крепче:
– Миша, - услышал он её загадочный шепот у себя над ухом, - А ты прав, давай сегодня не будем думать о заговорах, тайных поручениях, о горе Анны... давай подумаем о нас, мы так давно не были вместе, - она поцеловала его в шею, - Я соскучилась.
– Неужели? - усмехнулся Репнин.
– Угу, очень, - Лизины ладошки пробрались под его расстегнутую рубашку, а губы нежно заскользили по коже, - Ты даже представить не можешь насколько...
– Лизавета Петровна, что вы делаете? - с притворным ужасом спросил Михаил, чувствуя, как тело моментально отзывается на её прикосновения
– Я? - кокетливо улыбнулась княгиня, - Ничего особенного, я просто соблазняю своего мужа, - тонкие пальчики уже практически справились с его рубашкой, а поцелуи становились всё требовательнее, рискуя выйти из-под контроля. Репнин слегка отстранился и осторожно накрыл её руки своими, не позволяя раздевать себя.
Сразу после рождения Алёши прежде любвеобильная княгиня поумерила свой пыл, целиком посвятив себя заботам о сыне, и на время позабыла о брачном ложе, позволив Михаилу втайне вздохнуть с облегчением. И дело было совсем не в том, что князь разлюбил или перестал желать свою очаровательную супругу, однако совершенно неожиданно недавняя беременность Лизы и последующие роды произвели на него такое неизгладимое впечатление, что сама мысль обо всём, хоть каким-то образом с ними связанным, приводила его в ужас. Миша ещё не успел забыть, как плохо чувствовала себя Лиза на последних сроках беременности, и как сжималось у него всё внутри от её душераздирающих криков за закрытой дверью спальни во время родов. Тогда он отчётливо слышал, что жена, словно в полубреду зовёт его, и готов был уже послать всё к чёрту и кинуться ей на помощь, но присутствующий врач строго-настрого запретил ему даже близко подходить к роженице. Когда, наконец, этот казавшийся Репнину вечным кошмар закончился, новоиспеченная мать была так счастлива, что очень быстро избавилась от всех неприятных воспоминаний и уверяла мужа, что ничего страшного не произошло, и многие женщины мучаются куда больше, однако Мише увиденного хватило сполна, чтобы вздрагивать от перспективы скорого повторения отцовства. И, несмотря на то, что прошло уже больше трёх месяцев, Лиза чувствовала себя превосходно и вновь стала проявлять недвусмысленный интерес к мужу, Репнин постоянно находил повод избегать выполнения супружеских обязанностей, прикрывая свой тайный страх заботой о здоровье жены. Миша души не чаял в своём сыне и, в общем-то, не имел ничего против рождения других детей, тем более что сама Лиза настаивала, по меньшей мере, на троих, если бы только их появление на свет не сопровождалось для жены такими страданиями. Но пока ещё в памяти всплывали яркие картинки из недавнего прошлого, он был уверен, что в ближайшее время заново всё это просто не переживёт. Правда, противостоять не в меру откровенной в своих желаниях Лизавете становилось всё тяжелее, да и он сам порядком по ней истосковался, однако боязнь новой беременности жены всякий раз брала вверх над периодически просыпающейся страстью. Но сейчас, когда она была так близко и так жадно требовала его ласк, удерживаться от соблазна прижать её к себе и зацеловать до изнеможения было невообразимо трудно.
– Лиза, - в голос вернулась прежняя серьёзность, - Давай подождем немного, ты ведь ещё не до конца оправилась после родов. Тебе нужно себя поберечь.
– Не хочу себя беречь, - капризно отозвалась княгиня, - Я хочу своего мужа... целиком... и полностью, - она сопровождала каждое слово поцелуем, удовлетворенно отмечая про себя, что непреступная крепость постепенно сдается.
– Лизонька, ну зачем нам рисковать, я могу навредить тебе, - Михаил повернулся к ней и коснулся губами её щеки, - Потерпи ещё чуть-чуть.
– Ты можешь навредить мне только своим равнодушием, - обиженно сказала княгиня и отодвинулась от него, - Что происходит, Миша? Ты избегаешь меня!
– Я просто волнуюсь за тебя, роды были тяжёлыми.
– Роды были обычными, и с тех пор прошло уже три месяца, – Лиза яростно дёрнула сползшую с плеча бретельку сорочки, - А вот ты изменился, ты стал таким холодным и бесчувственным.
– Что ты выдумываешь?
– Я не выдумываю, - перебила его Лизавета, - Ты забыл обо мне: целыми днями пропадаешь во дворце у наследника или ищешь этого сумасшедшего Корфа, а я вынуждена сидеть дома и ждать тебя. А вечером, вместо того чтобы обратить на меня внимание, ты тут же ложишься в постель и засыпаешь. Что я должна подумать? Лишь то, что у тебя в голове есть место для государственных дел, для цесаревича, для лучшего друга, да для чего угодно, но только не для меня! - выдав свою тираду, княгиня надула губки и отвернулась.
– Да что ты говоришь, - Мишель опешил от такого внезапного заявления, - Ты же знаешь, я всегда о тебе думаю, каждую минуту, каждую секунду.
– Что-то незаметно, - недоверчиво хмыкнула Лиза, а потом резко переменилась в лице и спросила жалобно – Скажи, я перестала тебя интересовать, да? Я подурнела, растолстела после родов? Или, может, ты нашёл себе другую?
– Ну конечно нет, - мягко рассмеялся Репнин, - Ты у меня самая красивая, самая лучшая, никто мне кроме тебя не нужен.
– Если бы так и было, ты не отвергал бы меня, - плаксиво проговорила княгиня, закрывая лицо руками, - Я же вижу, ты меня больше не лю-юбишь, - протянула она, и её хрупкие плечики тут же сотряслись в рыданьях.
– Лизонька, - Миша совсем растерялся, не зная как реагировать на поведенье жены, уж что-что, а вот так взять и расплакаться было совсем не в её духе, - Послушай меня, красавица моя, - он придвинулся к ней, пытаясь отнять её ладони от лица, - Я люблю тебя, больше всего на свете люблю.
– Неправда, - тем же тоном ответила Лиза, по-прежнему прячась от него - Я не верю!
– Родная моя, - Михаилу, наконец, удалось взять её руки в свои, - Ну что с тобой, почему ты не веришь ... - тут он осёкся, заметив, что в глазах жены нет и намёка на слёзы, а на губах играет плутовская улыбка и она едва сдерживается от смеха. Похоже, всё это время она лишь дурачила его и намеренно говорила всякую ерунду, постоянно следя за его реакцией из-за неплотно сомкнутых пальчиков.
– Лиза, - подозрительно прищурился Репнин, - Ну-ка посмотри на меня.
Но княгиня уже не таясь вовсю хохотала, лишь слегка прикрывая рот ладошкой:
– Ты поверил, поверил, - подзадоривала она мужа, - Глупенький!
– Ах ты, притворщица, - возмущенно воскликнул Мишель, осознав, наконец, что только что пал жертвой женского коварства, - Да я тебя сейчас...
И не договорив, какую страшную кару придумал для своей благоверной за вероломство, быстро схватил жену в охапку, и в следующую секунду она уже лежала у него на коленях, а он покрывал её лицо, грудь, плечи лёгкими, дразнящими поцелуями.
– Миша, - смеялась княгиня, - Пусти, щекотно!
– Не пущу, - прорычал Репнин куда-то ей в волосы, - Ни за что не отпущу.
Растрепанная и слегка покрасневшая она сейчас больше походила не на уважаемую даму из высшего общества, а на беззаботную деревенскую девчонку, чем буквально сводила Михаила с ума.
– Мишенька, - Лиза вдруг посерьёзнела, приподнялась с его колен и обняла за шею, уткнувшись носом в плечо, - Я так люблю тебя, так боюсь потерять...
– Что за мысли, милая? - князь удивленно посмотрел ей в лицо, нежно приглаживая выбившееся после их шуточной возни локоны, - Почему ты должна меня потерять?
– Не знаю, но я никак не могу перестать думать об Анне, о том, что с ней случилось, это же ужас такой. Я бы на её месте умерла от горя. Я без тебя ни минуточки не смогла бы прожить, ни секундочки. Вот мы с тобой счастливы, невозможно счастливы, а я боюсь, что всё может кончиться по какой-то неизвестной причине, о которой мы даже не догадываемся. Ведь раньше и у Анны с Владимиром всё было хорошо и вдруг, словно ниоткуда такая беда
– Радость моя, не нужно так думать, - успокаивающее заговорил Репнин, - Мы с тобой никогда не расстанемся, обещаю тебе. И у Анны всё наладится, вот увидишь, - он заглянул в её тотчас ставшие печальными глаза, - Ну, улыбнись, пожалуйста. Мы же договорились ни о чём грустном сегодня не думать, оставить все плохие мысли на завтра.
– Да, да, ты прав, больше не буду. А то, не дай Бог, мы снова начнём говорить о Корфе, а я не могу уже о нём слушать. Как он посмел так поступить с Анной? Хоть бы ему отлилась каждая слезинка, которую она по нему проронила!
– Лиза, - укоризненно покачал головой Михаил, - Ну ты же не знаешь правды.
– Всё, молчу, молчу, - она примирительно погладила его по плечу, - Ни одного слова больше.
И будто в подтверждении своих слов княгиня склонила голову набок, в бездонных серых глазах вновь запрыгали знакомые озорные искорки, а лицо озарила игривая улыбка:
– К тому же, - заговорщицким тоном произнесла она, - У нас есть дела поинтересней.
– Расскажете какие, госпожа Репнина? – вскинул бровь Михаил
– Я тебе лучше покажу, - отозвалась Лиза и тут же прильнула к его губам, поцеловала любимую родинку на щеке, медленно спускаясь ниже к подбородку, шее, легонько прикусывая мочку уха, - Мишенька, милый мой…
– Ох, Лиза, Лиза, - шепнул он ей, мысленно упрекая себя в безрассудстве, - Что ты со мной делаешь?
– Тсс, - она толкнула его на постель, уже вовсю празднуя свою победу, - Сегодня будет так, как я хочу…
Наступившая ночь показалась Анне невыносимо длинной. Вот уже несколько часов подряд она безуспешно пыталась заснуть, ворочаясь на огромной кровати и задыхаясь под тяжестью пуховых одеял, принесённых Варварой накануне. «Накроешься, если холодно будет, вон, небо чистое какое, верно к заморозкам» - говорила заботливая кухарка, выглядывая в окно. Анне и вправду вскоре стало холодно, но не от мороза – непроглядно тёмная ночь пробудила притупляющуюся днём тоску, вызвала липкий страх, вцепляющийся в каждую клеточку её тела, заставляя дрожать как в ознобе, метаться по кровати, безуспешно пытаясь избавиться от накатывающих волной тревожных мыслей.
Анна и подумать не могла, что казавшаяся прежде приветливой и уютной спальня однажды станет такой враждебно-пустынной, а мягкая застеленная белоснежными простынями постель – чужой и холодной. Раньше всё было совсем иначе, баронессе так нравилась эта комната, она с удовольствием обустраивала её по своему вкусу - сама выбирала для неё мебель, гобелены и занавески, покупала у лавочников всякие глупые безделушки, чтобы придать ей тонкое изящество и неповторимость. Она была тёплым семейным гнездышком, предназначенным только для неё и мужа. С того самого момента как в первый раз Владимир перенёс её на руках через порог, спальня стала самым укромным и любимым уголком в доме, потому что как только закрывалась дверь и Анна оказывалась наедине с мужем, все проблемы и заботы отходили на второй план и, казалось, весь мир существовал только для них двоих. В такие минуты Владимир преображался: прямолинейно-насмешливый и даже порой грубоватый на людях, с ней он становился чутким и ласковым, иногда даже неловким в своей нежности, словно пытался и не мог найти, что сделать ещё для счастья любимой женщины.
И в то же время ей многому приходилось учиться живя рядом, постепенно узнавать его, принимать и привыкать к тому, что ей самой поначалу было неизвестным и незнакомым. К его природной замкнутости и нежеланию демонстрировать свои чувства, к невообразимому упрямству и жёсткости, временами граничащей с жестокостью, поначалу пугавшей её. Лишь потом Анна поняла, что за ней прячется уязвимая и тонкая душа, которую на самом деле очень легко ранить. И Анне стоило больших усилий найти к мужу подход и, призвав на помощь свою женскую интуицию, улавливать шестым чувством, как нужно правильно себя вести в те или иные моменты их совместной жизни, когда необходимо настоять на своём, а когда наоборот ни в коем случае ему не перечить. Долгое время она не могла понять, почему во время периодически случавшихся ссор или недомолвок он так не любит обсуждать произошедшее, предпочитая, отвернувшись скрежетать зубами от злости или резко бросить что-то вроде: «Да, это я во всём виноват, забудем», ведь было бы гораздо проще выяснить всё раз и навсегда, но Владимир безмолвствовал, словно стыдился или боялся говорить начистоту. И как она не пыталась отучить его от этой «игры в молчанку», её усилиям никак не суждено было увенчаться успехом.
Однажды, старые знакомые пригласили чету Корфов на светский приём по случаю дня рождения хозяина дома. В тот вечер Владимир находился в скверном расположении духа и даже уговаривал жену никуда не ехать и остаться дома, но Анна убедила его, что это будет крайне невежливо и они просто обязаны принять приглашение. Правда в скором времени пожалела об этом – на празднике барон вёл себя не самым лучшим образом, был дерзок и не скупился на открытые язвительные замечания в отношении гостей, и, в конечном счете, одна из присутствующих дам как бы невзначай шепнула Анне на ухо: «Ваш муж настоящий хам, сударыня. Видно за время жизни в деревне, он совсем одичал. Вам бы не мешало повлиять на него». Анне стало страшно неловко, но когда она попыталась образумить Владимира, тот только с усмешкой пожал плечами и ответил, что у него плохое настроение, и почему бы не развлечься таким способом, раз уж он почтил своим присутствием это торжество. Расстроенная и обиженная баронесса ушла от него, присоединившись к гостям, где хозяйка приёма представила её новому знакомому – молодому поручику Воронину, недавно вернувшемуся с Кавказа. Офицер был очень мил и обходителен, у них тут же завязалась весёлая непринуждённая беседа, и Анне даже удалось немножко расслабиться. Потом он пригласил её на танец и баронесса, не найдя ничего предосудительного в этом вежливом жесте, согласилась. Но, когда партнёр беззаботно кружил её по залу в вихре вальса, она случайно бросила взор на мужа и увидела, как Владимир стоит в стороне, подпирая плечом колонну, и неотрывно следит за ними, мрачно цедя шампанское из бокала. Взгляд его при этом был такой бешеный, что внутри у неё всё похолодело от осознания, какую ужасную ошибку она только что совершила. Едва закончился танец, который в одну секунду стал ей в тягость, она спешно извинилась перед партнером и бросилась к мужу, боясь упустить момент, когда надвигающуюся бурю ещё можно предотвратить. «Володя, поедем домой» - позвала она его, стараясь не замечать грозный вид барона. «Уже? – насмешливо приподнял бровь Владимир, - Мне казалось, что вам здесь нравится, сударыня». «Я вижу, что тебе не нравится, - Анна сжалась от этого подчеркнуто-вежливого обращения, явно сулившего недоброе, - Давай скорее поедем». «Вам небезразлично моё мнение? Право, я тронут, - продолжал тем же тоном Корф, - Но куда же вы так торопитесь? Ведь вам только что было очень весело в обществе этого как бишь его… Синицына?» «Воронина, - машинально поправила Анна, - Я прошу тебя, увези меня домой». «Да, да Воронина, - по-прежнему исходил желчью Владимир, - Какой любезный молодой человек, не правда ли? С ним ведь куда приятнее и интереснее чем с неотёсанным мужем-зубоскалом?» - и Корф так сильно сдавил в руке пустой бокал, что Анна испугалась, как бы он не разбил его и не порезался.
В карете по дороге домой он молчал, хмуро разглядывая узоры на вышитых перчатках и на все попытки баронессы заговорить, отвечал короткими резкими фразами, сводя на нет любые усилия жены помириться. Когда они подъехали к особняку, Владимир дежурным жестом помог ей выйти из коляски, а потом сразу же выпустил её руку и быстрым шагом направился к дому, даже не удосужившись оглянуться. Терпение Анны лопнуло: «Владимир, - она бегом кинулась вслед за мужем, стараясь ухватить его за рукав мундира, - Подожди, послушай!» «Что?» - спросил он, не глядя на неё. «Посмотри на меня, - она силой повернула его лицо к себе, - Это просто невыносимо! Ты сердишься на меня, ревнуешь». «Я не ревную, - барон вновь устремил взор куда-то поверх неё, - С чего ты взяла?». «Ревнуешь, - настойчиво повторила Анна, - Перестань немедленно, это же просто глупо. Я не хочу с тобой ссориться из-за такой ерунды» «И вовсе я не ревную, - с досадой проговорил Владимир, потом замолчал, болезненно сжав тонкие губы, - Да, я ревную, чёрт побери! – признался он, наконец, - Ты весь вечер провела с этим напомаженным франтом, смеялась над его идиотскими шутками, танцевала с ним в конце концов! Думаешь, мне доставляло удовольствие за вами наблюдать?» «Но это же ничего не значит, - оправдывалась баронесса, - Обычный жест вежливости, не более». «Жест вежливости? – деланно рассмеялся Корф, - Он чуть не задушил тебя в объятиях во время вальса. А его щенячий взгляд? Кто дал право этому щеголю так на тебя смотреть? Мне едва хватило сил не прибить его прямо там». Анна нахмурилась – всё происходящее казалось ей совершенно нелепым. «Ну что за ребячество, - устало проговорила она, - Ты ещё на дуэль его вызови». «И вызову!» - зло бросил в ответ Владимир, и Анна даже на секунду ужаснулась, что он серьёзно намерен исполнить свою угрозу. «Не смей так говорить, - она порывисто обняла мужа, - Я не выдержу больше никаких дуэлей! И прекрати ревновать, ты знаешь, что я люблю только тебя и никто другой мне не нужен». «Знаю, - лёд в тёмных глазах немного оттаял, - Но всё же…» «Нет никаких «всё же», - баронесса приложила пальчик к его губам, не давая продолжать, - И я прошу тебя, Володенька, я заклинаю, если тебе что-то не нравится, если я в чём-то виновата перед тобой, не злись, не таи обиду в себе, расскажи мне, я сделаю всё, чтобы исправить свою ошибку. Я не могу постоянно гадать о том, что у тебя на душе. Только когда мы будем говорить друг с другом обо всём, что нас тревожит, между нами не станет никаких ссор и недомолвок. Ты понимаешь?» - с надеждой посмотрела она на него. Владимир, наконец, несмело обнял её за плечи, прижался щекой к белокурым волосам. «Прости меня, я вёл себя как дурак, - тихо сказал он, - Обещаю, больше подобного не повторится».
И всё же тайны остались, Анна это знала и чувствовала, но не давила на него, понимая, что ему нужно время, что он и так сильно переменился по сравнению с тем, каким был раньше, раскрывшись перед ней больше, чем перед кем-либо. Но своего самого страшного секрета, от которого она потеряла покой, Владимир так и не раскрыл, возможно даже не подозревая на какие мучения обрёк её теперь, оставив в томительном безраздельном одиночестве.
Анна поднялась с постели, глянула на часы – было уже раннее утро. Всю ночь она не сомкнула глаз, предаваясь то сладостным воспоминаниям, то горячечным страхам и дожидаясь рассвета, чтобы наконец прекратить пассивное бездействие и хоть что-нибудь предпринять, сдвинуть бессмысленное ожидание с мёртвой точки. Несмотря на то, что она хотела застать Мишу до того, как он отбудет на службу, к Репниным ехать было ещё рано и Анна спустилась в гостиную, где недавно проснувшаяся служанка наводила порядок.
– Доброе утро, барыня, - поприветствовала она хозяйку, поразившись тому, что та встала ни свет ни заря, - Завтракать желаете?
– Нет, Дашенька, спасибо, - рассеянно ответила баронесса, - Варвара проснулась уже?
– Известное дело, барыня, Варвара ранняя пташка. На кухне чай хлопочет.
Кухарка и впрямь уже вовсю стряпала свои неповторимые кушанья: жарко растопила печку и бодро раскатывала огромный пласт теста, по привычке готовя несметное количество пирожков, так любимых Владимиром, несмотря на то, что оценить её кулинарное искусство было больше некому.
– Встала уже, Аннушка? – оторвалась от теста Варвара, увидев баронессу, - Куда ж в такую рань? Ой, глазки-то какие, не спала что ли всю ночь?
– Не спала, Варя, - Анна присела за стол, - Не смогла заснуть.
– Уморить себя что ли хочешь? – покачала головой кухарка, - Видано ли дело так мучиться?
– Да не до сна мне было, Варя, - вздохнула баронесса, - Я вчера такое узнала!
– Что ещё за напасть? – насторожилась Варвара, откладывая в сторону скалку, - Али новость какая от барина пришла?
– Я у Владимира в кабинете письмо обнаружила, в нём неизвестный человек просит его прийти в какой-то трактир на встречу, как раз в день исчезновения. Ума не приложу, что это всё может означать. Вот хотела съездить к Михаилу за советом.
– А ты правильно, съезди, князь гляди что и подскажет, - кухарка вытерла руки о подол, присела рядом с Анной, - Ох, дела-то какие. Неужто и вправду с Владимиром Ивановичем беда приключилась?
– Не знаю, - отчаянно выговорила баронесса, - Страшно мне, Варя, если бы ты знала, как страшно!
– Подожди горевать раньше времени. Давай я сейчас чайку заварю, пирожки принесу, новые правда не испеклись, но ничего, вчерашние тоже ещё хороши. Покушаешь, успокоишься, да и к Михаилу Александровичу поедешь. А он придумает, как с письмом поступить.
И кухарка вновь засуетилась у печи.
Горничная Репниных немного удивилась, увидев баронессу Корф в столь ранний час, но всё же вежливо пригласила в дом, предложила присесть на диван в гостиной, и учтиво осведомилась, не желает ли барыня кофе.
– Нет, нет, спасибо. У меня срочное дело к Михаилу Александровичу. Я понимаю, что приехала очень рано, и мне право неловко. Князь с княгиней наверное ещё завтракают в столовой?
Служанка немного смешалась:
– Нет, сударыня, - потупилась она, - Михаил Александрович с Лизаветой Петровной ещё не спускались…Они в спальне и завтрак велели наверх подать. Но я могу их позвать, если нужно.
Анна почувствовала, как краска предательски заливает лицо: ну конечно, какие ещё могут быть дела у молодой влюблённой пары в такое чудесное светлое утро, как не наслаждаться обществом друг друга, закрывшись в комнате? А она снова примчалась к ним со своими заботами, в который раз нарушив их семейный уют и покой. Анне стало до безумия стыдно, и она готова была уже со всех ног бежать прочь, но вспомнила, что на кону стоит её собственное счастье и, поборов муки совести, попросила:
– Да, пожалуйста, позовите Михаила Александровича. И извинитесь перед ним за меня.
Горничная ушла, а Анна сняла с головы отороченную мехом шляпку и принялась теребить её войлочную тулью, чтобы хоть как-то унять смятение. Бессонная ночь вкупе с нарастающим напряжением давала о себе знать – тело стала бить противная мелкая дрожь.
– Анна! – услышала она встревоженный голос Репнина, который бегом спускался по лестнице, на ходу застёгивая жилет, - Вы так рано сегодня, у вас что-то случилось?
– Михаил Александрович…Миша, - баронесса встала ему навстречу, неловко протягивая руку, - Простите, я вас побеспокоила, я знаю, что очень не вовремя и мне так неудобно.
– Перестаньте оправдываться, прошу вас, - прервал её князь, - Вы знаете, что двери нашего дома открыты для вас и днём и ночью. Я вижу, вы чем-то взволнованы, что произошло?
– Это касается Владимира, - Анна достала из ридикюля найденное накануне письмо, - Вот, тот самый конверт, о котором я вам однажды говорила. Вчера я обнаружила его у мужа в кабинете.
Михаил взял поданный баронессой пакет, повертел его в руках, достал сложенную вдвое записку:
– Бумага почтовая, - пробормотал он, скорее обращаясь к себе, чем к Анне и, развернув листок, пробежал по нему глазами.
– А что это значит?
– Видите водяной знак почтамта? И обратного адреса нет. Скорее всего писали прямо на станции. Очень удобно, если желаете отправить письмо инкогнито.
– Но Владимир, судя по всему знал, кто этот человек.
– Да, но в таком случае никто другой кроме адресата его не узнает. Название трактира, я так полагаю, вам тоже ни о чём не говорит?
– Я первый раз о нём слышу.
Мишель кивнул головой:
– Ну то, что вы о нём ничего не слышали, это не так удивительно. А вот то, что я не знаю такого названия – это странно, я бы даже сказал обидно. Раньше Корф без меня по трактирам не ходил.
Анна слегка улыбнулась:
– Вы всё шутите, Миш.
– Да уж какие тут шутки, - Репнин снова принялся разглядывать письмо, - Не возражаете, если оставлю у себя? Я вижу только одну возможность что-то понять - ехать в этот загадочный трактир и попробовать выяснить всё на месте.
– Анечка, - раздался звонкий голос вышедшей из спальни Лизаветы. Сегодня она была чудо как хороша: свежая, румяная, и буквально светящаяся от счастья, - Я очень рада тебя видеть!
– У нас есть кое-что о Владимире, - обратился к супруге Михаил, - Анне удалось обнаружить письмо, полученное им накануне исчезновения.
– Да? – княгиня заглянула мужу через плечо, пытаясь прочесть записку, - А как нам это может помочь?
– В этом письме говорится о встрече, на которую был приглашён Владимир. И там же указан трактир, где она должна была состояться, - проговорила Анна.
– Так отправляйся туда немедленно, - оживилась Лиза, глядя на мужа, - Нельзя терять ни минуты. Ты ещё успеешь до того, как поехать во дворец.
– А ведь и вправду успею, - Репнин кинул взгляд на часы, - Думаю, часа полтора мне хватит.
– Возьмите меня с собой, Миша, - негромко подала голос баронесса, - Я не смогу просто так сидеть и ждать в стороне.
Князь пожал плечами:
– Разве что вы готовы ехать прямо сейчас.
– Конечно готова, если бы вы знали, как я устала бездействовать.
– Хорошо, тогда поедем… Где мой сюртук? – повертел он головой по сторонам, обращаясь уже к жене.
– Там где ты его оставил, - мягко заметила княгиня, подавая ему искомый предмет одежды, - Будьте осторожны. Не нравится мне эта история.
Украдкой поглядывая на то, как Лиза помогает Мише завязать шейный платок, Анна с тихой грустью подумала, что совсем недавно сама точно так же провожала по утрам Владимира, и было в этом простом жесте что-то собственническое, неопровержимо доказывающее что эти двое – муж и жена, безраздельно принадлежащие друг другу, отчего баронесса уже в который раз за последние полчаса почувствовала себя третьей лишней.
Прежде чем сесть в карету Репнин долго разговаривал с кучером, выясняя местонахождение Маринова трактира, Анна всё это время глядела в окно, наблюдая за падающими на двор снежинками. Неожиданно на неё накатила усталость, растворив в себе недавний запал. Устав от мучительных предположений и догадок сейчас она мечтала только об одном - узнать, что случилось на самом деле, найти таинственное место, указанное в записке и хоть что-то понять во всём происходящем.
– Я узнал про трактир, - Михаил опустился рядом с ней на сиденье, - Это не так далеко, может быть с час езды.
Анна кивнула и потеплее укуталась в манто. Говорить ни о чём не хотелось, голова гудела как пчелиный улей, от мерного покачивания кареты клонило в сон. Репнин был тоже молчалив и задумчив, лишь изредка посматривая на баронессу. Впервые за очень долгое время он остался с ней наедине, и, поймав себя на этой мысли, Миша непроизвольно задался вопросом: а что он чувствует к этой женщине сейчас, к своей прежней возлюбленной, из-за которой он когда-то терял голову, впервые в жизни дрался на дуэли, да не с кем-то, а с лучшим другом? Разглядывая её точёный профиль, прикрытые пушистыми ресницами глаза, идеальный изгиб алых губ, он пытался понять, а просыпается ли в нём хоть что-то отдалённо напоминающее прежнюю страсть. Но сердце оставалась глухо – ровным счётом ничего похожего; сейчас он сочувствовал ей, жалел, искренне хотел помочь её горю, которое сам переживал не менее остро, но ничего больше она в нём не пробуждала. По истечению двух лет прошедших со времени их странного непродолжительного романа Миша уже не мог с уверенностью сказать, что когда-то любил её. Теперь ему казалось, что тогда они оба просто запутались в тонкой паутине самообмана, не имевшего ничего общего с истинным чувством. Увидев Анну тогда на памятном балу у Потоцких, услышав завораживающий ангельский голос, он пал жертвой её очарования, влюбился в нарисованный образ, как влюбляются в загадочных фей из волшебных сказок. Она была для него прелестной нимфой, красивой картинкой, которой можно любоваться бесконечно, но в действительности Миша ничего не знал о ней, не ощущал никакой душевной близости, не понимал, как нужно обращаться с этой женщиной, красивой и холодной, словно выточенная из дорогого мрамора статуя. Может быть потому он и оставил её, не только уязвлённый ревностью к Владимиру и мучимый горькой обидой, но и потому что подсознательно понимал, что никогда не сможет ничего ей предложить и не сделает счастливой. Сейчас ему было совершенно очевидно - если бы он не отказался тогда от Анны, то непременно принёс несчастье им обоим и кроме того потерял бы лучшего друга, потому что Владимир ни за что не смог бы смириться с их любовью. Даже теперь, когда немало воды утекло, Репнин знал, как трудно Корфу вспоминать о прошлом, бередить только-только зажившую рану. Однажды, уже после свадьбы, Лиза с Анной уехали в деревню и они решили позволить себе расслабиться, вспомнить былые времена, Миша, находясь уже изрядно во хмелю, сдуру вспомнил про ту злосчастную дуэль и попросил у Владимира за неё прощения. Корф был пьян и счастлив и попробовал отшутиться чем-то вроде: «Забудь, Мишель, в моей жизни было много женщин, но друг-то всё равно один. Давай, лучше выпьем, брат!». Однако от князя не ускользнуло, как недобро блеснули тёмные глаза барона, как напряглась рука, сжимавшая подлокотник кресла, и он понял, что Владимир при всём желании не сможет вычеркнуть из памяти этот день, не избавится до конца от воспоминаний о той боли, которую он испытал, когда решил, что навсегда потерял любимую женщину.
Но самое главное, случись всё иначе, Михаил никогда бы не встретил Лизу, без которой уже не мыслил свою нынешнюю жизнь. С ней было совсем по-другому – они понимали друг друга с полуслова, так точно знакомы всю жизнь, он чувствовал её как самого себя, безошибочно угадывая, что творится у неё внутри, будто она была частью его самого. И всем своим естеством ощущал её любовь такую простую и понятную, без подводных камней и ненужной рефлексии. Лиза позволила ему понять, что настоящая любовь это не только восхищение прекрасной оболочкой и физическое влечение, но и взаимная поддержка, доверие и уважение, что простая страсть без них слепа и недолговечна. И хотя расставание их с Анной было ужасным и Мише до сих пор становилось стыдно при воспоминании о той кошмарной сцене, которую он ей устроил в лесной сторожке, в конечном счёте он был рад, что всё сложилось именно так. Жизнь сама всё расставила по своим местам. Самое главное, что они смогли справиться с намеренно или невольно нанесёнными друг другу обидами, простить и отпустить с лёгким сердцем, чтобы пойти навстречу подлинному счастью, которое, как оказалось, совсем рядом терпеливо ждало их обоих.
– Вы не замёрзли? – нарушил тишину Михаил, заметив как Анна съёживается под своим манто.
– Нет, меня просто чуть-чуть знобит. Оттого что я плохо спала сегодня.
– Вот, возьмите, - Репнин достал из-под сиденья тёплый шерстяной плед и накинул ей на плечи, - Согрейтесь немного.
– Спасибо, Миш, - Анна снова посмотрела в окно, - А долго нам ещё? Эти места мне не знакомы.
– Судя по всему мы уже приближаемся к окраине. Здесь не так много жилых районов, скорее только фабрики. И трактир в который мы направляемся, видимо, предназначен для рабочих.
Спустя ещё некоторое время коляска резко дернулась и остановилась. «Приехали, барин!» - услышали они зычный голос кучера. Репнин открыл дверцу кареты, быстро спрыгнул с подножки и подал руку своей спутнице. Его взору открылось невысокое деревянное здание, с покосившейся крышей. На дверях висела наполовину затёртая жестяная табличка, на которой ещё можно было разобрать какие-то буквы. Около трактира стояла телега, запряжённая тощей рыжей лошадью, с безразличным видом сдиравшей губами остатки берестяной коры с окружавшей двор изгороди. Неподалеку пара подвыпивших крестьян о чём-то оживленно спорили, время от времени разражаясь громким пьяным хохотом.
Анна вышла вслед за ним, растерянно огляделась по сторонам и нерешительно замерла у дверей кареты – окружавший её пейзаж доверия не вызывал.
– Что с вами? – спросил Михаил, увидев её неуверенность, - Испугались?
– Такое мрачное место, - полушепотом произнесла Анна, - Что Владимиру здесь было нужно?
– Не такое уж и мрачное, - усмехнулся Мишель, - Бывали места и похуже. Не бойтесь, я же с вами, - ободрил он её, - Держитесь за меня, пойдёмте внутрь.
Трактир своим внутренним убранством странным образом напоминал небезызвестный двугорский постоялый двор – такие же низкие потолки, убогая мебель, закопченный потолок, слабый освещенный несколькими свечами. С утра посетителей было немного, да и те в основном спали опустив голову на стол, видимо вчера не найдя в себе силы отправиться домой после основательной попойки. Трактирщика за стойкой тоже не было видно.
– Барыня, дайте целковый на опохмелку, - услышала Анна хриплый голос сбоку от себя. Какой-то нетрезвый мужик, в грязном потрёпанном пальто повалился к её ногам и вцепившись мозолистыми руками в подол манто пытался его поцеловать, - Пожертвуйте для бедного пьяницы…
– Ах, - вскрикнула баронесса, отшатнувшись от незнакомца, и клещом вцепилась в Мишину руку, с ужасом взирая на это жалкое зрелище раскинувшееся у неё под ногами.
Репнин немедленно обернулся на предмет испуга своей спутницы:
– В конюшне опохмелишься, - рявкнул он, брезгливо оттолкнув мужика носком сапога, так что тот не удержался и кубарем скатился с лестницы, вылетев из сеней прямо на улицу:
– Извиняйте барин, - раздался снаружи его надтреснутый голос и вздыхая, в промежутках между отборной руганью, недавний посетитель трактира с трудом поднялся на ноги и нетвердой походкой побрёл прочь.
– Всё в порядке? – Мишель наклонился к баронессе, которая продолжала смотреть на происходящее широко распахнутыми от ужаса глазами, - Не обращайте внимания, в этой стране принято напиваться с самого утра. Нам туда, - он указал взглядом на стойку владельца заведения.
– Эй, есть тут кто живой? – Репнин постучал перстнем по деревянной покрышке стола. Тут же откуда-то снизу появилась взлохмаченная голова хозяина трактира. В заплатанной рубашке, рыжий и остромордый как хорёк он тут же расплылся в улыбке заискивая перед хорошо одетыми благородными господами.
– Чего изволите? – услужливо осведомился трактирщик.
– Скажи-ка любезнейший, - обратился к нему Михаил, - Ты этим всем заведуешь?
– Точно так, барин. К вашим услугам, - хорёк чинно поклонился.
– Будь другом, ответь нам с барыней на несколько вопросов. Скажешь всё по совести – сполна отблагодарю, - князь достал из кармана банкноту и положил перед трактирщиком.
– Известное дело, барин, спрашивайте, - заюлил тот, вцепившись жгучим взглядом в предложенную купюру, - Коли что знаю – не утаю.
– Для начала ответь – что за посетители в твоём трактире бывают: из простолюдинов или господа тоже заглядывают?
– Мужицкие в основном, местечко-то такое сами видите, что же благородным тут делать? Всё рабочие али крестьяне, солдаты может иногда зайдут. Ну, а если дворянчики какие и бывают, так то разорившиеся, их уж и господами не назовёшь.
– Значит, всё же наведываются. А вспомни-ка, голубчик, не заходил ли к тебе когда молодой офицер, - Репнин назвал приметы Владимира, - А если бывал, то как давно?
Трактирщик наморщил лоб, призадумавшись на несколько секунд, потом покачал головой:
– Не припомню, барин. Не было такого.
– Ни разу?
– Никак нет. Коли был, так я бы запомнил.
Михаил и Анна молча переглянулись, в глазах баронессы явственно выступили слёзы отчаяния.
– Ладно, - не сдавался Репнин, - Вспомни теперь вот что. Сложную я тебе задам загадку, но ты уж постарайся, а я в долгу не останусь. Меня интересует пятница восемнадцатого сентября этого года, время два часа пополудни. Сделай, милейший, над собой невероятное усилие и вспомни, какие посетители были в твоём заведении в это время.
Трактирщик аж присел от такой просьбы:
– Да ну Христос с вами, барин. Как же я упомню-то? Когда это было!
– Значит не помнишь? – сощурился Мишель, - Ну что же… - и неторопливым жестом потянул к себе всё ещё лежащую на столе купюру.
– А, подождите, - мигом встрепенулся хорёк, - Я сейчас, я вспомню, - и на его лице отразились все возможные и невозможные муки мыслительного процесса.
– Вспоминай, вспоминай, - подбодрил его Репнин, - А я тебе помогу, - и положил поверх банкноты ещё один целковый.
– Минуточку барин, минуточку, - трактирщик вдруг просиял и, нырнув под стойку, вытащил оттуда засаленную тетрадь небольшого размера и принялся перелистывать мятые страницы, – У меня же ведомость имеется, где я записываю за сколько что продал. Я тот день посмотрю и вспомню…Вот, пятница…Две чекушки продал мужикам из соседней деревни, они часто тут бывают, ещё крестьянин вроде за обедом заходил. Стопка водки…кому же я её продал? – трактирщик задумался, - Да, да, вроде в тот день это было. Дворянчик один заходил
– Что за дворянчик? – насторожился Мишель.
– Бывал он у нас иногда – молодой, может вам ровесник, худосочный, одет не весть бог как, голь одним словом.
– С чего же ты решил, что он дворянин?
– Так это барин не спутаешь, может у него карманы и пустые, да породу-то всё равно не сотрёшь. Держится он не как мужичьё, и лицо у него свежее, руки чистые нерабочие, вот как у вас. У нашего-то брата таких рук не сыщешь.
– Что ещё особенного заприметил?
Трактирщик покрутил головой и, сладко улыбнувшись, недвусмысленно посмотрел на карман Репнина. Тот сразу понял молчаливый намёк и вытащил ещё одну купюру в два раза большим номиналом. Но когда осмелевший владелец питейного заведения потянул к ней свою тонкую сухонькую ручку, Михаил быстро накрыл банкноту ладонью, давая понять, что пока этот проныра не поведает все интересующие его сведенья, он ничего ему не отдаст. Трактирщик слегка поморщился и наклонившись поближе к Мишелю, выдохнул ему в лицо алкогольными парами, смешанными с запахом пережаренного лука:
– Нерусский он, барин… Поляк.
Репнин слегка усмехнулся:
– Ну, а это ты как понял?
– А говорит он по-особенному. Вроде бы и по-нашему, да только слова коверкает, ну как иноземец.
– А почему именно поляк? Не англичанин, не немец? – удивился Михаил.
– Э, барин, - довольно протянул трактирщик, - Тут я не спутаю. У меня брат двоюродный на панночке женат, вот она также разговаривает. Эту речь я за версту узнаю. Поляк он, голову на отсечение даю.
Князь недоверчиво вскинул брови:
– Как складно рассказываешь, голубчик, я диву даюсь. Тебе бы с твоими глазами в полиции служить. Или, может, ты мне это всё на ходу сочиняешь?
– Вот вам крест, барин, не вру, - живо отозвался трактирщик и вправду перекрестился, - А замечаю я всё потому что иначе никак. Кто же кроме меня за порядком следить будет? Ну а коли чем полезным быть могу таким господам хорошим, почему бы не помочь?
– Ну, ну, - задумчиво пробормотал Репнин, - Ладно, пусть будет по-твоему, говори дальше, что этот поляк делал в тот день?
– Так ничего особого. Пришёл, как раз два часа пополудни и было, рюмку водки заказал и сел во-о-н туда, - указал хозяин на дальний столик, - Так и сидел над своей стопкой, может с час, может больше. Будто ждал кого-то.
При этих словах Михаил почувствовал, как пальцы Анны всё ещё покоящиеся на его локте, сжались и мёртвой хваткой вцепились в ткань пальто.
– Ну и кого же он ждал? – жёстко спросил князь, буквально сверля собеседника глазами.
– А Бог его знает. Только он всё на дверь поглядывал, нервничал, да так и просидел никого не дождавшись. И водку даже не допил.
– То есть в тот день он ни с кем не встречался?
– Нет, барин. Ждал-ждал, потом видно разозлился, что без толку сидит, да с досады и ушёл. И больше к нам не заглядывал.
Репнин тяжело выдохнул:
– Ты это точно помнишь? – голос его звучал почти угрожающе, - Это была именно пятница восемнадцатого сентября и именно то время, о котором я тебя спрашивал?
– Святой Троицей клянусь, барин. Тот день и то время.
– Хорошо, тогда у меня последний вопрос. Много у тебя тут постоянных посетителей, которые могли бы видеть этого поляка?
– Конечно, барин. Только мужики-то наши вечером в основном заходят, вы загляните ближе к полуночи, тогда они все и собираются.
– И загляну, не сомневайся, - уверил его Михаил, - Спасибо тебе, голубчик за помощь, только смотри, не дай Бог ты мне соврал…
– Ни словечка не придумал, барин, - проблеял тот и, кажется, вновь собрался креститься.
– Ну, ладно, ладно, - остановил его Репнин, убирая руку в карман и позволяя уже порядком изведшемуся трактирщику, наконец, добраться до вожделенной купюры, - Я с тобой ещё не прощаюсь. Пойдёмте Анна, - обратился он к притихшей баронессе, - Нам делать здесь больше нечего.
– Всегда будем рады видеть, барин! – крикнул им вслед хозяин, радостно потирая руки. День у него, определенно, начинался удачно.
Выйдя на улицу Михаил и Анна в нерешительности остановились на крыльце. Полученных новостей было и так много, и так мало одновременно, что и без того путавшиеся мысли заплелись в беспорядочную канитель. Обнадеживающая поездка вместо того чтобы пролить свет на странное исчезновение барона, дала больше вопросов чем ответов.
– Миша, - несмело прервала молчание баронесса, - Вы думаете, что тот поляк, о котором говорил трактирщик и есть автор записки? Что в тот день он ждал именно Владимира?
– Я пока ничего не думаю, - Михаил прислонился к косяку двери, меланхолично счищая снег с подошвы сапога, - Полученных сведений слишком мало, чтобы делать какие-то выводы. Прошло достаточно времени с того дня, этот шельмец мог что-нибудь напутать или просто наврать с три короба. Такие люди за два целковых мать родную продадут. Единственный способ проверить, лжёт он или нет, прийти сюда вечером и пообщаться с местной публикой на равных. Может, что и прояснится. Я так и сделаю сегодня после службы.
– Я вот что вспомнила, - продолжала Анна, - Ведь Владимир незадолго до исчезновения ездил в Польшу. Не слишком ли много совпадений?
– У меня тоже из головы не идёт эта поездка. А вы точно ничего о ней не знаете?
– Я спрашивала у Владимира, но он не захотел рассказывать.
Мишель понимающе кивнул: да уж, если Корф что-то не желал говорить, правды из него клещами не вытянешь.
– Поезжайте домой, - он повернулся к Анне, - Возьмите мою карету. Выспитесь, отдохните, если я узнаю что-то новое, то обязательно сразу же вам сообщу.
– А как же вы, Миша?
– Обо мне не волнуйтесь, я доберусь. Кроме того, у меня в голове появилась ещё одна мысль, которую хотелось бы проверить.
Репнин проводил баронессу до коляски, помог подняться в экипаж и легонько поцеловал руку на прощание.
– Прошу вас, не переживайте, - мягко проговорил он, чувствуя как дрожат её длинные изящные пальцы в его ладонях, - Я постараюсь всё разузнать.
– Спасибо вам, - еле заметно кивнула головой баронесса, - Я буду ждать от вас новостей.
Михаил закрыл дверцу кареты, назвал кучеру адрес Корфов:
– Проводишь барыню до дверей, - наказал он ему, - И смотри, езжай осторожно, головой за неё отвечаешь. Понял?
– Как не понять, барин, - отозвался тот, натягивая вожжи, - Всё сделаем, не извольте беспокоиться. Едва коляска скрылась за поворотом, Репнин достал из кармана слегка помявшуюся записку, посмотрел на свет проступающий водяной знак и, оглянувшись по сторонам, направился на поиски извозчика.

Глава четвёртая

На почтовой станции, куда приехал Миша, было тихо и душно. Жарко натопленная печь негромко потрескивала, время от времени выбрасывая из устья угольки, которые тут же с сердитым шипением рассыпались по полу на множество маленьких кусочков.
На половине для проезжающих не было ни души, только на придвинутых к стене жёстких диванах валялись в беспорядке брошенные потрепанные чемоданы, да солдатская шинель, заляпанная пятнами дорожной грязи. Репнин окинул взглядом помещение, инстинктивно обращая внимание на незначительные мелочи, вроде поеденного молью ковра и маленькой иконы в красном углу, потом пройдясь вглубь комнаты, толкнул дверь в кабинет станционного смотрителя. За заваленным бумагами столом хозяин также не обнаружился, а в бедно обставленной комнате он заметил только по-крестьянски одетого мальчишку, копошившегося возле какого-то сундука в дальней части светёлки. Миша негромко окрикнул его.
– Чего изволите, барин? – спросил мальчишка, приблизившись к нему.
– Мне нужно поговорить со станционным смотрителем.
– Так он занят сейчас, не велел беспокоить, - шмыгнул носом парень, разглядывая Михаила недоверчивым взглядом, - Хоть как о вас доложить-то?
– Адъютант Его высочества, князь Репнин, - ответил Мишель, решив, что упоминание о его регалиях в отличие от большинства случаев сейчас придется как нельзя кстати, - У меня очень срочное дело.
Мальчишка на секунду обомлел от присутствия столь важного гостя, неожиданно завернувшего к ним на станцию с утра пораньше, потом быстро поклонился и помчался на поиски смотрителя. «Сущий мученик четырнадцатого класса» появился через несколько минут, вынырнув из глубины комнаты. Это был нестарый ещё мужчина весьма благообразного вида с удивительно ясным и чистым взглядом, которым он с внимательной почтительностью осмотрел Репнина.
– Чем могу быть полезен, Ваша светлость? – осведомился он тихим журчащим голосом.
Михаил достал из кармана переданное баронессой письмо и положил его на стол перед смотрителем:
– Скажите, этот пакет отправляли с вашей станции?
Мужчина тщательно рассмотрел предложенный конверт и утвердительно кивнул головой:
– Совершенно верно, - потом неторопливо обошёл свой письменный стол и вынул из ящика станционную ведомость, - Вот, взгляните, - он показал Репнину сделанную аккуратным почерком заметку в книге, - У нас и роспись имеется, всё как положено.
– Вы всегда делаете такие записи, даже если на конверте не стоит обратного адреса?
– Точно так, Ваша светлость, - всё как положено, и запись в журнале сделана, и госпошлина уплачена. Без сучка, без задоринки.
– Меня сейчас интересует немного другое, - остановил его Миша, поняв, на что намекает собеседник, - Вы не можете вспомнить, кто заказал доставить это письмо? Ведь его, судя по всему, писали прямо на станции.
Смотритель неопределённо покачал головой:
– Трудно припомнить, сударь, дело-то давнее. Вы лучше спросите вон у Федьки, - он кивнул головой в сторону мальчишки, - В тот день он всю почту разносил. Ему-то сподручнее будет вспомнить, да и глазастый он парень, может, что и заприметил вам полезное.
Подозванный мальчишка быстро скользнул острым взглядом по конверту и, не задумываясь, доложил:
– Это, которое на Фонтанку заказывали? Как не помнить, барин! Ох, и жадиной тот франт оказался, ехать-то ведь почитай в самый центр, путь неблизкий, а он хоть бы десять копеек пожертвовал, упёрся как баран и говорит, что больше трёх не даст. Я полдня по городу мотался, устал как собака. Не каждый день таких встретишь.
– Как выглядел этот человек ты помнишь? – спросил юного почтальона Репнин
– Ну высокий он был, худой. Возрасту вашего, может чуток постарше. Одет не то чтобы бедно, однако в карманах лишних денег точно не водится, но не из простых всё же думаю, из благородных.
– А он был русский? – задал свой главный вопрос Михаил, ответ на который разом бы разрешил все сомнения.
Парень призадумался, с удивлением глядя Репнину в глаза:
– Да вроде говорил по-нашему, хотя постойте… Что-то в его речах странное было, шепелявил, что ли или как будто лишних букв в слова добавлял. А может и ваша правда, барин, нерусский он, немчура, что ли какой.
– Или поляк? – как бы невзначай заметил Мишель.
Мальчишка пожал плечами:
– Да шут их разберёт, барин. Мне эти иноземцы все на одно лицо, что поляк, что немец, что мусье какой-нибудь. Главное, деньги бы платили, а не так как этот. Больно охота десяток вёрст за доброе слово бегать. Так и его он этих господ не дождёшься.
Князь рассеянно кивнул, убирая уже порядком затасканное письмо в карман, потом подал мальчишке монету:
– Благодарю, дружок, ты мне помог очень, - и повернулся к смотрителю, - И вам спасибо. Толковый у вас помощник, далеко пойдёт.
– Всегда рады услужить, Ваша светлость.
Ну что же, - сказал сам себе Репнин, выходя на улицу, - два кусочка этой разноцветной мозаики уже сложились. Прохвост трактирщик, жадный до банковских ассигнаций, похоже, не соврал. Наведывающийся в кабак странный поляк, просидевший целый час в бесплодном ожидании и автор загадочного письма – одно и то же лицо. Теперь в этом уже не было никаких сомнений, правда, проку от новых сведений больше не становилось. Чего ради Владимир завёл знакомство с непонятным иностранцем, зачем тот назначал ему рандеву в захолустном трактире, а самое главное, почему барон на эту встречу не явился, - вопросы, на которые пока не было ни одного вразумительного ответа. Особенно мучило Михаила последнее – какие бы ни имел Корфа отношения с подозрительным поляком, у него должна быть веская причина проигнорировать свидание. Возможно, он чего-то боялся или его задержали непредвиденные обстоятельства? Кем ему был этот поляк – другом или врагом, что он хотел от него? Миша вздохнул про себя: куда ж ты вечно влезаешь Корф, что ж тебе никак не живётся спокойно? Сердце неприятно ёкнуло в груди от неминуемого осознания, что у друга большие неприятности и неизвестно, справится ли он с ними в одиночку. Вся надежда оставалась только на вечерний поход в трактир и задушевный разговор с местными посетителями.
Князь вытащил из нагрудного кармана часы и, посмотрев на циферблат, тихо выругался. Времени заехать домой не оставалось, более того он уже начинал сильно опаздывать, а если учесть, что с утра у него назначена встреча с Бенкендорфом любая заминка была мягко говоря нежелательна. Ждать Его сиятельство сильно не любил.
Михаил быстрым шагом направился к дожидавшемуся его извозчику и, запрыгнув в коляску, крикнул:
– Гони быстрее ветра, любезнейший. Плачу вдвойне!

– Опаздываете, князь, - с милой полуулыбкой обратился к запыхавшемуся Репнину, начальник тайной полиции, - Право слово нехорошо, так пренебрегать государственными делами.
– Виноват, Ваше сиятельство, - Миша пытался восстановить сбившееся дыхание, - Больше не повторится.
– Надеюсь, князь, надеюсь, - Бенкендорф окинул его скептическим взглядом, вызывающим ощущение, сходное с прыжком в ледяную воду, - А что это вы сегодня одеты не по форме? Я так погляжу, совсем распустились, сударь. Ежели офицерский состав позволяет себе такие вольности, что же требовать от солдат? Где ваша хваленая пунктуальность и ответственность, штабс-капитан?
– Ваше сиятельство, - Мишель набрал в грудь побольше воздуха, - Я исполнял порученный вами приказ о польском заговоре, а узнавать ценные сведения в штатском сами понимаете, куда как надёжнее.
Бенкендорф иронически вскинул бровь:
– Ну и как? Много нового узнали?
– Пока нет, Ваше сиятельство.
Силы небесные, - простонал про себя Михаил, - Второй день у него в подчинении, а уже вру ему в глаза, да ещё так неубедительно. Что же дальше-то будет? Впрочем, если принять во внимание, что он ни на йоту мне не поверил, можно это за враньё и не считать.
– Ну Бог с вами, князь, - миролюбиво произнёс Бенкендорф, - Садитесь, - он указал на кресло напротив, - Так и быть, если уж не вы, то я вас порадую новостями. А заодно и решим, что вы будете делать дальше… В общем, как я и предполагал, мои слова о местонахождении разыскиваемых нами архивов подтвердились. А если быть точнее подтвердились мои слова об их отсутствии. Как я и думал, у Вейса их не оказалось. Вчера мои жандармы обнаружили место, где он прятался всё это время и аккуратно там всё обыскали, - граф цокнул языком, - Нет там никаких бумаг. Так что наша с вами версия о сообщнике приобретает всё более и более реальные очертания.
– Так Вейс арестован?
– Ну я же вам сказал, аккуратно, - вкрадчивым голосом проговорил Бенкендорф, - Очень надеюсь, что он даже не заметил нашего визита, во всяком случае обыск был проведён с особой осторожностью. Сейчас нам как никогда важно его не спугнуть.
– Не понимаю, - наморщил лоб Репнин, - Почему, если вы знаете, где убежище Вейса, то не схватите его и не спросите про бумаги напрямую. Неужели у вас не найдётся способа развязать ему язык?
– Фу, князь, какие у вас грубые методы, - скривился Бенкендорф так, словно ему предлагали сделать что-то выходящее за рамки приличий, - Мы будем действовать иначе - тонко, деликатно. Если мы сейчас арестуем Вейса, то только разворошим осиное гнездо, его-то возьмём, а все остальные разлетятся кто куда и потом ищи ветра в поле. Нет, нет, нам такой вариант не подходит.
– И что вы намерены делать?
– Я намерен проверить версию о сообщнике. Думается мне, там может всплыть масса всего интересного и полезного. Так что, отправляйтесь-ка вы дорогой друг в Польшу, в живописный городок под названием Рудавка. Расположен он прямо на границе. Славное местечко, князь, - лес рядом, речка, свежий воздух. А какие красивые польские женщины, - Бенкендорф мечтательно возвёл глаза к потолку, - Одним словом, считайте, что это небольшой отпуск за казённый счёт.
Мишель криво усмехнулся:
– Сдаётся мне, Ваше сиятельство, что свежий воздух и прекрасные польки не единственное достоинство этого места. Что я должен сделать?
– В перерывах между любованием красотами польской природы вы наведаетесь на постоялый двор, расположенный там же, в паре вёрст от границы. Название у него ужасно пошлое, что-то вроде «Злото дое», по-нашему «Золотая лань», снимите там комнату и будете приглядываться к местной публике: к хозяину заведения, слугам, горничным, постояльцам. Проявите свойственную вам наблюдательность, подмечайте всё, что покажется вам необычным. Потом поговорите с обитателями этого заведения на предмет интересующего нас возможного сообщника. Не торопитесь, общайтесь вежливо и ненавязчиво, скажу вам по опыту, очень многие из таких людей на самом деле знают гораздо больше чем кажется на первый взгляд. Им нужно только помочь освежить память. Способы бывают разные, но в нашем случае подойдут пара целковых для полового или какой-нибудь пустяковый комплимент для горничной, ну вы меня понимаете, - расплылся Бенкендорф в медовой улыбке, - Не мне вас учить, думаю, вы и сами прекрасно с этим справитесь. И, помните, князь, чем больше вам удастся узнать о человеке, говорившем с Вейсом перед арестом, тем быстрее мы выйдем на его след.
– А если всё же он окажется не причём? – продолжал мягко настаивать на своем соображении Репнин.
– Тогда я признаю свою безоговорочную капитуляцию, - Александр Христофорович вновь улыбнулся краешком губ, - Но сдаётся мне, что этого не произойдёт. У меня нюх на такие дела.
Да уж, этого не отнимешь, - ухмыльнулся про себя Михаил, - У вас, господин граф, вообще нюх как у гончей. Да и зубы тоже, палец в рот не клади.
– Когда прикажете ехать? – спросил он уже вслух.
– Завтра, с самого утра. Император дал своё согласие, Его высочество также в курсе и готов принести своего адъютанта в жертву государственным делам. Так что собирайтесь, князь, в путь-дорогу, медлить некогда.
– Будут ещё какие-то распоряжения?
– Нет, - Бенкендорф поднялся с кресла, давая понять, что разговор окончен, - Разве что кроме пожелания держать ухо востро. Ни пуха вам, ни пера, Репнин. И можете смело послать меня к чёрту.

Вечером уже знакомый Маринов трактир выглядел куда оживлённее – в узких пыльных окнах горел свет, из широко растворенной двери раздавались громкие пьяные выкрики празднующих окончание очередного трудного дня рабочих. У крыльца, прямо на заснеженных досках сидели пара подвыпивших крестьян и с воистину русской грустью потягивали собственноручно скрученные папиросы, устремив полный тоски взор в ночное звёздное небо. Наказав извозчику ждать его возвращения, Михаил не спеша подошёл к трактиру, привычно оглядевшись по сторонам. Чёткого плана действий у него не было, скорее он просто рассчитывал, присмотревшись к завсегдатаям трактира, найти кого-нибудь поразговорчивее и за рюмкой водки выведать что-нибудь о таинственном поляке. Правда, для этого пришлось бы прикинуться простолюдином, выигравшим хорошую сумму в карты и на радостях решившим угостить случайных собутыльников или придумать нечто похожее, - делиться секретами нелёгкой трудовой жизни с дворянином в таком месте никто не будет. Миша критически осмотрел своё пальто, надеясь, что оно всё же сойдёт за дешёвое, особенно в полумраке помещения трактира, потом развязал шёлковый галстук, сунул его в карман вместе с золотой булавкой. Уже собрался идти, но внезапно в голове всплыла фраза, сказанная утром хозяином заведения: «руки у него, барин, чистые нерабочее, вроде как у вас». Князь вытянул перед собой ладони и непроизвольно хмыкнул. Знает своё дело, шельмец, действительно, у простого люда таких рук не бывает, а ещё вдобавок и кольцо на пальце стоимостью в полтрактира. «Стареешь, Репнин, - усмехнулся про себя Мишель, снимая перстень и отправляя его вслед за шейным платком, - Ещё бы на арабском жеребце сюда приехал». Затем зачерпнул пригоршню грязного талого снега и тщательно втёр его в ладони, - ощущения оказались на редкость неприятными, зато от барских рук не осталось и следа. Проделав то же самое с одеждой и с лицом, Миша, вполне удовлетворившись полученным результатом, поднялся на крыльцо и зашёл в гостеприимно распахнутую дверь трактира.
Пробравшись сквозь толпу изрядно подвыпивших мужиков, князь приблизился к стойке, где давешний трактирщик бодро разливал гостям водку в сколотые кружки и немытые запылённые рюмки. Подождав пока тот освободится, Мишель присел на стоящий неподалеку стул и, облокотившись на неструганные доски покрытия стойки, по-свойски подмигнул кабатчику:
– Ну, здравствуй, приятель. Смотрю, жизнь у тебя бьёт ключом.
Трактирщик несколько секунд с недоумением разглядывал неожиданного фамильярного посетителя, а потом, словно опомнившись, расплылся в знакомой сладкой улыбке:
– Ой, барин, а я и не признал вас сразу-то. Уж больно странного вы вида, как будто и неблагородный.
– Вот и славно, что неблагородный, - удовлетворённо отозвался Репнин, - А я к тебе, пришёл как и обещал. Значит, слушай, голубчик и запоминай. Во-первых, я тебе сегодня не барин, а во-вторых, ты мне сейчас про каждого из твоих замечательных гостей расскажешь всё что знаешь. Кто такой, откуда, как часто бывает, ну и прочее в таком же духе. Коли заприметишь кого-то, кто с небезызвестным нам с тобой поляком дружбу водил, дай мне знать, - Миша склонил голову набок и сказал на полтона ниже, - Каким я могу быть щедрым, ты, надеюсь, помнишь.
– Помню, помню, - улыбка трактирщика стала ещё шире, - Не извольте беспокоиться, всё расскажу без утайки.
– Вот и молодец. И давай, плесни мне что-нибудь согреться.
– С удовольствием угостим дорогого гостя, - засуетился хозяин и поставил перед Репниным невысокую стопку, предварительно протерев её полотенцем, - Вот, отведайте, превосходная беленькая, нигде в округе такую не сыщешь!
Мишель осторожно придвинул к себе рюмку, до краев заполненную какой-то полупрозрачной мутной жидкостью. Потом перевёл вопросительный взгляд на кабатчика и, с опаской взяв её двумя пальцами за толстую ножку, приложил к губам и сделал глоток.
– Ну как? – согнулся в учтивом поклоне трактирщик
– Знатное пойло, - хрипло отозвался Репнин и поморщился от вкуса диковинного зелья, - Я хоть не отравлюсь?
– Обижаете, сударь. Настоящий хмель, молоком очищенный. Чай не из полыни гоним.
– Ладно, чёрт с тобой, - князь залпом осушил стопку водки, - Давай, рассказывай кто из присутствующих знакомство с поляком водил.
Трактирщик пробежался маленькими юркими глазками по залу, старательно цепляя взглядом каждого из посетителей, потом повернулся к Мишелю и покачал головой:
– Пока нет тех мужиков, о которых я вам давеча говорил. Рано ещё, у них смена на заводе не кончилась. Вы подождите с полчасика, они позже подойдут.
– А точно придут?
– Известное дело, куда им деться? Вы ж разве не знаете, что у нас в кабаках все от мала до велика последнюю трудовую копейку пропивают. На что ещё деньги тратить? Так вот и спиваются голубчики.
– Ну, тебе-то оно и в радость, - лениво откликнулся Миша, - Вон прибыли сколько за один вечер.
– Оно может и в радость, да что же у меня сердца нет? Порой смотришь на мужика какого – молодой вроде, здоровый. Ему бы жить, да жить, а он всё туда же с водкой и под забор. Год попьёт, другой попьёт, и глядишь ничего от него и не осталось. А всё от праздности, сударь, некуда силушку свою применить, вот и идут к нам в кабак. Здесь-то и веселее – и поговорить, и выпить, и подраться. Только уж больно жалко их, соколиков, порой бывает.
Трактирщик ещё долго говорил о национальной русской беде, вспоминая всех своих знакомых и родственников, загубленных пристрастием к неумеренному потреблению горячительных напитков, о тоске порождённой бездельем и несвободой, о тлении загадочной славянской души и прочих горестях, столетьями гложущих многострадальное отечество. Михаил слушал его в пол-уха, задумчиво разглядывая узоры на дощатом покрытии трактирщицкой стойки, царивший в помещении шум и папиросный смог укачивал, погружая в неторопливые мысли, вьющиеся в голове медленно и вяло, подобно окружавшему синему дыму. Князь думал о Владимире, о его загадочном исчезновении, обо всём, что связывало их столько лет, о горе и радости, которые они разделили напополам за время их дружбы. Неотступно преследующие мысли уже который день не давали покоя.
Он вдруг вспомнил, как забавно они сдружились много лет назад, ещё учась в кадетском корпусе. Им обоим было по тринадцать, Миша тогда только перевёлся из Павловского училища в Первый кадетский корпус, наиболее почётный в Петербурге, находившийся под протекцией самого императора, куда за особые успехи в учёбе и завидное прилежание был принят без экзаменов. Володю Корфа он заметил сразу, но скорее как притчу во языцех, о проделках которого не слышал только ленивый. Случись что в корпусе, выходящее за рамки приличия первым под подозрением всегда оказывался юный барон, чьё имя не сходило с доски позора в классной комнате, а карцер и гауптвахта давно стали вторым домом. Близко с ним Миша не был знаком, спокойный и рассудительный с детства он не имел обыкновения влезать в разного рода истории, предпочитая оставаться в стороне. Но однажды вечером, незадолго до отбоя, когда уже практически все разошлись по своим спальням, а дежурный воспитатель-немец традиционно заперся в кабинете с намерением скоротать ночь в обществе нежно любимой бутылки коньяка, Миша, идя по коридору учебного корпуса вдруг заметил в учительской комнате какое-то странное движение, словно кто-то потихоньку рылся в ящиках шкафа для бумаг. Гложимый любопытством, Миша осторожно заглянул внутрь и в полумраке класса увидел Корфа, увлечённо что-то ищущего в учительском столе. Ошеломлённый такой несказанной дерзостью Репнин несколько секунд смотрел на Володю широко раскрытыми глазами, а потом несмело окрикнул его. Вздрогнув от неожиданности, пойманный на месте преступления мальчишка обернулся, в глазах его на мгновение отразился лёгкий испуг, но потом, разглядев вошедшего, он заметно успокоился и, криво усмехнувшись, шепнул Михаилу: «Тебе что за дело? Иди, куда шёл». «Да ты ума, что ли лишился, - попытался образумить его тот, - А если кто узнает?». «А никто и не узнает, - тем же тоном отозвался Корф, - Если ты не скажешь. Не скажешь?». В последнем слове вместе с насмешкой скользнула едва уловимая угроза, будто предупреждавшая, чем Мише может выйти излишняя говорливость. Репнин продолжал смотреть на Володю удивлённым взглядом. «Зачем ты это делаешь?» - спросил он скорее сочувственно, чем осуждающее, ибо был уверен, что на такой безрассудный поступок должно натолкнуть либо отчаянье, либо полное сумасшествие. Корф посмотрел на него исподлобья, словно оценивая можно ли сказать этому послушному примерному мальчику, ходящему в любимчиках у учителей об истинных мотивах его нахождения здесь, потом еле слышно вздохнул и ответил: «Завтра аттестационные тетради по домам разошлют, а у меня там отметки одна другой хуже. И ещё этот паразит Гильдебрант кол за поведение поставил. А у моего отца сердце больное, на днях снова приступ был, - он замолчал и показал Репнину свою ведомость, - Вот, исправляю, не хочу его напрасно беспокоить». У Миши сжалось сердце – он никак не ожидал, что задиристый насмешливый Корф, лишённый казалось бы любых хоть маломальских представлений о совести и морали способен на такие сильные благородные чувства. Ему стало его ужасно жаль, но понимая всю бессмысленность его поступка, Миша осторожно заметил: «Так всё равно рано или поздно узнают. И отец твой тоже». «Это потом будет, - отмахнулся Володя и добавил угрюмо, - Отойди со света, невидно ничего. А лучше вообще уходи подобру-поздорову». Репнин понаблюдал пару секунд за тем, как Корф стирает неугодные отметки, потом робко предложил: «Ты неправильно делаешь, дай покажу, как надо, - и, взяв в руки ластик, принялся аккуратно подчищать лишние линии, - Хорошо бы конечно хлебным мякишем, он чернила до конца удаляет». «А ты где так наловчился?» - с уже куда большим уважением спросил у него Володя, наблюдая за тем, как он умело орудует резинкой. «Так по фортификации, когда чертежи рисуешь, волей-неволей кучу ошибок наделаешь. Так и научился. Ну, вот готово, теперь пиши, что хочешь». Когда с тетрадью было покончено, Корф вернул её на место в учительский стол и внимательно посмотрел на Репнина. Во взгляде читалось недоумение, смешанное с любопытством. «А тебе-то зачем это надо?» - в голос вновь вернулась знакомая ершистость, но скорее так, для порядка. «Просто хотел помочь, - пожал плечами Миша, - Пусть твой отец поскорее выздоравливает». «Спасибо, - совершенно искренне поблагодарил его Корф и совсем как взрослый протянул перепачканную чернилами руку, - С меня причитается». «Не за что, - ответил на рукопожатие Репнин, - А теперь пошли отсюда скорее. Поймают – выдерут обоих».
С того самого дня они не расставались, словно проделанная тайком обычная детская проказа скрепила их невидимой цепью. Об их дружбе по корпусу ходили легенды – где один, там непременно оказывался и другой. Отныне всё, что с ними случалось, они делили на двоих. Только друг другу рассказывали самые сокровенные тайны, никому не давали себя в обиду и вдвоём казались непобедимыми. Даже под розги всегда ложились вместе, хотя виноват, как правило, был только один Корф, втянувший Мишу в очередную дикую выходку, но мужская солидарность всегда брала верх, и никакое наказание не могло заставить Репнина предать друга. Но Миша ни секунды не жалел об этом, ведь в Володе был такой не затухающий ни на минуту огонь, который мгновенно вдохновлял на подвиги, будил прежде спящие чувства азарта и задора. Корф словно играл с судьбой, искушал её и пробовал на прочность, постоянно бросая вызов всем вокруг, словно бы дразня и спрашивая с усмешкой: кто кого на этот раз? Для сдержанного благоразумного Репнина такая жизнь была в диковинку, но рядом с Корфом он не боялся попробовать её на вкус. Молодого барона наоборот восхищало Мишино спокойствие, умение трезво оценить ситуацию, быстро найти выход там, где казалось его и быть не может. И потому Мишель всегда оказывался единственным, кому удавалось влиять на неугомонного Корфа, к кому он хоть иногда прислушивался и гасил свой пыл.
После кадетского корпуса был Кавказ. Вчерашние зелёные юнцы, выброшенные на передовую, впервые по-настоящему ощутили истинный страх смерти, вкус пыли и крови на губах, ужас от осознания, что каждый твой день может стать последним, неприятное чувство вины от мысли, что отныне, спуская курок, они стреляют не по бездушным мишеням, а целятся в живых людей, которые по другую сторону точно также беспощадно целятся в них. Завернувшийся водоворот войны без следа сметал прежние иллюзии лёгкой победы и быстрого подвига, отодвигал на задний план детские мечты об орденах и медалях, оставляя только одно желание – выжить и вернуться домой. Но каждый из них хранил их глубоко в сердце, не позволяя вырываться наружу, чтобы никоим образом не попрать честь мундира, не изменить родине, пытаясь почти невозможным образом соединить в себе героизм патриота и желания простого человека, только начавшего жить.
Владимир и Михаил служили вместе, по обыкновению выручая друг друга в длинных офицерских буднях, подбадривая весёлыми шутками, не позволяя уронить боевой дух.
Однажды, с ними случилось то, что сблизило их ещё больше. В один из дней они с Владимиром в составе своей части делали обычные вылазки к укреплениям неприятеля и как всегда добирались до места короткими перебежками, прячась в придорожных кустах и оврагах. Поход не должен был продолжаться долго и носил разведывательный характер, но их отряд обнаружили и завязавшийся бой спутал все карты. Никогда прежде не бывавшие в такой ситуации, они потеряли бдительность, не заметив, как оказались отрезанными от своих товарищей и подошли слишком близко к вражеским укреплениям. Вероятно, кто-то из затаившихся на редуте это заметил и пустил в ход орудие. Казалось, бомба разорвалась совсем рядом. Последнее, что видел Миша – столб жёлто-серого дыма, взметнувшегося в воздух. Грохот был такой сильный, что заложило уши, глаза засыпало колючим песком и щебнем, на несколько секунд в воздухе повис плотный туман, в котором ничего нельзя было различить. Во рту у Миши пересохло, голова закружилась, а правое плечо разрезала адская боль, входящая в тело как нож в мягкое масло, крушащая всё на своём пути и выворачивающая наизнанку. Репнин инстинктивно прижал руку к плечу и почувствовал, как ладонь становится влажной – густая ярко-красная кровь струилась у него меж пальцев, растекаясь страшным увеличивающимся в размерах пятном. В глазах потемнело от нестерпимой боли, на лбу выступил холодный пот, плохо понимая, что происходит, он жадно глотнул ртом воздух и через секунду потерял сознание. Он не знал точно сколько прошло времени его обморока, но вдруг сквозь вязкую чёрную пелену беспамятства услышал знакомый голос друга, который тормошил и звал его: «Миша, Мишка, очнись». С трудом разлепив отяжелевшие веки, Михаил посмотрел мутным взглядом на склонившегося над ним Корфа, в глазах которого стоял неподдельный ужас, смешанный с отчаяньем. «Володя…» - одними губами прошептал Репнин, снова погружаясь в плавящее бесчувствие. «Живой, - тут же обрадовался Владимир и рассмеялся каким-то нервным смешком, - А я-то уж подумал, ты меня бросить хочешь. Сейчас, подожди, сейчас». И он торопливо принялся отрывать от своей рубашки куски ткани и заматывать ими рану, стараясь не обращать внимание на то, с какой безжалостной быстротой намокают от тёплой крови импровизированные бинты. «Давай, Миш, - позвал его Владимир, закончив перевязывать плечо, - Вставай, надо добраться до лагеря». «Я не могу, Володя, - прерывистым шёпотом ответил Михаил, - Я тела не чувствую…». «Надо, Миша. Тут недалеко, наши победили, мы отбросили их на пару вёрст. Сейчас здесь безопасно, нужно только дойти до лагеря, там тебе помогут. Ты слышишь? – с болью в голосе проговорил Корф, видя, как вновь закатываются глаза Репнина, - Миша, ты слышишь меня?» - он сорвался на крик, словно пытаясь таким образом достучаться до друга. «Ну что ж ты делаешь, брат, - Владимир приподнял его лицо, беспрестанно хлопая по щекам, стараясь привести его в чувства, - Ты что, ты умирать собрался? Я тебе не дам, я тебя не отпущу, мы же с тобой ещё так мало всего успели. Тебе жить ещё надо, и мне…ты мне нужен, Миш». Он тяжело выдохнул, вытерев со лба друга липкий лихорадочный пот, потом продолжил чуть слышно, с дрожью в голосе: «Ты потерпи, ты же сильный, я знаю. Нужно чуть-чуть потерпеть и всё кончится, и ты выздоровеешь, только постарайся… Миша, - отчаянию его не было предела, друг не подавал никаких признаков жизни, - Ты подумай, сколько у нас всего впереди. Вспомни, мы же собирались в отпускные к моему отцу в Двугорское съездить, я хотел тебе показать наши знаменитые погреба. Ты знаешь, какое там чудесное вино? Ты нигде такого не пробовал. А шампанское – настоящее французское шампанское, так пенится и пузырится как фейерверк на праздничном балу. И коньяк… у моего отца самый лучший в губернии коньяк, двадцатилетней выдержки, стекает по стенкам бокала как еловая смола.…Ты хочешь умереть, не выпив со мной знаменитого отцовского коньяка? А женщины, Миша, ты помнишь ту милую барышню, которую мы встретили на балу у Орловых, она же влюбилась в тебя как кошка, она ждёт тебя, а ты тут… Миша, - взмолился Владимир, теряя последнюю надежду, - А Наташа? Как же Наташа, она не сможет без своего любимого братца, кто же будет теперь заботиться о её чести и отгонять назойливых женихов? – Владимир опустил голову другу на грудь, стараясь услышать биение сердца, - Ну что же ты! Живи, я прошу тебя, живи!» «Чёрт тебя подери, Корф, - вдруг услышал он прямо под собой тихий голос Репнина, - Ты мне даже умереть спокойно не дашь». Барон поднял голову, восторженно глядя в прояснившиеся глаза друга, и рассмеялся: «Мишка! – закричал он, - Слава Богу, Мишка!».
По дороге к лагерю, Владимир почти на себе тащил полуживого Михаила, который несколько раз терял сознание и, наконец, добравшись до части в изнеможении упал на носилки санитаров, погрузившись в небытие. Мучительный переход отнял у него последние силы.
Спустя несколько суток, когда лихорадка спала, и он смог открыть глаза и посмотреть на мир уже не через пелену горячечного бреда, то увидел перед собой военного врача, который улыбнулся ему и сказал: «Очнулся, голубчик? Повезло тебе, в рубашке родился». И обернувшись в сторону, крикнул: «Корф, иди сюда, твой друг в сознание пришёл». Владимир был бледен как полотно, щеки впали, под глазами залегли круги, словно бы он сам только что пережил ранение. Слабо улыбнувшись Репнину, он только прошептал несколько ободряющих слов и вышел из палатки. Миша с удивлением перевел взгляд на врача: «Что с ним?» Тот усмехнулся: «Так почитай сам еле на ногах держится. Пока ты тут в бреду метался несколько дней, он от тебя не отходил, глаз не сомкнул ни разу. Да и из пекла на руках вынес, если бы не он, давно б тебе, голубчик, свечку за упокой ставили, - и, помолчав, добавил, - Хороший у тебя товарищ. Держись за него, такая дружба раз в жизни бывает».
За эту вылазку, помогшую откинуть отряд неприятеля и ставшую предтечей последующих успешных походов, все участники получили Святого Георгия. Но сам Михаил не любил вспоминать этот день и никому не рассказывал о подробностях своего ранения. Даже Лизе, которая, когда впервые увидела длинный шрам, пересекающий кожу от плеча и почти до груди, и спросила, откуда он, Миша ответил просто: «В бою ранили». Она смотрела на увечье с каким-то затаённым ужасом, потом подняла на него глаза и прошептала: «Тебя же убить могли». «Могли, - спокойно ответил Репнин, - На войне это обычное дело». Лиза порывисто обняла его, осторожно целуя вздувшуюся кожу, и проговорила: «Как хорошо, что ты не уехал тогда на Кавказ».
С тех пор их дружба с Владимиром стала ещё крепче. Пройдя передовую войны, ни разу не предав и не оступившись, они стали ещё больше уверены друг в друге, зная, что какие бы испытания не готовила им судьба, они никогда не останутся одни и что бы не случилось, каждый из них может обернуться и увидеть плечо другого, всегда готового помочь и поддержать.
– Эй, барин, вы не заснули? – окликнул его трактирщик, - Вон те мужики о которых я говорил. Пришли как миленькие аккурат в свой положенный час.
– Да? – очнулся Мишель, глядя на столик, указываемый кабатчиком, - Хорошо, спасибо.
Затем достал из кармана деньги и положил их перед хозяином заведения:
– На, держи, как и обещал. И давай, наливай, своей знаменитой беленькой.
Неспешно подойдя к столику, где разместилось трое молодых рабочих, Михаил улыбнулся и, опершись на спинку свободного стула, радушно произнёс:
– Друзья! Представляете, такая удача обыграл сегодня в карты своего тестя, а отметить не с кем, - потом приветливо улыбнулся и договорил, - Не пригласите за стол? Угощаю!
Мужики переглянулись, слегка растерянные от такого широкого жеста, затем один из них усмехнулся и указал рукой на стул:
– Ну, раз угощаешь…. Много хоть выиграл?
– На бутылку водки хватит, - и он сделал красноречивый жест трактирщику, - Такая знаете, тоска, пить в одиночку. А друзей нет. Одного на днях сосной придавило, вот только поминки закончились, а второй на заработки подался. Дома тоже с этим беда – жена серчает страшно, когда под мухой домой возвращаюсь.
– Дело говоришь, - отозвался один, - Моя тоже как бутылку видит так словно беленеет.
Они подняли кружки, которые только что наполнил кабатчик, и негромко чокнулись глиняными стенками:
– Ну, за знакомство!
Репнин улыбнулся и, приложив кружку к губам, убедился, что никто из собутыльников на него не смотрит, осторожно выплеснул её содержимое через плечо.
– Ты, братец, хоть с тестем в картишки перекинуться можешь, да ещё и приличный куш выиграть, - заговорил один из рабочих, - А мой всё лютует, да денег просит, говорит, коли я ему теперь родственник, то содержать должен. Что он мне теперь как отец вроде. А какой он мне отец, мне от своих папаши с мамашей спасу нет.
Когда каждый из них обменялся мнениями по поводу назойливых родственников, один из мужиков заметил:
– А в карты я бы сейчас сыграл, - он принялся обмахиваться шапкой, - Жаль, только поставить нечего. Всё вчера спустил одному басурманину.
Мишель живо повернулся в сторону говорившего:
– Что ж за басурмане вас тут в карты обыгрывают?
– Да есть один немец, хитрый жук. Сразу видно шулер знатный. С ним как играть сядешь, вмиг без штанов останешься, а умеет ведь уболтать, мол да на партеечку всего, да всегда отыграться сможешь, - мужик сплюнул в сторону, - Спасу нет от него.
– С иноземцами дружбу водите, - протянул Репнин, - А не боитесь? Мало ли, что на уме них.
– Да немец-то ничего, - вставил слово третий, - Ты Стёпка того поляка вспомни, вот уж точно чудак человек.
– Поляк? – Миша из всех сил старался сделать вид, что его вопрос не более, чем праздное любопытство, - Ещё и поляки приходят?
– Да, странный такой. Всё что-то расспрашивал, мол, как у нас с работой, какое жалование получаем, как в полиции ей-богу! Да и выпить с ним толком нельзя. Виданное ли дело – возьмёт рюмку водки и целый час цедит её как будто это вино заморское!
– И впрямь чудеса, - согласился Репнин, вновь наполняя кружки, - Предлагаю выпить за русскую водку!
– Складный тост, - одобрили Мишеля мужики, а он опять аккуратно повторил свой нехитрый жест, вылив всю беленькую на пол.
– А ещё приятели у него имеются, он с ними бывало как засядет за стол, да какие-то бумажки достанут с картинками, всё обсуждают что-то. Будто дел других в трактире нет. Правда давно не видно его уже, сгинул что ли, в Польшу в свою.
Последующий разговор с уже изрядно подвыпившими рабочими ничего нового больше не принёс, но Мише и этого хватило, чтобы дать пищу для размышлений. Стало быть, этот трактир служил обычным местом встречи для загадочного поляка, который имел странные связи со здешними посетителями, виделся с какими-то людьми, обсуждая совместные планы. Оставалось только понять, какое отношение имеет к этому всему Владимир. Все дороги судя по всему вели в Польшу, отсылая к его странной поездке. Похоже, задание Бенкендорфа с отправлением в Рудовку по невероятному стечению обстоятельств пришлось как нельзя кстати, может, заодно он сможет выяснить что-то про Владимира.
– Ладно, братцы, - поднялся из-за стола Мишель, когда понял, что ничего интересного его случайные собутыльники не расскажут, - Пора мне. Допивайте без меня.
И, кивнув головой, помахавшему ему трактирщику вышел на улицу.

Михаил поднялся по тёмной лестнице и тихонько приоткрыл дверь в спальню. Он полагал, что жена уже спит и хотел пройти, не разбудив её. Но Лиза и не думала спать, она сидела на постели, завернувшись в пеньюар, вид у неё был встревоженный и обеспокоенный.
– Миша! – крикнула княгиня, вскакивая с места и бросаясь к мужу, - Господи, я тебя потеряла, уже не знала, что и думать.…Где ты был? – спросила она с изумлением, разглядывая внешний вид супруга.
– Тише, Алёшу разбудишь, - ответил Репнин, снимая испачканную одежду, - Сейчас я всё тебе расскажу.
Он зашёл за ширму, где была горячая вода и, скинув рубашку, принялся отмывать лицо, шею и руки от грязи.
– Я был в трактире, указанном в записке, которую принесла утром Анна. Хотел выяснить некоторые детали об исчезновении Владимира.
– Боже мой, опять Корф, - вздохнула Лиза, подавая ему полотенце, - Когда же это кончится?
– Лиза, что с тобой? – с удивлением посмотрел на неё Мишель, - Ты же понимаешь, я не могу бросить Владимира в беде.
– Понимаю, но мне надоело, что ты всякий раз возвращаешься домой неизвестно когда, ходишь по каким-то странным трактирам, влезаешь в непонятные истории и всё ради этого Корфа, которому в очередной раз шлея под хвост попала!
Миша развёл руками – жену было просто не узнать:
– Мне казалось, что ты тоже хочешь, чтобы он нашёлся, переживаешь за Анну.
– Переживаю. Потому что ей в мужья достался такой бессовестный сумасброд, которому ничего не стоило бросить её одну и уйти неизвестно куда не объяснившись.
– Ну, мы же говорили уже об этом. У Владимира наверняка были серьёзные причины.
– Да какие бы ни были причины, он не имел права так поступать со своей женой. Хватит его защищать, Миша! Признай, наконец, что он в очередной раз повёл себя как последний негодяй, и его поступку нет оправдания.… Хоть бы он сгинул что ли насовсем, сразу бы неприятностей стало меньше, - уже совсем тихо произнесла она.
– Да что ты говоришь, Лиза? – уставился на неё Репнин непонимающим взглядом, - Мыслимое ли дело такое желать?
– Скажешь, я не права? Одним своим присутствием он приносил сплошные несчастья: из-за него ты едва не лишился жизни, ввязавшись в дуэль с наследником, потом он прятал Калиновскую, за которой гонялась половина жандармского корпуса, и мы все вместе с ним тоже её прятали, рискуя своим благополучием. Теперь он исчез в неизвестном направлении, наверняка ввязавшись в очередную грязную историю, и ты опять готов бежать за ним и спасать его. Сколько это ещё будет продолжаться? Сколько бед мы должны вынести из-за него? Да он бессердечный бесчувственный эгоист, которому доставляет удовольствие играть чужими жизнями. И он всегда таким был и навсегда таким останется!
– Странно, - проговорил Михаил, - Раньше тебе это нравилось, ты за него даже замуж собиралась… - и тут же осёкся, поняв, что сболтнул лишнего.
Лиза изменилась в лице и вскинула на него взгляд, полный затаённой боли и недоумения, от которого Репнину захотелось вырвать себе язык.
– Зачем ты так, Миша? – спросила она чужим голосом, - Тебе прекрасно известно, что я уже тысячу раз пожалела об этом.
– Прости, прости дурака, - торопливо заговорил князь, сжимая её руки в своих, - Я глупость сказал. Просто я не понимаю, откуда в тебе такая лютая ненависть к Владимиру.
– Я устала от того, что он вечно стоит между нами, - тихо ответила Лиза, - Ты же за ним полезешь в огонь и в воду, я знаю. И очень боюсь, что по его милости ты снова будешь рисковать жизнью.
– Лизонька, - Михаил обнял жену за плечи, - Он мой друг и я не могу его предать. Пойми меня, пожалуйста.
– Я не могу это понять, но и сделать тоже ничего не могу. Ты всё равно как обычно побежишь его спасать.
Репнин промолчал: Лиза была права, и возразить на её доводы ему было нечего. Поэтому он просто решил перевести тему разговора и сообщить о предстоящей поездке.
– Я хотел сказать, что уезжаю завтра.
– Куда? – удивлённо спросила Лиза
– В Польшу, по поручению императора. Помнишь, я тебе рассказывал про заговор, мне нужно кое-что узнать по этому делу.
– Это опасно?
– Не думаю, я вообще считаю это занятие бессмысленным, поэтому постараюсь управиться побыстрее.
– И как скоро ты вернёшься?
– Не знаю, может, неделю там побуду, потом ещё дорога.
– Я буду скучать, - грустно ответила Лиза и прильнула к мужу, обхватив за шею, - И Алёшенька тоже. Ты же знаешь, как он к тебе привык, капризничает, если ты долго не берёшь его на руки. Ты его уже избаловал, а что будет, когда он немного подрастёт.
– Наверное, избалую ещё больше, - Миша поцеловал жену в нос, - Не скучай, я ненадолго, ты и заметить не успеешь, как пролетит время в моё отсутствие.
– Мне без тебя один день как вечность, - полушёпотом ответила Лизавета, - Не хочу, чтобы ты уезжал.
– Ну ты как маленькая, Лиза, - уговаривал он её, - Мы ж ненадолго расстаемся. Я быстренько съезжу, выясню всё, что нужно Бенкендорфу, потом сразу же вернусь, получу от него наградную грамоту за преданную службу, и мы снова будем вместе.
– Надеюсь, так и случится, - княгиня заглянула ему в глаза, - Но всё равно не хочу тебя отпускать. У меня какое-то дурное предчувствие.
В её взгляде было столько волнения и беспокойства, что её необъяснимая тревога странным образом передалась Репнину.
– Да какое предчувствие, голубка моя, звёздочка моя ясная, - он покрыл поникшую головку жены поцелуями, - Всё будет хорошо, обещаю тебе. Ну не на войну же ты меня, в самом деле, провожаешь. Всего лишь пустяковая поездка. Не переживай, пожалуйста. Не будешь?
– Хорошо, не буду. Только возвращайся скорее.
Миша покрепче сжал жену в объятиях, гладил по золотистым волосам, целуя в висок, и шептал на ушко ласковые слова, чувствуя, как напряжённость постепенно уходит и она расслабляется в его руках, отчего ему самому тут же стало легче.

Анна сидела за туалетным столиком в спальне и меланхолично расчесывала длинные белокурые волосы. Сегодня утром она вновь встала рано, разбуженная непрошеными солнечными лучами и уже с полчаса смотрелась в зеркало, разглядывая своё отражение. Впервые за долгое время она заметила, какие явные перемены произошли в её облике – осунулась прежде свежая и белая кожа, потускнел некогда чистый ясный взгляд, под глазами легли тёмные круги, особенно чётко проступающие на фоне побледневшего лица. Но, обнаружив в зеркале блёклую измученную тень, весьма отдалённо напоминающую её прежнюю, Анна поняла, что ей стало почти всё равно, как она выглядит. Канули в Лету времена, когда она могла подолгу стоять перед шифоньером и, критически осматривая свой шикарный гардероб, выискивать то единственное и неповторимое платье, которое сегодня наденет, и не было больше ни сил ни желания приводить себя в порядок, подбирая брошки и бусы к изысканным одеяниям или мастеря затейливые причёски. Все эти приготовления окончательно потеряли для неё смысл, потому что теперь рядом не было Владимира. А, значит, ей не для кого было наряжаться и прихорашиваться, примерять дорогие серёжки и выбирать новый аромат парфюма, чтобы потом с замиранием в груди встречать со службы мужа и ждать, когда он, коснувшись губами точёной шейки, заметит, что сегодня она прекрасна как никогда и что такого запаха духов он не припомнит. Барон был удивительно чуток ко всем переменам, происходящим в супруге, будь то новое платье или крошечная заколка, от его взгляда не ускользала ни одна мелочь, и всякий раз он не забывал сказать жене, о том как сказочно она похорошела с того момента, когда он видел её последний раз. Более того Владимир сам с удовольствием выбирал для неё роскошные туалеты, которые обычно выписывал из-за границы, не жалуя русские ткани, утверждая, что для его прекрасной жены они слишком грубые и унылые. Открывая коробку с нарядом, сшитым по последней французской моде, Анна поражалась безупречному вкусу мужа – каждая купленная им вещь подходила ей идеально, безукоризненно сидела по фигуре, подчёркивала белизну нежной кожи и глубину выразительных глаз. И баронесса не уставала с изумлением спрашивать его, как же ему удаётся так точно определять подходящий ей цвет и ни разу не промахнуться с фасоном или размером. «Я слишком хорошо тебя знаю, чтобы ошибиться, - отвечал Владимир, развалившись на мягких подушках кровати, как арабский шейх и лениво наблюдая из-под полуприкрытых век за демонстрирующей очередную обновку женой, - Платье великолепно, хотя, признаться, мне больше по нраву, когда ты его снимаешь, а не одеваешь». «Володя, как не стыдно» - смущалась баронесса и тут же удирала за ширму, провожаемая его беззаботным заливистым смехом.
Щедрость барона была безграничной, также как и его готовность исполнять любой каприз супруги. Казалось, попроси она его достать с неба луну и он не задумываясь помчался бы выполнять её желание и без сомнения принёс бы требуемое, причём с таким видом как будто и не было в этом никакого подвига, словно это самое простое и обычное из всего, что он мог для неё сделать. Через несколько недель после свадьбы Владимир повёз жену путешествовать по Италии, и Анна пришла в восторг от блеска и богатства, правящего на родине Микеланджело и Рафаэля, непрестанно удивляясь изысканности и утонченности, с которой был выполнен каждый дом, каждая скульптура или фонтан на площади, что казалось, сама Венера благословила мастеров, творящих в этой удивительной стране. Совершенно счастливые они гуляли по улицам Рима, время от времени заглядывая в многочисленные лавочки, торгующие разной прелестной ерундой, и стоило баронессе остановить любопытствующий взгляд на какой-нибудь занятной вещице, будь то фарфоровая вазочка с пасторальным сюжетом или лёгкий муслиновый шарфик, как Владимир, тут же не спрашивая о цене, покупал для жены понравившуюся ей безделушку, с лукавой полуулыбкой наблюдая за её искренней радостью ребёнка, получившего заветную игрушку. «Мы так скоро разоримся, Володя», - увещевала его Анна, принимая очередной романтический подарок. «Ну и пусть, - весело отвечал барон, целуя её маленькую ручку, - Самое главное богатство у меня уже есть, а без всего остального я легко обойдусь».
Коллекция же драгоценностей, подаренных мужем по случаю различных памятных для них двоих событий и преподнесённых просто так без всякого повода была настолько богатой, что могла пробудить зависть у самой заядлой придворной модницы. На каждый приём или бал Анна позволяла себе надеть новое колечко или серёжки, идеально подобранные к дорогому вечернему туалету, невольно вызывая восторженные возгласы присутствующих на празднестве дам, чьи мужья не могли похвастаться такой воистину королевской щедростью. И лишь одно украшение Анна всегда носила не снимая – тонкий золотой браслет, инкрустированный драгоценными камнями, подаренный Владимиром на следующий день после свадьбы.
Свадьба… Анна грустно улыбнулась при мысли об этом дне, каждая минута которого навсегда останется в её памяти как самое светлое и радостное из всего, что произошло с ней в жизни. Она помнила каждую мелочь, каждую деталь, каждое слово, сказанное кем-то из гостей так ярко и красочно, словно всё это было ещё вчера. Помнила, как утром примеряла роскошное подвенечное платье, под вздохи и причитания умиляющейся Варвары, как вошла в церковь счастливая и сияющая, помнила, каким влюблённым и восторженным взглядом встречал её Владимир, поражённый её ослепительной красотой. А ещё довольных Мишу и Лизу, которые даже во время венчания резвились и смеялись как дети, и казалось, никак не могли дождаться окончания таинства, а на праздничном торжестве и вовсе позабыли обо всём на свете, занявшись исключительно друг другом. Барон, напротив, был сдержан и серьёзен, вежливо принимал поздравления родных и друзей, лишь изредка одаривая жену лёгкой тёплой улыбкой. Вечер близился к концу и, провожая уезжающих один за другим гостей, Анна чувствовала, как внутри неё медленно просыпается волнение, будто стайка бабочек поселилась где-то в районе живота и щекочет её своими прозрачными тонкими крылышками. Предстоящая ночь будоражила воображение, немного пугала неизвестностью новых ощущений, но в то же время Анна изнемогала от любопытства, что за незнакомое блаженство прячется за дверью супружеской спальни, о котором смущённо перешёптываются в кулуарах и с лукавой загадочностью описывают во французских романах. Когда они, наконец, остались одни в мгновенно опустевшей гостиной, Владимир подошёл к ней и немного несмело обнял за плечи. «Устала?» - бархатным шепотом спросил он, глядя на неё сверху вниз. Анна улыбнулась и покачала головой, а он погладил её по волосам, потом легко поднял на руки и бережно понёс вверх по лестнице. Анна доверчиво прильнула к нему и обхватила за шею, коснулась щекой жесткого ворота мундира, с наслаждением вдыхая родной запах дорогого одеколона с еле заметной примесью бренди и горького английского табака. Спальня встретила их прохладным полумраком, зажжённые свечи источали аромат плавящегося воска, освещая комнату мягким золотистым светом и делая похожей на таинственную заколдованную страну из волшебной сказки. Владимир аккуратно спустил жену на пол и посмотрел ей в глаза, и Анне показалось, что в его взгляде промелькнули всполохи испуга и неуверенности и, слушая его напряжённое свистящее дыхание, она вдруг поняла, что он волнуется не меньше её. Опытный любовник, некогда разбивший немало девических сердец, сейчас стоял перед ней растерянный как мальчишка, нерешительный в своих робких и осторожных ласках. Эта мысль так позабавила и в то же время успокоила Анну, что она сама потянулась к нему, расстегнула несколько пуговиц на белоснежном мундире и крепко-крепко прижалась к мужу, сцепив пальцы у него за спиной. Владимир тут же положил руки ей на талию, и они так и простояли некоторое время в объятиях друг друга, не говоря ни слова, наслаждаясь тишиной и покоем, словно привыкая к новым ощущениям, питая друг друга бескрайней любовью, молча слушая, как в унисон бьются сердца, расставаясь с прошлым и навсегда прогоняя старые обиды и тревоги. Теперь они оба явно осознали, что находятся на пороге новой жизни, в которой больше нет места боли и разочарованиям, а на смену отчаяниям и унижениям, наконец, придёт долгожданное счастье. Через несколько минут, показавшихся вечностью, Владимир, первым выйдя из райского полусна, быстро скинул мундир и наклонился к жене, высвобождая шпильки из пышных волос, которые тут же каскадом спустились на плечи, потом приподнял её лицо за подбородок и принялся осыпать поцелуями. Анна прикрыла глаза, растворяясь в невесомой нежности, подаваясь ему навстречу, чувствуя, как от его прикосновений по всему телу разливается блаженное тепло. Его поцелуи сперва лёгкие и несмелые, как дуновение весеннего ветерка, постепенно становились всё горячее и требовательнее, будто бы он сначала боялся её спугнуть, приучал себя к мысли, что она не чарующий обманчивый сон, и что она никуда не исчезнет, не оставит его один на один с несбыточными грёзами, столько раз жестоко терзавшими воображение. «Володенька, - чуть слышно проговорила Анна, впервые назвав его этим добрым и ласковым именем, отчего у него внутри разом всё замерло, - Я не верю своему счастью». «Я тоже», - хриплым шёпотом ответил Владимир, сильнее прижимая её к себе и уже не стесняясь целовать жарко и самозабвенно, спускаясь к шее, хрупким ключицам, плечам, едва прикрытым воздушным кружевом платья.
Анна вздохнула, ощутив, как его руки медленно развязывают шнуровку корсета, и запустила пальцы ему в волосы, перебирая мягкие пряди, готовая с головой окунуться в сладкое марево его любви, как вдруг почувствовала, что он перестал её целовать и убрал руки с талии. Анна приоткрыла глаза и непонимающе посмотрела на мужа. «Сейчас, - с виноватой улыбкой произнёс Владимир, - Я только потушу свет». «Нет, - остановила она его, сама пугаясь своей дерзости, и надеясь, что в полумраке он не заметит, как щёки заливает стыдливый румянец, - Я хочу так. Ведь мы можем… мы же муж и жена, верно?»
Проснувшись утром Анна первым делом обернулась на соседнюю подушку с намерением разбудить любимого поцелуями, но не обнаружила его рядом и растерянно села на постели, с недоумением оглядываясь по сторонам. Ещё толком не понимая, что происходит, она по-детски потёрла глаза кулачками и собиралась вставать, но тут двери спальни открылась, и Владимир появился на пороге, уже полностью одетый, держа в руках какую-то маленькую коробочку. «Доброе утро, - негромко произнёс он, - Ты проснулась?». «Да, и чуть не подумала, что мне всё это приснилось, - тоном капризной супруги ответила Анна, протягивая к нему руки, - Ты почему меня бросил?». «Прости, - Владимир присел на кровать, беря её ладони в свои и поочередно целуя каждый пальчик, - Я выходил всего на минутку. Хотел принести для тебя кое-что». Анна с любопытством посмотрела на него: похоже он немного нервничал, точь-в-точь как в тот день, когда делал ей предложение. Владимир положил на подушку принесённую коробочку, открыл её и извлек на свет изящный браслет жёлтого золота, густо расписанный причудливыми узорами из драгоценных камней. Ничего подобного Анна в жизни не видела: «Какой красивый, - пробормотала она, заворожено разглядывая украшение, - Это мне?». «Угу, - кивнул головой барон, - Ты помнишь, когда-то давно я ездил в Индию? Вот там однажды я видел свадьбу местной знати, и на ней в торжественный момент церемонии жених одел невесте такой же браслет. Я спросил у своего проводника, что значит этот обряд, а он мне ответил: браслеты носят только замужние женщины, их одевают мужья как символ вечной любви и верности. Браслет становится как бы талисманом брака, жена должна носить его не снимая и тогда, чтобы не случилось в жизни супругов, какие невзгоды бы их не преследовали, они никогда не расстанутся и будут жить вместе до глубокой старости. Мне так понравилась эта история, что я купил подобный браслет и решил, что обязательно подарю его своей любимой в день свадьбы. Правда вчера так и не успел, - Владимир застегнул замочек браслета на правой руке жены и нежно поцеловал тонкое запястье, - Я понимаю, это всего лишь языческая безделица, недостойная христианина, но всё же… - он не договорил и слега усмехнулся, - Не захочешь носить, сними». «Нет, нет! – воскликнула Анна, смотря на Корфа восторженным взглядом, - После твоего рассказа я ни за что его не сниму. Это очень неожиданно и трогательно. И какой он необычный, - она провела пальцами по резному орнаменту, - Я прежде не видела таких цветов». «Это цветы дерева ашока, - пояснил Владимир, - У индусов оно традиционно считается символом супружеской верности, - барон опустил глаза, - Я, наверное, кажусь тебе сентиментальным дураком, да?». «Любимый мой, - Анна погладила его по волосам, - Ты только что сделал самый замечательный подарок в моей жизни. А скажи, - неожиданно поинтересовалась она, наблюдая, как алые рубины играют в лучах утреннего солнца, - Когда ты покупал этот браслет, ты уже думал обо мне?» Владимир вновь посмотрел на неё, во взгляде читалась какая-то тихая грусть. «Не знаю, - пожал плечами он, - Хотя нет, знаю. Конечно думал, но тогда гнал эти мысли от себя, прятал их в самый дальний уголок своего сердца. А втайне продолжал надеяться, что когда-нибудь смогу подарить его тебе». «И поэтому хранил так долго?» «Да, наверное. Я берёг его для тебя». Анна почувствовала, как слёзы выступают на глазах, она кинулась мужу на шею и прижалась щекой к плечу. «Я так счастлива, - прошептала она, - Спасибо тебе, Володенька». «Это только начало, - руки барона скользнули по спине жены, и даже сквозь ткань шёлковой сорочки Анна ощутила плавящий жар его ладоней, - Каждый следующий день будет ещё лучше, обещаю. Я сделаю тебя самой счастливой женщиной на свете». «Я уже, уже самая счастливая» - еле слышно прошептала Анна, без остатка растворяясь в его объятиях…
Голос вошедшей в спальню горничной вернул её в реальность:
– Барыня, там князь Репнин пожаловали. Просить?
– Миша? – встрепенулась баронесса, тут же стряхнув удушливую пелену воспоминаний - Конечно, проси, я сейчас спущусь.
Известей от князя Анна ждала ещё вчера, надеясь, что за время прошедшее с их утренней поездки в трактир ему удалось разузнать что-нибудь новое. Но Репнин так и не появился и не дал о себе ничего знать, и потому баронесса весь вчерашний вечер провела как на иголках. Быстро заколов распущенные волосы в простой пучок, Анна вскочила с места и почти бегом спустилась по лестнице вниз, где её уже ждал прохаживающийся по гостиной Михаил. Краем глаза она заметила, что сегодня он почему-то был в штатском, вместо привычного тёмно-зелёного мундира из-под не застёгнутого пальто выглядывал строгий серый сюртук.
– Доброе утро, Анна, - Мишель поцеловал руку баронессы, - Я вас не разбудил? Ранние визиты у нас с вами теперь в моде, - полушутя произнёс он.
– Нет, что вы, я ждала вас. У вас есть новости?
– Не очень много, но кое-что всё же имеется. Вчера я был на почте и там мне подтвердили, что некий молодой человек, похожий на упомянутого в разговоре с трактирщиком поляка, действительно отправлял письмо для барона Корфа. Похоже, что в тот день в кабаке встреча у него была именно с Владимиром.
– А что это за человек?
– Пока не знаю, но мужики в трактире рассказали мне, что он довольно часто виделся с разными людьми, и это не было похоже на обычные застолья, которые случаются в подобных заведениях. Скорее, известный нам трактир был не чем иным, как условным местом встречи для обсуждения каких-то дел. Видимо, Владимира тоже что-то связывало с этим человеком. Но вот почему он тогда не явился на встречу, я объяснить не могу.
– Какие у него могут быть дела с незнакомым поляком в забытом Богом трактире на окраине города? – в отчаянии выговорила баронесса, - Я ничего не понимаю.
– Анна, я хотел сказать вам, что сегодня уезжаю в Польшу. Государь дал мне поручение, которое требует моего немедленного отъезда, не знаю, как долго я там пробуду, но постараюсь заодно что-нибудь узнать про Владимира. Вы можете мне сказать, в какой гостинице он останавливался?
Анна покачала головой:
– Нет, я не спрашивала его об этом. Я не могла знать, что это окажется таким важным.
– Хорошо, тогда попытайтесь ещё раз вспомнить про его поездку: каждую деталь, каждую фразу, в каком настроении был Владимир, всё это может нам помочь. Постарайтесь, прошу вас.
Баронесса задумалась, машинально потерев лоб рукой:
– Кажется, Владимир ездил в Варшаву, там он должен был встретиться с каким-то купцом и договориться с ним о продаже пеньки. Этого человек посоветовал наш управляющий, Дмитрий Степанович. Вообще-то это он должен был ехать, но Владимиру дали несколько свободных дней на службе и он решил отправиться туда сам. Всё складывалось очень хорошо, Владимир находился в прекрасном настроении, был уверен, что сможет заключить удачную сделку. Одним словом, ничего странного или подозрительного я тогда не заметила. Но из Польши Владимир вернулся совсем другим человеком, его словно подменили. Он стал очень рассеян, постоянно думал о чём-то своём, совсем меня не слышал, отвечал невпопад, как будто его что-то заботило, но все мои вопросы он оставлял без ответа. А потом и вовсе как с цепи сорвался – постоянно кричал на слуг, был всё время чем-то недоволен, словно мучился от собственного бессилия. Теперь я понимаю, его что-то терзало, но я не имею ни малейшего представления, что это может быть. А я ведь должна была ему помочь… Господи, оказывается, я ничего не знаю о своём муже! - с болью в голосе вымолвила Анна, закрывая лицо руками.
– Не вините себя, - покачал головой Михаил, - Владимир никому ни о чём не рассказал, значит, посчитал, что так будет лучше. Хотя, признаться, эта двойная жизнь, странные знакомые, таинственные встречи доверия не внушают.
– Вы полагаете, что ему грозит опасность?
– Я могу надеяться только на то, что он знает, что делает, в конце концов Владимир стреляная птица. Но я обещаю, я найду его, что бы мне это не стоило…
А теперь мне пора ехать, карета ждёт. До свидание, Анна.
– Да поможет вам Бог, Миша, - тихо ответила баронесса, закрывая за ним дверь.

Глава пятая

Императорский театр был переполнен до отказа. Новая постановка, привезенная труппой из знаменитой французской оперы, имела оглушительный успех. Волшебная музыка Доницетти вкупе с романтическим либретто Руайе способна была творить чудеса и растопить сердце любого своей трогательной историей о несчастной Леоноре и её возлюбленном Фердинанде, которым даже после прохождения приготовленных судьбой тягот и испытаний, так и не суждено было остаться вместе.
– Я говорила тебе, что опера чудесна, - делилась в антракте впечатлениями Лиза, обмахиваясь веером, - А какое красивое меццо-сопрано у Леоноры. Правду говорят, что Парижская опера сегодня затмит самые лучшие театры Европы.
– Баритон Альфонса тоже необычайно хорош, - негромко отозвалась Анна, - И такая грустная история. Ну почему все пьесы о любви должны иметь несчастливый конец?
Баронесса долгое время не выходившая в свет чувствовала себя немного неловко среди шумного зала театра. Отвыкшая от такого количества гостей, блеска и роскоши, она немного смущалась, но вместе с тем крутящийся водоворот событий, новые лица, мелькавшие перед ней, беззаботные разговоры захватывали в свою канитель, поглощая без остатка и позволяя всем беспокойным мыслям временно отойти на второй план.
– В этом их особая прелесть, в каждой истории любви должна быть печальная нота романтики. Представь, если бы мы всё время смотрели только комедии, то наверняка бы перестали относиться к такому великому чувству серьёзно… Ой, смотри, - вдруг прервала свои размышления Лизавета, - По-моему вон там, недалеко от ложи Александр Николаевич с супругой.
– Цесаревич? – настороженно переспросила Анна
– Да, и похоже он нас увидел и идёт сюда.
– О Боже, - прошептала баронесса, - Мне бы совсем не хотелось говорить с ним сейчас.
– Но почему, Аня? – удивилась княгиня, - Ведь Его высочество всегда был так добр к нам.
Анна не успела ничего ответить, потому что Александр и Мария уже практически добрались до кресел на балконе, где они с Лизаветой расположились.
– Здравствуйте, Анна, - цесаревич поцеловал руку баронессы, - Елизавета Петровна, - обернулся он к Репниной, повторив свой галантный жест, - Какая приятная и неожиданная встреча.
Те ответили почтительным реверансом, а когда с церемониалом приветствия было покончено, Александр предложил дамам присесть:
– Мы так давно с вами не виделись, - обратился наследник к баронессе, - Вы совсем перестали выходить в свет. Признаться, придворные балы без вашего чудесного голоса потеряли прежний шарм.
– Мне сейчас не очень хочется, простите, - потупила взор Анна, - Может быть позже. Я и в оперу не собиралась, но Лиза меня уговорила. Правда, я вовсе не жалею.
– Как вы находите постановку? – раздался нежный голосок Марии, - На мой вкус это настоящий шедевр.
– А по мне не хватает какой-то живости, - вскинул бровь Александр, - Слишком много слёз и сентенций. Я бы с большим удовольствием посмотрел что-нибудь военно-историческое или на худой конец водевиль. Но милые дамы выбирают иное, и нам мужчинам ничего не остается как подчиняться.
– Миша бы сказал тоже самое, - улыбнулась Лиза, - Когда я предложила ему послушать эту оперу, он пришёл в ужас и только и искал повод избежать поездку в театр.
– И у него нашёлся достойный повод, государственный долг, - торжественно заметил наследник, - Кстати, он уже доехал до Польши?
– Миша обещал написать, как доберется до места. Но пока никаких известий, я не получала.
Они обменялись ещё несколькими фразами, относительно спектакля, потом между Лизой и Марией завязалась оживлённая беседа о французской музыке и, воспользовавшись случаем, Александр решил поговорить с баронессой наедине.
– Ваше нынешнее состояние меня очень тревожит, - с грустью в голосе проговорил наследник, внимательно глядя ей в глаза, - Я боюсь представить, какую муку вы сейчас переживаете. Я бы очень хотел вам помочь, но не знаю чем. Организованные мной поиски не возымели действия, а я даже не могу предположить, что ещё можно сделать.
– Спасибо за заботу, Ваше высочество, - улыбнулась ему в ответ Анна, - Я очень ценю ваше участие и вашу помощь. Но, судя по всему, в этой истории мы все бессильны. Только Господь Бог знает, где сейчас мой муж и как скоро он вернется домой.
– Но нельзя же сидеть сложа руки. Должен быть какой-то выход, - горячо проговорил Александр, - Я тоже ужасно волнуюсь. Ведь Владимир мой друг и я места себе не нахожу всякий раз когда думаю о нём. Я не понимаю, каковы должны быть мотивы такого безрассудного поступка.
– Нам всем это трудно понять. Михаил Александрович обещал помочь, и что-нибудь разузнать о поездке Владимира в Польшу. Он полагает, что главная причина его исчезновения связана именно с ней.
– А что думаете вы?
– Я не знаю, я устала гадать, - вздохнула баронесса, - Мои надежды теперь только на Мишу.
– Князь всегда держит своё слово, - попытался ободрить Анну Александр, - К тому же мы с вами прекрасно знаем, какой он отменный сыщик. И если он захочет докопаться до правды, то непременно всё разузнает.
– Однако это ожидание так мучительно. Если бы время могло бежать чуть быстрее.
– Анна, я хочу, чтоб вы знали, - цесаревич бережно взял её руку в свою, - Вы всегда и во всём можете на меня рассчитывать. Как только вам что-нибудь понадобиться, пожалуйста, не стесняйтесь обратиться ко мне за помощью, и я сделаю всё от меня зависящее. Я очень рад, что судьба меня свела с вашим мужем, он позволил мне посмотреть на мир совсем с другой стороны, и я бесконечно ему благодарен. И вы не менее близкий мне человек и я бы очень хотел о вас позаботиться.
– Владимир тоже дорожил дружбой с вами. Думаю, ему было бы очень приятно слышать ваши такие тёплые слова участия. А теперь, простите меня, Ваше высочество. Я только что увидела одних своих хороших знакомых, и мне бы хотелось пойти с ними поздороваться.
– Разумеется, - Александр кивнул головой, - Я думаю, мы с вами ещё сегодня увидимся.
Анна действительно заметила в стороне, за колонной стоящих и мило беседующих трёх благородных дам. Они были жёнами офицеров, с которыми когда-то служил на Кавказе Владимир, с двумя из них княгиней Киреевой и графиней Щербаковой она была хорошо знакома и довольно часто проводила время за непринуждёнными разговорами во время светских приёмов. Третью хрупкую белокурую барышню, на вид чуть младше её самой она видела впервые. Баронесса приблизилась и уже собиралась поприветствовать подруг, как внезапно услышала обрывки происходящей между ними оживлённой беседы:
– Представьте, моя дорогая, это последняя новость, - щебетала княгиня, - Говорят, что барон Корф куда-то исчез, причём так неожиданно, будто сквозь землю провалился. И никто не знает, где он теперь. Держу пари, ему надоело коротать дни со своей недотрогой женой, и он сбежал от неё к какой-нибудь таинственной прелестнице.
– Да, у него всегда была горячая голова, а его сердца хватало на несколько женщин сразу, - вторила ей Щербакова, - Ни за что не поверю, что он вмиг отказался от прежней жизни, да ещё ради этой жеманной особы. Она же холодна как лёд, бедный Владимир, с тем же успехом можно было жениться на мраморной статуе.
– Но говорят, что они выглядели вполне счастливыми, - осторожно заметила белокурая барышня.
– Это она выглядела вполне счастливой, что мне очень даже понятно. Если бы вы видели, ma chere, сколько денег он на неё тратил. На каждом приёме она сверкала бриллиантами и дорогими шелками. Не удивлюсь, если на самом деле Владимир никуда не исчезал, а просто оказался в долговой яме. С такими аппетитами как у баронессы Корф и разориться недолго.
– А я слышала ещё более ужасную новость. Кажется, наша Annette только выдает себя за дворянку. Вроде бы раньше она была крепостной в доме Корфов, и молодой барон так в неё влюбился, что дал ей вольную и женился на ней. Вы можете себе такое представить?
Дамы звонко рассмеялись:
– О, нет, нет, я не за что в это не поверю, - пропела графиня, - Конечно Владимир всем известен своими безрассудными поступками, но чтобы жениться на крепостной нужно быть просто умалишённым!
Больше слушать Анна уже не смогла. Она отскочила в сторону, спрятавшись за колонну, и закрыла лицо руками. На глаза навернулись предательские слёзы, щёки и уши пылали от стыда и обиды. Услышанное было настолько отвратительным, что Анне показалось, будто в одну секунду ей перестало хватать воздуха, в груди всё сжалось, словно кто-то сдавил её железными тисками. Господи, за что ей такие мучения, почему все напасти сваливаются одна за другой, перемешиваясь в туго сплетенный клубок, который никак нельзя разорвать? Почему эти дамы, некогда претворявшиеся её подругами, с ней так поступили, зачем говорили за спиной такие горькие жестокие слова, какая радость им была злословить впустую, издеваясь над чужим горем? Быть может, в них говорила зависть чужому счастью, или простая женская ревность, что такой завидный жених как Владимир предпочёл не их, а Анну, но разве была во всём этом её вина?
Если бы барон был сейчас рядом, он бы смог её защитить, никому не позволив сказать дурного слова в её адрес. Или одной улыбкой заставил бы её забыть обо всём на свете, но сейчас она была одна, а горе обострило чувства и, слушая весь этот ужасный обидный вздор двуличных сплетниц, она думала, что её бедное сердце не выдержит последней капли и вот-вот разорвётся на части.
– Ты здесь, Аня, а я тебе ищу повсюду - услышала она рядом с собой далёкий, словно из другого мира голос Лизы, - Пойдём скорее, сейчас начнётся второе действие.
– Что? – она уставилась на Репнину невидящим взглядом, - Ты что-то сказала?
Княгиня встревожено посмотрела в лицо подруги, она заметила, как сильно та переменилась:
– Ты хорошо себя чувствуешь? – спросила Лиза, - Ты так побледнела, словно в обморок собираешься падать.
– Нет, нет, всё в порядке, - пролепетала баронесса, - Не беспокойся. Прости меня, пожалуйста, но мне нужно домой.
– Да, что с тобой? – спросила вконец сбитая с толку Лизавета, - Тебя кто-то обидел? Что произошло в эти несколько минут, которые мы не виделись?
– Я домой поеду, - повторяла как заклинание Анна, - А ты оставайся и дослушай оперу. И извинись за меня перед Александром Николаевичем.
– Какая опера, Анна? – воскликнула Лиза, - На тебе лица нет, объясни, что происходит. И никуда я тебя не отпущу в таком состоянии.
– Всё хорошо, я сама доберусь, - и, не дав Репниной больше вставить ни слова, опрометью кинулась прочь из зала.
– Аня… - растеряно крикнула ей вслед княгиня, - Какой кошмар, - она потерла виски, тряхнула головой, прогоняя смятение, - Что такое могло произойти?
Анна забралась в карету, и только оказавшись наедине со своим горем в тесном полутёмном пространстве экипажа, дала волю слезам. Глупая, наивная дурочка, - ругала она себя, понадеялась, что сможешь изменить прошлое, что когда-нибудь сумеешь войти в этот благородный мир, что обманешь его, заворожишь своей добротой и очарованием, что когда-нибудь тебя смогут оценить по достоинству не за происхождение и голубую кровь, а за твою душу и сердце. Какое жестокое разочарование, но разве не ждала ты его однажды, не боялась, что призраки прежних лет воскреснут и разрушат все мечты, которые с таким трудом удалось осуществить?
А ведь Владимир предупреждал её, предостерегал не доверять лживой приветливости света, не позволять ему диктовать свои условия, не принимать всё то, что происходит в модных салонах близко к сердцу, чтобы потом не страдать от обиды и несправедливости.
Этот разговор случился совсем скоро после их свадьбы, прошло не более пары-тройки месяцев, они тогда отправились погостить в Двугорском после недавнего переезда в Петербург. Пётр Михайлович устроил небольшой семейный приём, пригласив своих дочерей и их мужей, а также несколько близких знакомых из уездных дворян. Вечер обещал быть спокойным и тихим, если бы только в один прекрасный момент Долгорукому не захотелось вспомнить времена своей молодости и поговорить о падении нравов в нынешнем обществе по сравнению с прошлым. Стоящий рядом Владимир слушал его с неподдельным вниманием, периодически выражая самые разнообразные эмоции на лице, то иронически поднимая бровь или кривя красивые губы, то пряча насмешливую улыбку. Наконец, не выдержав нравоучительного тона тестя, он заговорил с заметной доли сарказма: «О да, вы как всегда бесконечно правы, уважаемый Пётр Михайлович. Пока я слушал вашу пламенную речь, я вдруг понял, что я до ужаса безнравственный человек. У меня было много женщин, я проиграл в карты кучу отцовских денег, у меня очень странные представления о чести, я всегда говорю то, что думаю, одним словом, хам, циник и грубиян, которому нет места в приличном обществе. Но самое ужасное, что не позволяет мне встать в ряд с благородным дворянством, так это то, что женившись, я не завёл себе крепостную любовницу, не сбежал с ней от законной супруги, не позволяю себе читать проповеди о том, о чём не имею ни малейшего представления. Но, о чудо, я чувствую себя абсолютно счастливым, а всё оттого, что я честен перед самим собою. Я люблю в открытую, я ненавижу в открытую, я свободен от этой проклятой морали и ничего не боюсь. И это так прекрасно, - Владимир улыбнулся и поднял бокал с шампанским, - Ваше здоровье, Петр Михайлович».
Долгорукий побледнел как мел, стоящие рядом знакомые переглянулись, а Корф пожал плечами и отошёл в сторону, Анне ничего не оставалось, как извиниться и отправиться за мужем. «Ну и что за спектакль ты тут устроил? - напустилась она на него, - Зачем тебе это понадобилось?» «А что я не так сказал? – мило улыбнулся Владимир, - И вообще давай поедем домой. А то на меня твои новоиспеченные родственники тоску наводят». Тогда Анна только обречённо махнула рукой.
«Ну почему ты такой, Володя? - спрашивала баронесса, когда они уже вернулись домой и сели пить чай в гостиной, - Неужели ты не мог сдержаться и не говорить Петру Михайловичу всех этих обидных слов?»
«Прости, не вытерпел, - Владимир по-хозяйски обнял жену за талию и привлек к себе поближе, - Я понимаю, он твой отец и мне нужно быть с ним любезным, но у меня на самом деле нет сил выносить его сентенции. Всякий раз, когда он пускается в нравоучительные разговоры о чести и достоинстве, мой язык перестает меня слушаться, и я плету Бог знает что».
«Я не требую от тебя уважения к моему отцу, ты волен сам решать, как к нему относиться, но можно быть хоть немного более чутким и не выставлять его, да и нас тоже в таком не благовидном свете. Что теперь о нас подумают?»
«А тебе не всё равно, что будут думать несколько пустоголовых сплетников нашего уезда? – совершенно искренне удивился Владимир, - По мне так пусть хоть подавятся своей болтовней, какое мне до них дело?».
«Как ты можешь так говорить, ведь они наши друзья», - укоризненно заметила Анна, подняв на него лучистые серые глаза. Барон рассмеялся:
«Друзья? Боже правый, какие они нам друзья? Не знаю, как у тебя, а у меня есть только один друг, мнение которого меня интересует».
Корф поставил на стол пустую чашку и внимательно посмотрел на жену:
«До чего же ты у меня всё-таки наивная, если и вправду считаешь, что эти люди относятся к тебе искренне. Поверь мне, Анечка, они все фальшивы как тряпичные куклы, и их улыбка или одобрение стоят не больше ломаного гроша. Бесполезно ждать сочувствия и уважения от тех, кто постоянно носит маски, не открывая лица, а лишь меняя их по случаю нового повода. Держу пари, что каждая вторая из твоих, так называемых подруг, отвернётся от тебя, если узнает, что ты когда-то была крепостной. Происхождение и статус в обществе может сыграть злую шутку даже с самым лучшим из людей».
Его спокойный и уверенный голос, которым он говорил о таких значимых для неё вещах, смутил Анну, и она отвернулась, обиженно поджав губы:
«Если ты хотел меня сейчас задеть, то тебе это удалось, - баронесса сделала попытку выбраться из кольца его рук, - Так деликатно обозвать меня дурочкой, да ещё недостойного происхождения надо было постараться».
«И в мыслях не было называть тебя дурочкой, - Владимир лишь крепче обнял супругу и запечатлел поцелуй за ушком, отчего она тут же успокоилась и перестала вырываться, - Я просто не хочу, чтобы ты питала иллюзий насчёт тех, кто нас окружает. В людях больно разочаровываться, особенно когда им доверяешь и имеешь неосторожность надеяться на взаимность. Но вместо этого получаешь нож в спину, а повод может оказаться куда ничтожнее, чем незнатное происхождение».
Анна в задумчивости погладила мужа по руке, обвивавшей её талию, потом прижалась затылком к его плечу, слегка запрокинув голову, так чтобы видеть его глаза и спросила:
«А ты? Разве для тебя такой, как ты выразился, ничтожный повод никогда не имел значения?». Владимир еле заметно нахмурился, видно было, что вопрос жены неприятно кольнул его:
«Я тоже раньше был болен этими предрассудками, - ответил он, после секундной паузы, - Не хочу оправдываться, но трудно оставаться в стороне, если тебе с детства твердят о том, что мерилом человеческого достоинства служит табель о рангах. Однако мне хватило сил справиться. Я ненавижу ложь и лицемерие и всегда говорю то, что думаю, поэтому если меня раздражает, когда человек рассуждает о чести, пряча от жены крепостную любовницу, я так ему об этом и скажу».
Анна открыла было рот, чтобы возразить, но он её тут же перебил не дав вымолвить ни слова: «Да, моя дорогая, именно так. И знаешь, почему эти почтенные господа друзья твоего отца так обомлели от того, что я сказал? Потому что у всех них есть точно такая же любовница. Но никому не хватит духу в этом признаться, ибо иметь адюльтеры на стороне с холопками - атрибут едва ли не каждого уважающего себя дворянина, и никто не посмеет его им попрекнуть, но зато попробуй он найти в себе мужество жениться на предмете своей тайной страсти, как у него перед носом закроются все двери. Стоит ли принимать законы такого общества, где нет права любить открыто, не боясь кривотолков и пересудов?»
«И что же теперь? Никому не доверять и жить изгоем? Может, ты хочешь, чтобы я заперлась у себя в комнате и целыми днями смотрела только на одного тебя?»
Барон улыбнулся краешком губ:
«Хм, неплохая мысль, - шутливо произнёс он, - Но я не такой деспот, как ты можешь подумать, и не собираюсь сажать молодую красивую жену под замок. Просто не идеализируй своих многочисленных новых знакомых и не суди их по себе. Они далеко не все так чисты и непорочны как ты, мой ангел».
«Значит, по-твоему я совершенно не разбираюсь в людях? – Анна даже обиделась от такого менторского тона, ей совсем не нравилось, что он разговаривал с ней как с ребёнком, - И не умею отличать хорошее от дурного? Если ты не забыл, я собиралась стать актрисой и научилась прекрасно чувствовать ложь».
«Угу, и поэтому ты угодила в цепкие руки мадам де Воланж, - с лёгкой усмешкой поддакнул Корф, - А также в подвал к Андрею Платоновичу Забалуеву. А уж во что могла превратиться невинная репетиция с незабвенным господином Шишкиным, не подоспей я вовремя, вообще молчу».
«Я помню, ты тогда сказал, что меня нельзя выпускать из дому. Но это было давно, я изменилась и многое поняла. А ты по-прежнему относишься ко мне как к маленькой».
Владимир нежно погладил жену по виску, поправив выбившуюся прядь волос: «Наверное, это всё потому, что мне нравится о тебе заботиться, оберегать и баловать. Не слушай меня, я иногда бываю ужасно скучным, просто верь мне, ладно? Ты же не будешь отрицать, что я знаю жизнь светского общества лучше тебя. И с разных сторон» - добавил он последнюю фразу чуть тише. «Я верю тебе, - Анна теснее прижалась к мужу, - И люблю, очень люблю».
От её слов лицо Владимира тут же расплылось в довольной улыбке мартовского кота, а на щеках заиграли озорные ямочки:
«Вот как? – весело спросил он, но уж через секунду принял скорбный вид и проговорил самым жалобным тоном, на который был только способен: «Однако ж, баронесса, мне с трудом в это верится. Последние полчаса мы только и делаем, что спорим о всяких глупостях, и вы в своём запале совсем позабыли о том, что ваш муж очень нуждается в ласке и внимании. Поэтому вам придётся сильно постараться, чтобы я поверил в то, что вы меня на самом деле любите».
Анна заглянула в его смеющиеся глаза и тоже улыбнулась:
«И что же я должна сделать?» - таинственным шёпотом спросила она.
«А ты угадай».
«Я попробую», - баронесса потянулась к нему и нежно потёрлась носом о его шею.
«Мм, тепло», - отозвался Владимир и блаженно зажмурился, а Анна тем временем осторожно коснулась губами его щеки. «Ещё теплее», - удовлетворился барон, потом вдруг резко распахнул веки и не дожидаясь продолжения сам поцеловал жену в манящие алые губы.
«Анечка, моя любимая, - прошептал он через некоторое время, медленно отрываясь от неё и пристраивая белокурую головку супруги у себя на плече, - Ты не представляешь, как я счастлив, что ты у меня есть».
Анна вытерла платком ещё невысохшие слёзы, зашла в дом и опустилась без сил на диван в гостиной. Как же ты был прав, Володя! Никому в целом свете нет дела до её беды, до снедающего отчаяния и одиночества, а её горе, в одну секунду перевернувшее прежнюю жизнь, стало лишь поводом для насмешливых сплетен. Всё решено - никогда и ни за что она больше не вернётся в этот парадный сверкающий и влекущий, но удивительно равнодушный мир, куда таким, как она путь заказан. Где смех и слёзы наигранны, а за милой приветливой улыбкой прячется кривой оскал. Где нет грани между притворством и истинными чувствами, и только такая наивная простушка как она могла принять столь очевидную фальшь за чистую монету. И пускай, пускай так и будет, ей не жаль расставаться с этим искусственным блеском, потому что её место здесь, дома, рядом с теми, кто её любит. Рядом с доброй Варварой и верной Дашей, рядом с настоящими друзьями, которые никогда не предадут, рядом с Владимиром – навсегда, с ним одним. Таким родным и знакомым и разным и непредсказуемым одновременно, но самым нужным, самым любимым, и будь у неё десять жизней, она, не задумываясь прожила бы их все только ради него.
Анна перевернула на запястье рубиновый браслет – тот самый, который должен был стать талисманом их любви, которой сохранит их счастье во что бы то не стало, ведь Владимир обещал, а значит так и будет, потому что он никогда ей не лгал. Она прижалась к украшению щекой и прошептала: «Я дождусь тебя, обязательно дождусь, и мы всем назло будем самыми счастливыми».

Миша приехал на границу с Польшей, когда начинало темнеть. Кратко представился одному из служащих и попросил проводить его к начальнику заставы, усатому поляку, расположившемуся в одной из комнат большого бревенчатого здания, служившего помимо своего прямого назначения проходного пункта ещё и постоялым двором.
– Рады видеть господ из столицы, добро пожаловать, - приветствовал он вошедшего в кабинет Михаила, - Желаете проехать?
– Желаю, - князь положил перед ним свои документы, - Но не так скоро. У меня к вам лично есть дело государственной важности.
Поляк поднял на него глаза и прищурился:
– Простите, господин, - он глянул в паспорт, - Репнин. А на каком основании, собственно? Вы что из…, - и он испуганно возвёл глаза к небу, недвусмысленно указывая на известное всей империи ведомство, название которого не рекомендовалось упоминать всуе.
– Ну будем считать, что так, - ответил Миша, усмехнувшись про себя произведенному эффекту, - Я по поручению господина Бенкендорфа, надеюсь, слышали о таком?
– Шутить изволите, - пошевелил усами поляк, - Вижу, и вправду разговор вы ко мне имеете большой важности. Чем могу быть полезен? Или, может, устали с дороги, прежде вина не угодно ли?
– Из той бутылки, что вы спрятали под стол, когда я зашёл? – иронично поинтересовался Мишель, - Нет, благодарю. В отличие от вас я на службе не пью.
Начальник заставы слегка побледнел
– Виноват, Ваша светлость, но сами ж понимаете, день трудовой тяжёлый, а так я и не капли в рот не беру.
– Видимо настолько тяжёлый, что по его окончании вы не в состоянии отличить настоящий паспорт от подделки, - Михаил указал глазами на всё ещё лежащий на столе документ, - Там печать фальшивая.
И в подтверждении своих слов достал из кармана платок, сунул его кончик в рот, а потом быстро стёр с бумаги отметку государственной власти. Поляк уставился на него непонимающим взглядом – происходящее ему решительно не нравилось. Только что он замечательно проводил время, погрузившись в приятные безмятежные думы, запивая удовольствие отменным французским вином. И вдруг откуда-то свалился как снег на голову этот офицер из известного ведомства, так внезапно поймавший его на небрежности и ненадлежащем исполнении служебных обязанностей. Трудно было представить себе более неприятного развития событий:
– Ваша светлость, ведь я проверить-то не успел, а уж после того как вы представились ведомством господина Бенкендорфа, у меня и мысли такой не возникло.
– А если бы я вам папой римским представился, вы бы мне тоже поверили? - Мишель расстегнул пуговицы пальто и присел напротив, - Я правильно понимаю, что с таким бдительным начальником, границу может пересечь всякий желающий, предъявивший подобную филькину грамоту?
– Ваша светлость, каюсь, не доглядел, - поляк молитвенно сложил руки на груди, - Но это редкость у нас, голову на отсечение даю.
– И напрасно, так и без головы недолго остаться, - заметил Репнин, - А известно ли вам, что несколько месяцев назад в августе этого года границу точно так же легко пересек государственный преступник, хранящий при себе очень важные документы? Вот если бы вы на посту не спали и не пили, то смогли бы его задержать.
Поляк вздохнул и обреченно покачал головой:
– Так вот оно что за дело. Были уже ваши люди здесь, выясняли, что да как… Может, всё же хоть кофе отведаете? Разговор-то не из приятных.
– Ну что ж, не откажусь.
– Вот что я вам скажу, сударь, - поляк поставил перед Мишей поднос с двумя чашками дымящегося кофе, - Я понимаю, на мою заставу проще всего всё свалить, мол, прохлопали, не заметили. Только скажу я вам по совести – какая у нас граница? Чай, в одном государстве живём, ну поставили столбики, да будку с часовым. Посмотрит он документы, да отпустит. Наше-то дело маленькое.
– А досмотр, обыск?
– Не имеем права без особого распоряжения. Вот, кабы было всё как на прусской границе, там и таможня и обыск, потому как контрабандистов-то нынче много развелось. А у нас по-простому: бумажкой махнул и свободен.
– А что, липовые паспорта от настоящих вы отличать не научились?
– Фальшивые паспорта ещё не самое худое, Ваша светлость. Вот когда документ настоящий, а человек под ним совсем другой проходит, тут вы не в жизнь не разгадаете.
– Это как? – удивился Мишель
– А проще простого. Берете паспорт того, с кем вы внешне схожи и проходите с ним. Ну посмотрим мы, рост ваш, цвет глаз сравним, только ведь всё это навскидку. Коли описание с бумагой совпадает – идите с Богом, а уж кто на самом деле по ней прошёл, так не в жизнь не догадаешься.
– И часто подобное случается?
– Мы несколько раз ловили таких молодчиков, но на деле их гораздо больше прошло. Которые попались в основном зеленые, в первый раз так сказать. А вот те, что вам нужны науку дурить полицию хорошо изучили. Пойти по подложному или чужому паспорту внутреннюю границу им раз плюнуть.
Михаил задумчиво постучал пальцами по столу:
– Я вас понял, впрочем, я не сильно удивлён, - он отхлебнул из чашки глоток ароматного кофе, - А, может, вспомните, не случалось ли чего подозрительного в тот период?
– Нет, сударь, всё как обычно. Единственное, что меня насторожило, как раз в конце августа, когда вся шумиха вокруг нужных вам заговорщиков поднялась, один из часовых сразу за шлагбаумом, что на российской стороне паспорт обнаружил. И интересное дело, был он не фальшивый, а самый что ни на есть подлинный с годной датой, хоть прям сейчас с ним на таможню.
– Так, может, потерял кто? – спросил Мишель.
– Вот я поначалу тоже так и подумал. И значения особого не придал, оставил у себя, решил, коли надо будет хозяину, сам заберет. А некоторое время спустя у нас с этим часовым, что документ обнаружил, разговор случился. Вот он и обмолвился, бумагу эту, дескать, в лесу нашел. Ну, по нужде отошел и в траве её и заприметил. От главной дороги недалеко, может, с десяток саженей. Мне тогда в голову мысль-то и закралась: странное дело, коли потеряли бы паспорт, так на колее бы и валялся, а тут в стороне. Как будто специально выкинули.
Репнин нахмурился:
– Вы полиции об этом сказали?
– Да не пришлось как-то. Жандармы-то к тому времени уже уехали, а в нашу управу без толку обращаться. Паспорт петербургским ведомством выдан, разбираться никто не будет.
– И чем вы здесь только занимаетесь, - покачал головой князь, - Документ сохранили?
– Так точно, Ваша светлость, поглядеть желаете?
– Очень желаю.
Начальник заставы поднялся с места и направился к внушительного вида секретеру, стоявшему в углу комнаты. Затем открыл один из ящиков и, порывшись немного, достал требуемый документ.
– Вот, сударь, смотрите, - победно улыбнулся он, показывая Репнину бумагу, - Сохранил в лучшем виде. Фамилия владельца странная какая-то, немецкая. Барон Владимир Иванович Корф.
При этих словах Миша подавился кофе и вскинул на собеседника полный неподдельного изумления взгляд:
– Что вы сказали? – приглушенным шепотом спросил он, откашлявшись от застрявшего в горле напитка, - Повторите.
Поляк равнодушно пожал плечами, не понимая, чем была вызвана такая странная реакция, и произнёс ещё раз, чеканя имя по слогам:
– Барон Владимир Иванович Корф. Я не пойму, что-то не так?
– Ну-ка дайте сюда, - Миша вскочил со стула и почти силой вырвал из рук ошеломленного мужчины паспорт и уставился в выведенные каллиграфическим почерком буквы, перечисляя в голове указанные сведенья: Владимир Иванович Корф, дата и год рождения, поручик, женат.… Никаких сомнений быть не могло. Документ принадлежал его лучшему другу Владимиру.
Репнин шумно выдохнул, потряс головой, приходя в себя от огорошивающей находки, потом сел обратно на место и, подняв на поляка глаза попросил тихо и серьёзно:
– А теперь рассказывайте мне всё, что вы знаете об этом документе. От начала и до конца. И не вздумайте утаить ни одной детали.

Глава шестая

Поляк продолжал смотреть на Михаила с неподдельным удивлением, он явно не ожидал такой метаморфозы в прежде спокойном и уверенном в себе Репнине. Князь за одну секунду изменился в лице и теперь смотрел на него горящими от нетерпения глазами, требуя незамедлительного ответа.
– Сударь, я ведь вам всё рассказал уже, - ответил поляк, - Мне многого неведомо. А, я прошу прощения за любопытство, чем вас так увлек этот паспорт?
– Человек, которому принадлежит документ, три месяца назад пропал, и до сих пор о нем нет никаких известий, - мрачно произнес Михаил, - Будьте любезны, вспомните день, когда был найден паспорт.
– Дату точно я вам не назову, только дело было в августе, через некоторое время после того, как уехали люди из вашего ведомства. Впрочем, я вам уже об этом говорил. Стало быть, и бумагу выбросили в то же время, - поляк покачал головой, - А я ведь, ваша светлость, недооценил значимость документика-то. Теперь мне всё как божий день ясно.
– И что же вам ясно?
– Ну как же, сударь, глядите, - начальник заставы выпрямился в кресле, очевидно радуясь пришедшей в голову идее, - Заговорщика ищут в Польше, за ним по пятам следуют жандармы, вот-вот схватят, а при нем документы, за хранение которых ему не сносить головы. Как ему через границу перейти? Под своим именем нельзя, обыщут и найдут бумаги, стало быть, надо под чужим. Вот он и взял паспорт этого барона, благо документ исправный, ни к одной букве не придерешься, а как от погони удрал, так и выкинул его. По времени всё сходится – разница между событиями дня три не более. Я хорошо помню, когда паспорт нашли, у нас на заставе шумиха вокруг преступников ещё не улеглась, только-только жандармы в столицу отбыли. Стало быть вот кого вам искать надобно – барона Корфа. А то, что пропал он, как вы говорите, видно не зря, есть от чего прятаться. Подсудное дело, сударь, это вам не шутки.
Мишель нахмурился:
– Глупости, - отрезал он, - Заговорщик мог пройти по поддельному паспорту, а не по чужому настоящему. Я имел удовольствие наблюдать, как внимательно вы читаете предъявляемые документы, труда пересечь границу при помощи фальшивки ему бы не составило. Кроме того, человек, которому принадлежит паспорт, верой и правдой служит царю и отечеству, он никогда не ввязался бы в заговор.
Поляк расплылся в ехидной улыбке:
– Простите сударь за дерзость, молоды вы ещё, жизни толком не знаете. Это сегодня он верой и правдой служит, а завтра государственный переворот замышляет. Много нынче в головах офицерских сумасбродных мыслей гуляет, гляди и до беды недалеко. Вы вспомните, те, что на Сенатскую площадь вышли тоже царю присягали, а теперь снег в Сибири разгребают.
– Нет, барон Корф не может иметь отношение к этому делу, - Михаил решительно покачал головой, - Я слишком хорошо его знаю, чтобы подозревать в подобной мерзости. Должно быть и другое объяснение.
– Вам виднее, сударь, только коли барон не причем, что ж он за паспортом не вернулся? Если бы потерял, так разве не пытался бы найти? А тут наоборот, словно специально брошенный, да так чтоб не отыскал никто. Эх, что ж я раньше не смекнул, - горестно вздохнул поляк, - Глядишь, услужил бы господам из ведомства, так может мне б награду какую выписали. Не каждый день государевы преступники границу переходят.
– Не обольщайтесь, - сурово прервал его фантазии Михаил, - Свою награду вы уже упустили, когда беспрепятственно позволили заговорщикам провести архив.
Он поднялся с места и направился к выходу:
– Я лошадей просил подготовить, сделали?
– Так точно, сударь, - начальник заставы тоже встал из-за стола и засеменил вслед за Репниным, - Только может у нас остановитесь, отдохнете, дорога из столицы всё ж неблизкая, устали наверное.
– Нет, у меня времени мало. До Рудавки далеко?
– Верст сорок будет. На ночь-то глядя не гоже ехать, может, всё же останетесь, а с утра в путь-дорогу отправитесь, со свежими силами.
– Где ближайший от границы постоялый двор? – спросил Миша, пропуская настойчивые уговоры поляка мимо ушей.
– Так в Рудавке и есть. «Злото дое» называется, он у нас единственный в округе. Доходное место, сударь – там и гостиница хорошая, и станция почтовая и кабак отменный. Говорят, у тамошнего хозяина даже прелестницы имеются, чтоб уставшего путника ублажить, - весело подмигнул поляк, - Одно плохо, далеко ехать.
– Ничего, не тревожьтесь, доеду, - Репнин подошел к карете и протянул начальнику заставы купюру, - За лошадей. Всего доброго.
– Счастливого пути, ваша светлость!
Повернув на дорогу, ведущую, в Рудавку, Михаил откинулся на сидении кареты и, прикрыв глаза, погрузился в невеселые думы. В кармане лежал случайно найденный паспорт Владимира, а из головы не выходили слова поляка, которые, несмотря на все попытки забыть их как вздорные и бессмысленные, упрямо наступали и рождали опасные подозрения. Репнин изо всех сил старался найти происходящему логическое объяснение, пытаясь уложить путающиеся мысли в один ряд и связать в последовательную цепочку. Получается, что Корф приехал на границу в то же самое время, что и Вейс, в этом уже не могло быть никаких сомнений. Если верить начальнику заставы, первым границу пересек поляк, скорее всего по поддельному паспорту, потому что под настоящим именем его бы заметили. Был ли архив при нем, или всё же, как утверждает Бенкендорф, его вёз отдельно некий сообщник, понять невозможно. Хотя, если принять во внимание, что Третье отделение только что отпустило его за неимением оснований для ареста, пройти в открытую было бы куда надежнее и подтвердило бы тем самым статус Вейса как честного гражданина. Значит, всё же нельзя совсем отказаться от мысли, что у него были мотивы пройти тайком, и документы он мог везти сам. Теперь осталось понять, паспорт Владимира, оказавшийся в столь странных условиях выброшенным на обочине дороге аккурат в то самое время, когда границу пересекал заговорщик – важная улика или просто совпадение. Больше всего Михаилу хотелось верить во второе и исключить даже маломальскую возможность участия друга в этом преступном деле. Но сказанные начальником заставы слова: «коли барон не причем, что ж он за паспортом не вернулся?» не давали покоя. Несмотря на всю их неприглядность, в них был резон. Кроме того Мишеля не отпускала мысль о несостоявшемся свидании Корфа с неизвестным поляком. Им ведь мог оказаться Вейс. Или ещё одно совпадение?
Миша вздохнул: везет Владимиру на поляков. То Калиновская, не к ночи будет помянута, то теперь какой-то ещё один неизвестный поляк, который мог втянуть его в неприятную историю.
Хорошо, - сказал Репнин сам себе, допустим Вейс, действительно, прошел по документу Владимира. Паспорт мог оказаться в руках заговорщика только двумя путями – либо его каким-то чудесным образом выкрали, либо Владимир отдал его добровольно. В первом случае барон наверняка известил бы об этом начальника заставы иначе он просто не смог бы пройти. Но никаких сообщений подобного рода на границу не приходило, значит, всё же второй вариант - Владимир знал, что его документом воспользовался другой человек и не препятствовал этому. Но тогда непонятно, как он прошел сам, без паспорта? И самое главное – зачем Корфу понадобилось покрывать Вейса? Версию, что барон по собственной воле решится принимать участие в заговоре, Репнин отмел сразу. Владимир последний человек, которого он станет подозревать в государственной измене. Его отец был героем войны с Наполеоном, он сам воевал на Кавказе, ни разу не уронив достоинства и не поправ честь мундира, долг перед отечеством для него никогда не был пустым звуком, и он скорее бы застрелился, чем примкнул к изменникам. Здесь было что-то другое: обман, шантаж, интриги… или всё же глупое совпадение и ответ нужно искать в другом месте. Миша устало потер глаза – бесполезно гадать, имея на вооружении только предположения и домыслы. Надо проверить виделись ли Корф и Вейс когда-то раньше, и только потом делать выводы.
Постоялый двор Рудавки встретил его ярким светом, бьющим из оконных стекол и лаем собак. Начальник заставы был прав – место оказалось оживленным и явно служило пристанищем для большинства проезжающих по дороге путникам. Михаил вышел из кареты и вдохнул свежий морозный воздух ясной декабрьской ночи. Долгая дорога в трясущейся на ухабах карете порядком его измотала, больше всего на свете сейчас хотелось лечь и хоть немного выспаться. Откуда-то из-за забора, окружавшего здание, выскочила большая лохматая дворняга и с громким лаем кинулась навстречу Репнину, а затем на крыльце дома появился и сам хозяин, вероятно потревоженный шумом снаружи.
– Добрый вечер, - поздоровался Мишель, рассеянно потрепав по загривку крутящуюся у ног собаку, - Мне нужна комната, дней на пять.
– Здравствуйте, здравствуйте, - улыбнулся ему в ответ хозяин, выговаривая слова с сильным польским акцентом, - Добро пожаловать. Проездом у нас?
– Проездом, - Репнин секунду помедлил с ответом, - Из Петербурга в Варшаву.
Поляк понимающе кивнул головой:
– Понимаю, сударь, у нас таких гостей много. Кто из Варшавы в Петербург, кто обратно – все у нас останавливаются. Проходите, прошу вас.
Михаил даже толком не стал разглядывать помещенье гостиницы, решив оставить это занятие на завтра. Пройдя к себе в номер, он не глядя бросил вещи на пол и с наслаждением растянулся на кровати, чувствуя как, волной накатившая усталость стала постепенно отступать, а затекшие мышцы расслабились. Заложив руки за голову, и разглядывая закопченный потолок комнаты Миша неторопливо обдумывал план предстоящих действий. По совету Бенкендорфа он решил не спешить и пару дней приглядеться к местной публике и лишь потом попытаться что-то разузнать о Вейсе и заодно о Владимире. Волей-неволей теперь получалось, что они как-то связаны между собой.
Сегодня же нужно было поскорее уснуть и набраться сил, и Михаил прикрыл глаза, надеясь тут же погрузиться в царство Морфея, но, несмотря на усталость, сон почему-то не шел. Ворочаясь на жесткой постели, заправленной грубыми казенными простынями, он поймал себя на мысли, что совсем отучился от спартанской жизни, и если раньше ему было практически всё равно где преклонить голову, то сейчас он мучился от отсутствия мягкой перины и чистого шелкового белья и светлой просторной спальни в родном особняке. Но, самое главное, он отвык спать один, и теперь ему ужасно не хватало Лизы, мирно дремлющей рядом.
Оказывается он уже не может не целовать перед сном её душистые волосы или раскрасневшуюся после их любви щеку, а потом долго смотреть, как она спокойно засыпает и слушать её тихое ровное дыханье. Или просыпаться от ноющей боли в затекшей ладони, потому что Лиза не признавала никаких подушек кроме его руки и даже во сне старалась быть к нему как можно ближе. И ему нужно как воздух, встав утром с постели заглянуть в детскую, чтобы увидеть, как Лиза кормит сына, склонившись над его белокурой ангельской головкой, а вернувшись вечером со службы, закружить в объятиях свою красавицу-жену, которая скажет, как сильно она по нему соскучилась и уткнется носом в воротник мундира. Всё это незаметно, но быстро и прочно стало неотъемлемой частью его жизни, простые кусочки повседневного быта, о которых прежде он никогда и не думал, а теперь именно они составляли его спокойствие и семейное счастье. Лизонька, Лизонька, всего несколько дней в разлуке, а уже так сильно тебя не хватает – твоей улыбки, ясных глаз и нежных рук от прикосновений которых по телу разливается сладостная дрожь. Мишель усмехнулся про себя, он-то думал, что романтичность и сентиментальность свойственны только юности и остались в прошлом, но, оказывается, с возрастом они никуда не исчезают, а лишь приобретают новые совсем другие очертания. Но как бы то ни было, заснуть всё же придется, завтра предстоит трудный день, и Михаил нехотя смежил веки, медленно погружаясь в сон.

Уже с полчаса Михаил в задумчивости потягивал вино из венецианского бокала, сидя за дальним столиком здешнего кабака. Прошло несколько дней с того момента как он приехал на постоялый двор Рудавки, знаменитый в округе «Злото дое» и упомянутый Бенкендорфом во время их последней встречи. Заведенье пользовалось невероятным успехом у заглядывающих на огонек постояльцев не только из-за того что являлось единственным пристанищем в окруженной непроходимыми лесами Рудавке, но и потому, что за весьма умеренную плату любой желающий мог заказать себе здесь сносный номер. Кроме того, тут можно было отведать недурно приготовленные местным поваром блюда, заботливо поданные улыбчивыми горничными, которые, по слухам, кроме всего прочего за пару монет оказывали и иного рода услуги для уставших с дороги путников. Что-то нового за время своего пребывания здесь Мише узнать не удалось: слишком много людей успело побывать в гостинице в последние три месяца, чтобы кто-то из прислуги мог вспомнить о возможном заговорщике-поляке или его тайном сообщнике. Хозяин заведенья на все осторожные и будто бы невзначай заданные вопросы Репнина отвечал с уклончивой вежливость, отчего у Миши стало невольно создаваться впечатление, что он знает гораздо больше чем говорит. Сейчас князь раздумывал над тем, есть ли у него еще шансы выведать что-нибудь интересное или можно со спокойно совестью возвращаться в Петербург и рассказать Бенкендорфу те скудные сведенья, которые он успел почерпнуть и вплотную заняться разгадкой тайны Владимира, которая в свете последних событий не давала ему покоя. В том, что Третье Отделение с поимкой государственных преступников прекрасно справиться и без него, он не сомневался, зато ежели всё же окажется что Корф каким-то образом связан с поляками будет лучше если он узнает об этом раньше шефа жандармов. Всё ещё пребывая в потоке неторопливых раздумий, Репнин вдруг почувствовал, как на его плечо опустилась тонкая женская рука. От неожиданности князь слегка вздрогнул и обернулся. Рядом с ним стояла одна из прислуживающих в трактире горничных – молоденькая сероглазая полячка, улыбающаяся и румяная как наливное яблочко.
– Не желает ли ещё вина, барин? – спросила служанка, кокетливо склоняя голову набок, - А то я смотрю, ваш бокал опустел, а вечер ещё только начинается.
– Не нужно, благодарю, - нехотя отозвался Репнин, а полячка лишь улыбнулась ещё шире и произнесла:
– Напрасно отказываетесь, вино у нашего хозяина отменное, в бургундских погребах выдержанное.
– Я сказал, не надо, иди, - повторил Мишель, стараясь поскорее избавиться от навязчивой горничной.
– Вы только скажите, барин. В нашем доме всё имеется – и вино, и жаркое, и забава чтобы ночь скрасить, - и полячка как будто случайно провела изящными пальчиками по довольно-таки откровенному вырезу на платье.
«Этого ещё не хватало» - с отвращением подумал князь и уже готов был в гораздо более жесткой манере отправить девушку предлагать свои услуги кому-нибудь другому, как вдруг в его голове промелькнула случайная мысль: а ведь горничная может ему помочь в расследовании. Она целые дни проводит в трактире, развлекая гостей, и вполне вероятно знает несколько больше остальных, ибо где как не в постели даже самые стойкие мужчины решаются раскрыть свои секреты. Особенно если речь идет о дорожной проститутке, которую видят первый и последний раз в жизни.
– Скрасить ночь, говоришь? – спросил он, стараясь придать голосу развязанность, - Может быть, может быть.
Затем окинул горничную оценивающим взглядом и ухмыльнулся:
– А ты весьма недурна. Ну что ж, пошли.
Служанка вновь стрельнула ясными очами, поправила волосы и, захватив со стола ей же принесенную бутылку с вином, проследовала вслед за Михаилом в его комнату. Стоило Мише прикрыть дверь номера, как полячка тут же опустилась на постель и начала проворно расшнуровывать завязки на платье, обнажая округлые белые плечи.
– Погоди, погоди, - остановил её Репнин, опешив от такой прыти, - Выпей со мной сначала.
И откупорив бутылку, князь наполнил два бокала вином.
– Тебя как звать-то, пани? – спросил он, протягивая ей фужер.
– Марией, - улыбнулась девушка и пригубила из своего бокала, - Как Мадонну.
Однако, парадокс, - подивился про себя Михаил, - проститутку зовут именем самой непорочной женщины на свете.
А вслух произнес:
– И сколько же стоят твои… услуги?
– О цене вы с хозяином столкуетесь. Господа мне подарки дарить любят – кто сережки, кто колечко. Много мне не надо.
– Так это тебя твой хозяин ко мне послал? – с подозрением спросил Репнин.
– Ну почему же послал? – снова улыбнулась красавица, - Просто велел узнать, не желаете ли вы чего. А я вам по нраву пришлась.
Полячка поднялась с кровати и, вальяжно приблизившись к Михаилу, положила руки ему на плечи:
– Так что ж, барин? К делу приступим или разговоры разговаривать будем?
– Подарки, значит, любишь, - проговорил Миша, аккуратно высвобождаясь из её объятий, - А хочешь я тебе серьги из настоящего золота куплю, в десять раз дороже тех, что ты носишь? Тебе все твои товарки чёрной завистью завидовать будут. А ты мне взамен помоги.
Мария пристально посмотрела ему в глаза:
– Странный ты какой-то, - произнесла она, - Что ж тебе нужно? Только смотри, я с причудами не люблю.
– На этот счёт можешь не беспокоиться, - заверил её Репнин, - Расскажи мне кое-что. Почему твой хозяин подослал тебя ко мне?
– Не знаю, - ответила полячка после некоторого молчанья, - Не нравишься ты ему. Ты вопросы какие-то задавал, а он этого больно не любит. Велел мне разузнать, что ты ищешь.
Ну вот, пожалуйста, - подумал Михаил, - не зря я ему не поверил. Значит, всё же есть, что скрывать.
– Имя Станислава Вейса тебе о чём-нибудь говорит? – в лоб спросил Репнин, решив больше не прятаться. Если девушка и осведомлена о происходящем, то явно не настолько, чтобы понимать всю его серьезность. Значит, скажет и так.
Полячка слегка вздрогнула:
– А кто же его не знает. Он на нашем постоялом дворе частый гость, только вот имени своего он никогда не называл. Я случайно услышала, когда они с хозяином разговаривали, Вейс этот в друзьях у него ходил.
– Когда он бывал у вас последний раз?
– Давно, месяца три прошло. Я тот приезд его никогда не забуду.
– Почему? – тут же насторожился Репнин.
– Так полицию за собой привел, они весь трактир с ног на голову подняли. Уж не знаю, что искали, да только вывернулся он как-то, жандармы с пустыми руками уехали.
– Вейс был один?
– Нет, с приятелем… Будь он неладен, - чуть тише выговорила полячка.
Михаил наклонился к девушке, ему показалось, что в глазах её отчетливо промелькнул то ли испуг, то ли затаенная боль:
– Ну? – нетерпеливо спросил князь, - Дальше-то что было? Не молчи, рассказывай. Или ты боишься чего? – догадался он.
– Нет, я не боюсь, - не сразу отозвалась полячка, - В общем сначала они весь вечер пили, гуляли, вино рекой лилось. Довольные были оба, словно сто лет не виделись. А потом уж когда захмелели, правда, Вейс-то почти трезвый был, а друг его на ногах не держался, мне хозяин велел гостя развлечь. Сказал, чтобы я его к себе проводила и спать уложила, я и пошла. Только он ни в какую, говорит, женат, а другие его не интересуют. Я и подумала тогда: надо же, лыка не вяжет, а о жене помнит, нечасто такого мужчину встретишь. Не вышло у меня ничего, тогда хозяин осерчал на меня страшно…две недели синяки не сходили.
Репнин поморщился от её признания, но допрос не прекратил:
– А потом?
– Вейс приятеля своего до комнат проводил, а через некоторое время полиция приехала. Больше я ничего не знаю.
– Опиши мне человека, с которым был Вейс, - потребовал Михаил: внутри него уже вовсю начали шевелиться неприятные подозрения.
– Твоего возраста, высокий, волосы темные, глаза серые, пронзительные. Красивый барин, с таким и в постель лечь не противно.
– А имени его ты случайно не узнала?
– Я не уверена, - наморщила лоб полячка, - Мне кажется, Вейс звал его Владимиром.
Михаил глубоко вздохнул – он уже почти готов был услышать эти слова, но до последнего продолжал верить, что ошибается. Однако имя, вылетевшее из уст проститутки, окончательно поставило крест на всех надеждах. Он присел на кровать и обхватил голову руками, сосредоточенно собирая осколки только что узнанных событий в единое целое и совсем позабыв о стоящей рядом полячке.
– Эй, ты чего? – удивленно окликнула его Мария.
– Ты ещё что-нибудь помнишь? – спросил Репнин, - Утром ты их видела? Куда они поехали?
– Не знаю, - покачала головой полячка, - Ни Вейса, ни его приятеля я с тех пор ни разу не встречала.
Мишель снова поднялся на ноги, прошелся взад-вперед по комнате, потом обернулся к девушке:
– Что я могу для тебя сделать? – спросил он, - Может, ты уехать хочешь?
– Да куда я поеду? – обреченно ответила та, - Везде одно и то же.
– Ладно, тогда возьми, здесь на дюжину золотых серег хватит, - Михаил протянул ей несколько ассигнаций, - Я скажу твоему хозяину, что остался тобой доволен.
– Заплати ему побольше, если можешь, - полячка спрятала деньги в корсет, - О тебе я что-нибудь совру.
– Хорошо, как скажешь, - согласился Репнин, - А теперь ступай.
Девушка усмехнулась:
– Что ж, прощай. Но если вдруг тебе всё же захочется скоротать ночные часы, позови меня. Я сумею доставить удовольствие.
Едва за полячкой закрылась дверь, Михаил уже в который раз обогнул комнату по периметру, не находя места от волнения, потом силой воли всё же заставил себя успокоиться и попытаться найти ответы на мучающие вопросы.
Владимир и Вейс знакомы, более того знакомы достаточно близко, раз Корф стал напиваться с ним в придорожном трактире, потому что пить со случайными собутыльниками было не в его правилах, особенно в последнее время, женитьба на Анне иначе расставила приоритеты в его жизни. Однако ж описанные полячкой события больше напоминали заговор против барона нежели дружескую попойку - вино, которое поляк подливал «приятелю», а сам не пил, нанятая для соблазнения проститутка. Вот только зачем, какова должна быть конечная цель этого спектакля, если бы его организаторам удалось всё же исполнить задуманное целиком? И вдруг князя осенило. Паспорт! Ну, конечно же, пока Корф находился в невменяемом состоянии Вейс беспрепятственно забрал у него документы, которые теперь лежат у Миши в кармане. Выходит, поляк хорошо знал Владимира, его слабость к выпивке и женщинам, ведь именно таким он был в юности – беззаботным гулякой и мотом, способным просадить целое состояние за одну ночь в первом попавшемся кабаке.
Правда, в одном Вейс просчитался: проститутки Владимира никогда не интересовали, он считал ниже собственного достоинства покупать любовь за деньги. Даже в пору кадетских забав, когда каждый из начинавших мужать воспитанников корпуса считал своим долгом периодически сбегать с занятий и наведываться в известные заведенья, обучаясь искусству соблазнения у опытных жриц любви, Корф откровенно брезговал такими развлечениями, утверждая, что падшая женщина помимо того, что хранит в себе прикосновения других мужчин, отталкивает своей развратностью и доступностью. Владимир не любил легких побед – в отношении с противоположным полом его больше всего прельщал долгий и оттого особенно сладостный период ухаживаний за объектом страсти, когда Корф мог в полной мере проявить свое природное обаяние и утонченную галантность. Он всегда нравился дамам и с юных лет умел поражать одним чуть насмешливым взглядом или очаровательной улыбкой; не тушевался даже рядом с самой неприступной и гордой красавицей, неизменно находя нужные слова, чтобы прелестница сама рано или поздно с восторгом падала в его объятия.
Миша так никогда не умел и потому втайне восхищался, а может, даже и слегка завидовал донжуанским умениям друга. Сам он не был влюбчив, как Владимир, потому к понравившейся девушке нерастраченные чувства всегда имели особый смысл, приобретали волнующий трепетный оттенок. В отличие от Корфа Миша не мог сразу же бросаться в бой, волнительный миг восхищения возлюбленной и робость перед таинственным, обворожительным идеалом превращали его в мечтательного романтика, наблюдающего за предметом обожания со стороны. Владимир порой посмеивался над идеалистическими грезами друга и говорил ему: «Смелее, Миш, это тебе не арифметика, оттого что дольше думаешь, задачка правильнее не решится».
Однажды, когда они еще учились в корпусе на последних курсах и только стали посещать модные кадетские балы, устраиваемые военными училищами Петербурга, на которые приглашались и хорошенькие воспитанницы пансионов для благородных девиц, Михаил познакомился с одной милой барышней, изящной и хрупкой как молоденькая осинка на ветру, сразу же пленившей его своей нежностью. После нескольких встреч красавица начала отвечать юному кадету взаимностью, подарив неповторимые минуты восторженной радости и вновь погрузив в романтические думы. Владимир, заметив преображение друга и сразу догадавшись о его причинах, как бы мимоходом заметил: «Торопись, Миша, ветреность второе имя таких чудесных барышень, не ровен час увлечется другим». Репнин не придал словам Корфа особого значения и продолжил грезить о новых встречах с красавицей, тем более что свидание обещало вот-вот состояться – близился очередной кадетский бал. Едва дождавшись знаменательного события, обещавшее подарить неземное блаженство, Миша как на крыльях прилетел на праздник и первым делом принялся искать глазами свою очаровательную возлюбленную, но к его великому разочарованию, красавицы нигде не было. Расстроенный Мишель вышел на террасу, вдохнуть свежего воздуха и внезапно увидел в беседке неподалеку знакомую точеную фигурку, а рядом с ней силуэт какого-то юноши. Тут же почувствовав прилив раздраженья и отчаянья, князь приблизился к парочке и к своему ужасу разглядел в незнакомце лучшего друга, непринужденно беседовавшего с прелестницей. Не желая верить в предательство, Репнин сначала полагал, что Владимир просто оказывает привычные знаки внимания, не таившие в себе ничего предосудительного, но вдруг Корф склонился к шейке уже порядком покрасневшей барышни, легко отодвинул завитые кудри и быстрым ловким движением сорвал поцелуй с её алых губок. Красавица зарделась еще больше и опустила голову, а Владимир продолжал с лукавой улыбкой что-то шептать ей на ушко. Не в силах наблюдать за происходящим, Миша слегка кашлянул, чтобы привлечь внимание забывшихся в блаженной неге голубков – больше всего на свете ему сейчас хотелось посмотреть в глаза лучшего друга и своей бывшей возлюбленной, так безбожно обманувших его за спиной. Девушка, заметив Репнина, скромно потупила глазки, а Корф резко вскочил на ноги и растерянно взглянул на друга, лихорадочно пытаясь придумать нужные для сложившейся ситуации слова. Миша грустно усмехнулся, пожелал парочке приятного вечера и, развернувшись, направился к выходу, испытывая прежде незнакомую щемящую боль в груди, порожденную душащим как змея предательством от человека, которого меньше всего мог в нем подозревать.
«Миша, подожди, Миша! - услышал он позади прерывающийся от волнения голос Владимира, - Послушай меня, пожалуйста, - Корф догнал его и схватил за руку, - Позволь мне всё объяснить».
«Пошел вон», - коротко отозвался Михаил, не остановившись и даже не взглянув на друга.
«Миш, ты что, обиделся? Перестань, ну не будем же мы, в самом деле, ссориться из-за женщины, это так пошло! К тому же я всё могу объяснить, только выслушай меня».
«Я тебе доверился, а ты меня предал, - тихо произнес Репнин, - Впрочем, чему я удивляюсь, для тебя люди – игрушки».
«Да ну нет же, всё было не так. Она сама стала оказывать мне знаки внимания, даже не вспомнив о тебе. Я просто решил проверить, как сильны её чувства к тебе, и, видишь, не ошибся – она никакой не идеал, а обычная пустоголовая кукла, которая не стоит твоих страданий. Я бы обязательно тебе обо всем рассказал, поверь мне, пожалуйста»
«То есть мне тебя еще и благодарить надо? - язвительно усмехнулся Мишель, - Спасибо брат, что б я без тебя делал?.. Руку убери!» - угрожающе процедил он сквозь зубы, высвобождая рукав мундира из его пальцев.
«Миш, ну прости, - взмолился Корф, - Я думал, так будет лучше. Хочешь, вызови меня на дуэль, хочешь, просто так убей, только давай не будем ссориться!»
«Дуэли это по твоей части, - огрызнулся Репнин, - Оставь меня в покое, - и добавил еле слышно, - Друга у тебя больше нет».
Последующие две недели они не разговаривали, демонстративно не замечая один другого. Владимир ходил мрачнее тучи, ругаясь со всеми подряд или проводя свободное время за беспорядочной стрельбой по мишеням. Михаил внешне выглядел как обычно спокойным и невозмутимым, не обращая внимания на то, как исходится от бессильной злости Корф. Внутри же него самого кипел ураган страстей – обида, боль предательства, раздражение и глухое разочарование от того, что, несмотря на все произошедшее, он нуждается в друге и ему уже нет никакого дела до легкомысленной красавицы, а ссора с Владимиром, напротив, тяжким камнем висит на сердце.
Как-то шел обычный урок фехтования, раньше Миша с Владимиром всегда занимались вдвоем, традиционно превращая обычные упражнения в удивительной красоты поединок, но после случая на балу Репнин отказывался фехтовать с Корфом, приводя в недоумение учителя, привыкшего видеть юношей всегда вместе. В этот раз все должно было получится также, но учитель, решив взять дело в свои руки и помирить двух упрямых мальчишек, запретил Репнину выбирать себе другого партнера. Ветеран войны двенадцатого года, умудренный житейским опытом, он по-отечески любил всех своих воспитанников, искренне переживал за них и вовсе не хотел, чтобы по непонятной причине они поставили крест на такой прежде крепкой и верной дружбе.
Владимир, услышав приказ учителя, только мрачно усмехнулся и посмотрел Мише в глаза. Наверное, он хотел прочесть в них хоть призрачный намек на прощение, но, столкнувшись с бездушным презрением, не выдержал и произнес с издевкой: «Такой хороший шанс со мной поквитаться, Репнин. Не упусти его». Михаил почувствовал, как кровь закипает в жилах и, выхватив шпагу, кинулся на Корфа, который уже ждал его, всё так же криво ухмыляясь. Ярость прибавила Мише сил, и он почти в беспамятстве принялся наносить удары, с наслаждением слушая звенящий стон стальных шпаг, бьющихся друг о друга. Он ничего не видел перед собой от гнева, застилавшего густой пеленой глаза, только колол почти наугад, вымещая на противнике всю скопившуюся обиду и горечь. В какой-то момент ему показалось, что рука Владимира ослабла, и он перестал сопротивляться, отражая удары лишь для вида, но Мишель уже не мог остановиться, всё бился и бился, так словно перед ним был целый вражеский полк. И только встревоженный голос учителя вывел его из осатанелого оцепенения.
«Репнин, ты что творишь? Убьешь же!» - кричал ему офицер. Михаил опустил руку и, тяжело дыша посмотрел на Корфа. Владимир стоял чуть согнувшись и обхватив ладонью плечо - из-под пальцев тоненькой струйкой стекала кровь. В порыве злости Миша даже не заметил, как задел его острием шпаги.
«Под трибунал захотели? – грозно спросил учитель, приблизившись к ним, - Вы что, с ума сошли?»
Ни один, ни второй ничего ему не ответил, они только стояли и молча смотрели в пол, стараясь не встречаться взглядом друг с другом.
«Так, а ну за мной, оба, - приказал офицер и, чтобы не привлекать внимания остальных кадетов, отвел их в сторону.
«Объясните мне, два лба упрямых, что у вас происходит? – кипятился учитель, - С малых лет вместе не разлей вода и вдруг на тебе! Корф, - он повернулся к Владимиру, - Хоть ты мне скажи».
«Это касается только меня и Михаила, - спокойно ответил молодой барон, - Мы сами как-нибудь разберемся».
«Не знаю, из-за чего вы повздорили, - продолжал офицер, - Но я уверен, что оно не стоит и десятой доли той дружбы, которая была между вами. Вы еще сами потом пожалеете, что не пошли друг другу навстречу. Прекращайте немедленно этот балаган и миритесь. Вы слышите меня?»
Репнин вытер ладонью выступившей после драки пот, потом отшвырнул шпагу и проговорил:
«Не ставьте нас больше вместе».
Его слова отразились скорбью в глазах Владимира, но лишь на секунду. В следующее мгновение Корф вновь принял надменное и невозмутимое выражение лица и, посмотрев на учителя, кивнул головой:
«Я согласен с Репниным».
Так прошла еще неделя - ни один из бывших товарищей не делал шага для примирения, хотя невооруженным взглядом было видно, как мучительно им было друг без друга. По корпусу поползли слухи, - новость о том, что два закадычных приятеля крепко поссорились, и легендарной дружбе Корфа с Репниным настал конец, облетела всех кадетов, от мала до велика. К ней относились по-разному, кто-то искренне сожалел о случившемся, кто-то не упускал случая позлорадствовать. У Владимира с Михаилом всегда было много завистников.
Однажды после очередных занятий, когда Владимир переодевался, погруженный в тоскливые мысли, и лениво застегивал пуговицы на форменной рубашке, он услышал неподалеку разговор трех кадетов, их с Мишей сокурсников. Отношения с ними у Корфа не сложились еще с детства и ни одна, ни другая сторона не упускала случая уколоть недруга при каждом удобном случае.
«А знаете из-за чего эти два орла поссорились? – насмешливо говорил один, - Из-за юбки. Корф у Репнина девицу из-под носа увел, а тот возьми, да и не прости его. Видно надоело за Вольдемаром объедки подбирать, взбрыкнулся».
«Все великие события происходят из-за женщины, - отозвался другой, - Вот вам и хваленая мужская дружба. Не вынесла проверки губной помадой и надушенными буклями. Какой, однако, пассаж!»
«Ничего, ничего, может Корф спесь с себя собьет. А то привык, что ему все на блюдечке приносят. Вон, видели, как бесится, посмотреть приятно!»
Владимир неторопливо приблизился к сплетникам и окрикнул их. Лицо его было бледно как смерть.
«Слушайте вы, шавки, - спокойно и тихо проговорил барон, - Заткните свои глотки или вам не поздоровится».
«А ты не распоряжайся здесь, не на конюшне, - ответил ему один из кадетов, - Ты не забыл, что один остался? Некому больше прийти на помощь и спасти твою дурную голову».
«Да, Корф, каково без Репнина-то? – с издевкой спросил его другой, - Вижу, что плохо. Не такой уж твой дружок и лопух, не позволил на себе как на мерине ездить. И поделом».
Владимир быстро приподнял уже успевшую сжаться в кулак руку и без предупреждения нанес наглому насмешнику сокрушительный удар в челюсть.
«Еще хоть слово скажешь о Михаиле и я тебе все зубы выбью, - зло прошипел барон, - Ты понял меня?»
Кадет усмехнулся, сплюнул кровь, выступившую на разбитой губе, и ответил ему в тон:
«Напрасно ты это сделал, Вольдемар, напрасно».
Трое приятелей обступили его со всех сторон, давая понять, что шутить не собираются. Владимир поочередно встретился взглядом с каждым из них и плотоядно улыбнулся: что ж одному с ними со всеми ему не справится, но наставить приличное число синяков и шишек сумеет бесспорно. А если они думают, что он сдастся без боя, то глубоко заблуждаются. Барон отодвинулся на шаг и приготовился к драке, прикидывая в уме, с кого бы ему начать.
«Эй, Корф, - вдруг услышал он за спиной чуть насмешливый голос Репнина, - Помощь нужна?»
Не веря своим ушам, Владимир обернулся и счастливо рассмеялся:
«Миша!» - с нескрываемой радостью крикнул он, и кинувшись было к нему навстречу.
«Володя, сзади!» - живо предупредил его Михаил, заметив, как один из кадетов, воспользовавшись секундной паузой, готовится к нечестной атаке.
Но теперь это было уже неважно – ведь они с Мишей опять оказались плечом к плечу по одну сторону, а, значит, вновь стали непобедимы и никакая сила неспособна была их сокрушить. Пыл драки остудил только невесть откуда взявшийся Гильдебрант, тот самый немец, из-за кола по поведению, поставленного которым, они однажды подружились. На их беду немец невзлюбил обоих и только и искал повод придраться к какой-нибудь ерунде, поэтому теперь, увидев представшую картину, долго разбираться не стал:
«Что здесь происходит? – заорал он, - Корф, Репнин, опять вы! Ох, как же вы мне надоели! Пять суток гауптвахты, каждому!»
«Слушай, Миш, - спросил Владимир, когда они вдвоем коротали арестантские часы на холодных жестких матрацах карцера, - А почему ты за меня заступился?»
«Жалко тебя стало, - съязвил в ответ Михаил, - Не дай Бог разукрасили б твое лицо, сразу девушки любить бы перестали».
Корф рассмеялся, но уже через секунду вновь стал серьезным и произнес негромко:
«Прости меня, Миш, ладно? Я, правда, сожалею».
«Сочтемся», - лениво ответил Репнин, не пряча довольную улыбку.
«Тогда, мир?» – Владимир протянул ему руку.
«Мир», - кивнул головой Михаил и они обнялись, как в старые времена, совершенно счастливые от того, что все обиды, наконец, остались в прошлом.
Тьфу ты, - выругался про себя князь, - нашел время юность вспоминать. Владимир в беде, я не знаю, что делать, в голове нет ни одной стоящей мысли. Так, на чем я остановился. Паспорт. Ах да, паспорт. Теперь есть хотя бы одна более или менее правдоподобна версия того, как он оказался у Вейса. Правда, по-прежнему тут не всё чисто: барон должен был заявить о пропаже на границе иначе бы он просто не прошел. Но, тем не менее он каким-то образом вернулся домой и, если верить Анне, был зол как сто чертей. А потом неожиданно исчез, ничего не объяснив. И ещё эта встреча в трактире с Вейсом. Стоп, - осадил сам себя Михаил. А где в это время находился пресловутый архив, из-за которого начался весь сыр-бор? Сначала его привез Вейс и он был всё время при нём, потом они пили с Владимиром, а затем сразу же приехала полиция и бумаг уже не оказалось. Конечно, Вейсу мог помочь хозяин постоялого двора, но уж слишком быстро всё произошло… Неожиданно Мишу бросило в дрожь от страшной догадки. Он подскочил с места, подошел к умывальнику, плеснул в лицо холодной воды и пристально посмотрел на себя в зеркало.
– Или я сошел с ума, - произнёс он вполголоса, разглядывая свое отражение, - Или Владимир и есть тот человек, который нужен Бенкендорфу…


– Мигрень, - негромко констатировал врач, отходя от постели, - А что вы хотели? Так себя изводить, конечно, не только голова разболится.
Анна устало провела руками по вискам и опустилась на подушку:
– Дайте какие-нибудь пилюли, пожалуйста, сил нет терпеть, - простонала она.
– Вам сударыня, прежде всего, успокоиться надо. Когда нервы в порядке, то и голова не болит. Я вашей кухарке сказал, какие травы заварить, она вам отвар приготовит успокоительный. Поспите, отдохнете, но, главное, перестаньте себя мучить. Пустые терзанья до добра не доводят.
– Я всё сделаю, барин, не беспокойтесь, - отозвалась стоящая рядом Варвара, - Главное чтоб Аннушка выпила, а то она любит в последнее время над собой измываться. Смотреть страшно.
Доктор покачал головой и, провожаемый причитающей кухаркой, покинул спальню. Анна посмотрела ему вслед безразличным взглядом и натянула одеяло до подбородка.
– Варя, а Миша не приехал ещё? – спросила она.
– Нет, не приехал. Давеча у Лизаветы Петровны узнавала, говорят, в дороге пока. Да и если бы вернулся, неужто не зашел бы к тебе?
– А вдруг он узнал что-нибудь ужасное и не хочет меня расстраивать? Его так долго нет.
– Так, чай не на прогулку поехал, дела у него важные. Как вернется, всё расскажет, - заверила Анну кухарка, - Уж про Владимира Ивановича он точно не забудет.
– Знаешь, Варенька, иногда мне кажется, я сама виновата во всём, что произошло, - задумчиво произнесла баронесса, - Я ведь не ценила нашу с Владимиром любовь, так как должно и вот, видишь, Господь наказал меня.
– Ну что ты городишь такое? – возмущенно воскликнула Варвара, - Ты, я погляжу, с горя совсем умом тронулась. Какие вы счастливые с Владимиром Ивановичем были, глаза у обоих от любви горели, и говоришь – не ценила.
– Владимир окружил меня заботой, всё время баловал, и я привыкла к тому, что так должно быть всегда, позабыла, как долго мы шли к нашему счастью, как трудно оно нам далось и что если его не беречь, оно в любой момент может рассыпаться.
– Кто ж тут знать-то мог? – вздохнула кухарка, - А счастьем наслаждаться надо, а не каждую минуту думать и страдать: ах, не упустить бы, ах не рассыпалось бы. Тем, кто любит, никакие преграды не страшны. Бог он всё видит и больше чем ты сможешь пережить, не пошлет. Так что перестань слезы лить понапрасну и запасись терпеньем.
Анна не ответила, грустно глядя перед собой. Она и вправду позабыла о том, каким тяжелым был их с Владимиром путь, как много пришлось пережить и перенести. Даже после свадьбы всё складывалось совсем не так гладко, неожиданно семейная жизнь приготовила свои сюрпризы.
Только-только закончился медовый месяц и потихоньку быт вступал в свои права, как Анна вдруг стала понимать: что-то идет не так. Владимир был постоянно рядом, как всегда даря ей тепло и нежность и, казалось, о чем ещё можно мечтать, но она неизменно ощущала как между ней и мужем неизвестно откуда вырастает невидимая преграда, отдаляющая их друг от друга. Она всё чаще стала замечать его напряженность, словно он постоянно боялся что-то сделать не так, будто ходил по острому лезвию ножа, опасаясь оступиться, и тоже начинала бояться вместе с ним. Её пугала его замкнутость, но сама, будучи не слишком откровенной, она не хотела и не знала, как лучше спросить у него о том, что происходит, отчего напряжение продолжало расти как снежный ком. Однажды, она всё же решилась и спросила осторожно: «Владимир, а ты случайно, не жалеешь, что женился на мне?» Барон с удивлением взглянул на нее: «Ну, конечно же нет, откуда такие мысли?». Анна увидела плескавшийся в его глазах страх и неуверенность и тут же прикусила язык: «Просто мне показалось… а, впрочем, не важно». «Главное, чтобы ты ни о чем не жалела», - тихо ответил Корф, прижимая жену к себе. И эти испуганные объятия насторожили и расстроили её еще больше.
В один из осенних дней они гостили в Двугорском, и Анне вдруг захотелось побродить по помещеньям старого театра, в котором она когда-то играла на радость дядюшке и его гостям. В сопровождении служанки она пробралась в одну из комнат, похожих на чулан, доверху забитую костюмами к разным спектаклям.
«Барыня, поглядите, красота-то какая! – восторгалась горничная, разглядывая расшитые золотистыми нитями одежды, - Такие вещи чудесные без дела валяются, даже жалость берет».
«Хочешь, возьми себе что-нибудь, - предложила Анна, - Правда, не знаю, можно ли их носить в повседневной жизни. Ой, смотри, - баронесса вытащила из кучи цветастых тряпок шелковое платье, украшенное парчовыми вставками, - В нём я играла Джульетту, Иван Иванович очень любил этот спектакль… А вот платья для Офелии, тоже очень красивое».
«И, правда, барыня, загляденье. Жаль, что сцена заброшена, я бы посмотрела, как в спектаклях играют, ни разу не доводилось».
«Владимир Иванович в отличие от своего отца не очень жалует театр, так что боюсь, как прежде здесь уже ничего не будет».
«Анна Петровна, выйдите-ка на минутку, - услышали они голос самого Владимира, мелькнувшего в дверях кладовки, - Мне надо кое-что вам сказать».
«Да?» - подошла Анна к мужу.
«Ты что там делаешь?» - спросил он.
«Ничего особенного, просто разглядываю старые вещи, в которых я когда-то выступала на сцене».
«Видимо, очень старые, - усмехнулся барон, снимая с её волос застрявшую в них паутинку, - Я зашел сказать, что уеду ненадолго, мне нужно к исправнику по делам. К ужину вернусь».
«Хорошо, я буду тебя ждать, не задерживайся».
«Постараюсь», - Владимир поцеловал жену в лоб и ушел, а Анна вернулась к разбирающей вещи служанке.
Они еще долго смотрели любопытные безделушки, благо за годы нарядов накопилось очень много, и Анна уже собиралась вернуться в гостиную и приказать накрывать ужин, как вдруг крепостная, что-то найдя в одном из сундуков, её окликнула:
«Ой, барыня, поглядите что это? Срам-то какой, неужто на себя такое одеть можно?»
Баронесса обернулась и неприятный холодок тут же пробежал по её спине. В руках служанки она увидела несколько пестрых лоскутков дорогой ткани, в которых с первого взгляда узнала костюм Соломеи, однажды принесший ей столько страданий и унижений.
«Даша, отдай мне его, пожалуйста, - она постаралась придать голосу уверенность, - Я помню этот наряд, он нужен для одного танца, но у нас его почти никогда не ставили».
Пряча от возможных любопытных глаз костюм, Анна бегом поднялась в спальню и бросила его на постель. Сердечко часто забилось и готово было вот-вот выпрыгнуть из груди, как загнанный заяц, баронесса неотрывно смотрела на костюм, путаясь в захлестнувших эмоциях и чувствах, но постепенно стала успокаиваться, ощущая, как волнение отступает. Некогда невыносимые, пропитанные горечью воспоминания потеряли для неё прежнее значение. Теперь, преодолев первый порыв, баронесса совсем ничего не чувствовала, кроме усталого разочарования, какое возникает от надоевших и казавшихся прежде важных вещей. Сама удивившись сделанному открытью, она продолжала разглядывать блестящую ткань, дабы убедиться, что она не ошиблась - как бы близко она не подпускала к себе минувшее, оно неспособно ей навредить. Анна сама себе улыбнулась и готова была уже унести наряд в старый сундук кладовки, где ему и было самое место, но только-только она нагнулась над кроватью, как в спальне с легкими скрипом приоткрылась дверь.
«Это что такое?» – тут же услышала она за спиной тихий голос мужа; Анна вздрогнула от неожиданности и обернулась. Владимир стоял в паре шагов от неё, наверное, он только что вернулся из города. Сапоги заляпаны дорожной грязью, поднятый ворот пальто, в руке хлыст для верховой езды. Похоже, барон прямо из седла помчался в комнату к супруге, чтобы поскорее поприветствовать её, но вместо этого замер посреди спальни и пристально смотрел на разбросанные по постели цветные лоскутки. На секунду Анне показалось, что перед ней словно ниоткуда возник грозный незнакомец: столько пугающе зловещего таилось в его высокой статной фигуре. Серые глаза барона были холодны, между бровей залегла неровная складка, а губы сжались в тонкую ниточку. Анна вздрогнула и непроизвольно отступила от него, где-то глубоко внутри шевельнулся позабытый образ прежнего Корфа, который давно уже казался ей умершим и похороненным призраком далекого прошлого.
«Я спрашиваю, что это? – так же тихо повторил Владимир, в голосе отчетливо послышались стальные нотки. – Зачем ты принесла сюда эти тряпки?»
«Я нашла наряд, когда разбирала старые вещи», - пролепетала в ответ Анна, растерявшись под сверлящим взором мужа.
«Его давно надо было выкинуть, - грубо оборвал её барон и протянул руку к костюму, - Дай сюда!»
Повелительный тон Владимира неожиданно подействовал на Анну: к горлу подступил комок возмущения и обиды. Он не имел право так разговаривать с ней, приказывать и распоряжаться как простой служанкой. Баронесса не стала молчать:
«Зачем он тебе?» – спросила Анна, собирая с покрывала одежду Соломеи и прижимая её к груди.
Владимир, сразу же заметив её жест, сильно побледнел:
«Я сказал, дай сюда», - крикнул он неожиданно и, выхватив из рук жены наряд, быстро швырнул его в полыхавший в камине огонь.
«Что ты наделал? – Анна в отчаянье прижала ладони к вискам, наблюдая за тем, как безжалостные языки пламени с треском пожирают пестрые обрывки ткани, превращая их в бесформенную груду пепла, - Ведь это наше прошлое!»
«К чёрту такое прошлое, - на скулах Корфа заиграли желваки, - Я не понимаю, ты издеваешься надо мной? Я столько усилий приложил, чтобы навсегда вычеркнуть тот кошмар из нашей жизни, а ты приносишь к нам в спальню эту дрянь и утверждаешь, что таково наше прошлое. Я, по-твоему, радоваться должен?»
«Ты всё не так понял, - попыталась успокоить его Анна, видя, что муж начинает приходить в бешенство, - Я совершенно случайно обнаружила костюм в старом сундуке, и мне захотелось понять, какие чувства я испытываю, когда вижу его. И я уверилась, что ни он, ни всё, что с ним связано, не имеет для меня никакого значения. Прошлое давно отступило, глупо ссориться из-за него теперь».
«Замечательно, - рот Владимира скривился в усмешке, - А какие ещё предметы из минувшего вы разглядываете на досуге? Дуэльный пистолет, из которого вы однажды неудачно пытались меня застрелить? Или, может, розу, подаренную Михаилом? Вероятно, теперь она превратилась в гербарий, но зато сколько воспоминаний!» «Перестань говорить всякий вздор! – теперь уже рассердилась Анна, в свою очередь ощутив болезненный укол давних обид, - Я не понимаю, почему тебя это задело. Неужели бесполезные старые вещи из прошлого способны так сильно тебя разозлить?» «Я полагал, мы поставили точку в истории, принесшей обоим столько боли, - медленно проговорил Корф, чеканя каждое слово, - К чему нам вновь её поднимать?»
«Мне тоже казалось, что в ней всё предельно ясно. Но я ошибалась, оказывается ты, а не я не можешь о ней забыть, если тебе невыносимо смотреть на какой-то глупый костюм. Ты не считаешь, что нам нужно объясниться?»
Барон тяжело выдохнул, лицо его всё больше начинало походить на непроницаемую маску:
«Мои объяснения вы уже слышали, - холодно ответил он, - Повторять их я не намерен и наблюдать в своей спальне этот, как вы выразились, глупый костюм тоже».
«И ты думаешь, спалив его в огне, ты сожжешь вместе с ним все мучающие тебя воспоминания? Справишься со всем, что тебя гложет?».
«Я не хочу говорить об этом», - упрямо процедил сквозь зубы Корф и опустил голову, стараясь не встречаться взглядом с женой.
«Владимир, - продолжала настаивать Анна, - Я давно собиралась тебе сказать, я прекрасно вижу, что наши отношения складываются совсем не так гладко, как мы о том мечтали. Есть какое-то препятствие, которое нам мешает и я теперь понимаю, в чём дело. Костюм Соломеи открыл мне глаза – тебе не дает покоя прошлое, оно не отпускает тебя и из-за этого между нами появляется какая-то пропасть, мы перестаем понимать друг друга. Ты чего-то боишься и потому отгораживаешься и прячешься от меня, ты мне не доверяешь».
Лицо Владимира потемнело:
«О чем ты говоришь, Анна? – спросил он, тут же сорвав с себя маску ледяной надменности, под которой только что старательно прятался, стремясь покончить с неприятным разговором, - Какая пропасть, какое недоверие? Я никогда и не с кем не был более искренним чем с тобой. В чём ты меня обвиняешь, что я опять сделал не так?»
«Ты нежный, чуткий, ласковый, ты окружил меня заботой, я не сомневаюсь в тебе, но сердце мне подсказывает, на душе у тебя тревожно. Мы не будем счастливы, пока не разберемся с этим, не покончим с прошлым навсегда.
Владимир усмехнулся:
«У меня какое-то странное ощущение дежавю. Мне кажется, нечто подобное у нас уже было. Вероятно, сейчас вы начнете сравнивать меня с каменной стеной? А я должен буду перед вами оправдываться и клясться в неземной любви. Только, по-моему, кого-то не хватает… Ну, конечно, уже пора появиться вашему батюшке, - Владимир огляделся по сторонам, - Где же вы, Пётр Михайлович? Такую сцену пропустите. Самое время хвататься за сердце!
«Ты можешь сколько угодно паясничать, пытаясь уйти от правды. Но всё равно ничего не изменится, если ты не справишься с собой».
«Не с собой, а с плодами вашей фантазии, - сухо ответил Корф, с трудом сдерживая гнев, - Я погляжу, нежность и забота вам наскучили? Вероятно, вам больше по душе ненависть? Может оттого, вы принесли сюда костюм Соломеи, захотелось вспомнить былое?
Анна вздрогнула от его слов:
«Зачем ты обижаешь меня? Я всего лишь хочу, чтобы мы были счастливы».
«А так ты несчастлива, - выкрикнул Владимир, окончательно теряя над собой контроль, - Я по кусочкам собирал нашу нынешнюю жизнь, на коленях вымаливал у тебя прощение, делал все, чтобы каждый твой день был похож на сказку, гнал прочь любую мелочь, которая могла бы напомнить тебе о перенесенных унижениях. Я хотел навсегда перевернуть горькую страницу прошлого и начать отношения заново. А ты собираешься всё разрушить в одну секунду. Кому из нас двоих дороже наша любовь?»
«Твоя любовь пропитана чувством вины, - выпалила Анна, - И ты глубоко заблуждаешься, если думаешь, что я этого не вижу. Ты балуешь меня как ребенка, даришь платья и драгоценности, выполняешь любой каприз, но откуда мне знать, что твоя забота не вызвана одним лишь желанием исправить ошибки прошлого? Зачем мне нужны новые наряды и бриллианты, когда у меня нет главного – доверия и понимания собственного мужа!»
Выброшенные как вулканом лава слова повисли в воздухе. Владимир выпрямился во весь рост, и Анне показалось, что он тут же стал в два раза выше. Барон приблизился к ней на шаг, вслед за ним по стене промелькнула его длинная черная тень. Потом Анна отчетливо услышала, как в воцарившейся тишине хрустнула рукоятка хлыста, которую Корф до сих пор сжимал в руке.
«Вот как ты заговорила? – спросил он, и от его тона кровь застыла в жилах, - Значит, ты считаешь, я покупаю твою любовь за безделушки? – Владимир кивнул головой в сторону зеркального комода, заваленного дорогими украшениями, - Я восхищен тем, как глубоко ты ценишь мои чувства. Да ты и вправду прирожденная актриса, раз с таким изощренным мастерством всё это время притворялась довольной и счастливой, - он вплотную подошел к ней и наклонился к её лицу, обжигая тяжелым дыханием, - Что еще тебе не хватает для счастья, любовь моя? Что я должен для тебя сделать? До каких пор ты будешь мучить меня?»
Анна отвернула голову, не в силах выдержать его испепеляющего взора, и, потеряв равновесие, упала на кровать. Владимир продолжал смотреть на неё сверху вниз, ожидая ответа, а она слишком поздно поняв, что переступила грань, молчала и испуганно глядела в его перекошенное от злости лицо.
«Владимир, - прошептала она, - Перестань, прошу, я… я боюсь тебя таким…»
«Боишься? – его голос больше походил на звериный рык, - Так ты меня ещё и боишься?»
Барон резко дернул плечом, Анна тут же отшатнулась, закрыв лицо руками, будто так она могла спрятаться от его гнева. Владимир нервно сглотнул - её съежившаяся, словно ожидающая оплеухи фигурка вывела его ещё больше и, не зная, куда излить ярость, он что было силы ударил кулаком по стоявшей на столе вазе, тут же рассыпавшейся по полу грудой сверкающих осколков. Анна вскрикнула и пуще прежнего вжалась в кровать, моля небеса только о том, чтобы этот кошмар поскорее закончился, а он стоял посреди комнаты, сжимая кулаки в бессильной злобе:
«Черт возьми!», - полушепотом выругался Владимир и кинулся к двери, силой дернув на себя медную ручку.
В проеме возник силуэт служанки, вероятно, собиравшейся доложить господам, что ужин готов, но, увидев перед собой грозного барона, горничная тут же лишилась дара речи и застыла на месте.
«Уйди с дороги!» – рявкнул Владимир, вылетая из комнаты и едва не сбивая её с ног.
Дарья, придя в себя после секундного оцепенения, ловко отскочила в сторону, но стоило хозяину скрыться из виду, как она сразу же подбежала к сгорбившейся и безудержно рыдавшей на постели баронессе:
«Анна Петровна, голубушка, - служанка присела перед ней на корточки, - Что с вами, что? Плохо? Воды принести?»
Анна отрицательно покачала головой и подняла на неё заплаканные глаза:
«Куда он пошел, Даша? – спросила баронесса, глотая слезы, - Посмотри, прошу».
«Так кто ж знает, куда? Вон, слышите топот копыт, уехал, стало быть, - горничная выглянула в окно, - Ну так и есть. Ускакал прочь со двора, только пыль столбом».
«Господи, Господи, - всхлипнула Анна, - Он же в таком состоянии может что угодно натворить!»
«Не печальтесь, барыня, - пыталась утешить её служанка, - Разве вы Владимира Ивановича не знаете? Посерчает немного и успокоится, он, слава Богу, отходчивый, долго зла не держит».
«Нет, Дашенька, я его так обидела, так обидела, - баронесса прижала ладони к мокрым щекам, - Он никогда в жизни меня не простит».
Горничная убрала осколки, заварила хозяйке успокаивающий чай, но Анна к нему так и не притронулась, продолжая сидеть в одной позе на кровати и неотрывно разглядывать узоры на пушистом ковре у себя под ногами. Шли минуты, часы, а Владимира всё не было. На улице давно стемнело, осенний ветер свистел в трубах и гулко бился о стекла, нагнетая удушающую тоску. В голове баронессы одна за другой просыпались тревожные мысли и, не преставая ругать себя за глупость, она прислушивалась к каждому шороху, вздрагивая от малейшего движения на улице. Время уже перевалило за полночь, но Анна так и не пошевелилась, сидела вытянувшись струной и комкала в руках мокрый от слез платок. «Поскорее бы вернулся, поскорее бы вернулся» - рефреном звучало в отяжелевших от неподвижного сидения висках.
Было около четырех часов утра, когда ей почудилось, что снаружи хлопнула калитка. Анна подняла голову и насторожилась. Дыхание сбилось от волнения, сердце жило само по себе и стучало где-то в области шеи, так что она боялась его проглотить, пальцы ещё крепче вцепились в ткань изрядно потрепанного платка. На лестнице послышались шаги, затем дверь в спальню осторожно приоткрылась. В отблеске свеч, горевших на комоде, она увидела Владимира, нерешительно замершего на пороге. Казалось, за несколько часов он похудел и осунулся, в волосах блестели капли дождя, осыпающиеся на воротник распахнутого пальто серебристыми гроздьями. Больше всего на свете Анне хотелось кинуться ему на шею и возблагодарить небеса за то, что он вернулся, но тело не слушалось воззваний сердца, и она продолжала оставаться на месте безмолвной каменной статуей.
«Аня, - севшим голосом проговорил Владимир, приблизившись к жене, - Анечка!», - и тут же как подкошенный рухнул перед ней на колени и принялся покрывать жаркими поцелуями безвольно опущенные руки, - Прости меня, прости…»
«Слава Богу, с тобой всё в порядке, - прошептала Анна, проводя ладонью по его густым влажным от дождя волосам, - Я волновалась».
«Прости, - повторил Владимир, глядя на неё полной мольбы глазами, - Я опять причинил тебе боль».
«Нельзя же так, Володя, - начала было баронесса, но вдруг замолчала, увидев на его щеке огромный лиловый синяк, как раз в том месте, где, когда он улыбался, образовывались игривые ямочки, - Что это?»– с испугом спросил Анна, осторожно дотронувшись припухшей скулы.
«В трактире подрался», - коротко ответил Владимир.
«О Господи, - покачала головой баронесса, - Вставай, нужно скорее приложить что-нибудь холодное».
«Забудь, само пройдет,- Корф вновь коснулся губами её руки, - Скажи, ты простишь меня?»
«Мне не за что тебя прощать, вставай, пожалуйста, - она всё же вынудила его подняться с колен, - Это я должна просить прощения, за те слова, которые не имела права говорить».
Владимир удивленно посмотрел на неё и попытался что-то ответить, но Анна прервала его:
«Я не желаю ничего слушать, пока не обработаю твой синяк», - строго проговорила она и, не внимая возражениям, тут же быстро спустилась на кухню за холодным компрессом и чудодейственной Варвариной мазью.
«Ты как мальчишка, Володя, - с укоризной отчитывала его баронесса, смачивая ушиб пропитанной лекарством ватой, - Сбегаешь из дома, дерешься. Я виновата перед тобой, но разве же это способ решать проблемы?»
«Ты виновата? – грустно переспросил Владимир, морщась от неприятных ощущений в скуле, - В чем ты можешь быть виновата?»
«Я много думала после нашей ссоры, старалась понять, почему так произошло и мы не смогли поговорить спокойно, - она взяла его руки в свои и заглянула в глаза, - Пожалуйста, давай сделаем это сейчас, нам обоим сразу станет легче. Расскажем то, о чем молчали долгое время, стыдились, боялись или старались забыть. Мы любим друг друга, но живем как на вулкане, потому что опасаемся любого неосторожного слова или жеста, которые могли бы напомнить нам о прошлом. Но я устала пугаться теней минувшего и не хочу, чтобы мы становились его рабами только потому, что нам не хватило духу однажды поговорить начистоту. Пусть это больно и неприятно, но лучше один раз всё выяснить, чем потом постоянно обходить подводные камни».
Барон вздохнул и слегка покачал головой:
«Ты права, - тихо ответил он, - Прошлое по-прежнему стоит между нами… Я вышел из себя, когда увидел в твоих руках костюм Соломеи, я сразу вспомнил тот вечер, то как унизил тебя, твои слезы по Михаилу, собственную злость и отчаянье. Я ужасно испугался, что ты тоже всё вспомнишь и то хрупкое счастье, которые мы с таким трудом создавали, разрушится в одну минуту. Мне хотелось навсегда вырвать старую боль из нашей памяти, уничтожить её без остатка, но я понимал: так не бывает. И злился еще больше… Я очень боюсь, что ты никогда не сможешь простить меня до конца».
«Я давно простила, потому что смогла понять, за что ты так обошелся со мной. Дело ведь не во мне. Ты не можешь простить сам себя, - Владимир не ответил, - Но, подумай, какой толк в твоих терзаниях? Помнишь, ты говорил однажды, что мы не сможем позабыть тот вечер? Да, так и есть, но теперь после всего, что пережили, мы обязаны смотреть на те события иначе – как на прошлое, неспособное повлиять на будущее… Расскажи мне всё, - вновь попросила она, - От начала до конца: все свои чувства, мысли, переживания. А потом расскажу я, и мы, наконец, сможем покончить с обидами и недомолвками навсегда».
«Хорошо, - согласился Владимир глядя куда-то поверх её головы, - Сначала так сначала, - он приобнял жену за плечи, прижал к себе, словно черпая силы в её близости, - Видишь ли, когда я был ещё ребенком, меня сильно баловали – сначала мать, потом тетка, я никогда не в чём не нуждался и постоянно находился в центре внимания. Только отец всегда был со мной сдержан и строг, считал, что лишний раз приласкать мальчишку ему же во вред, но я всё равно очень любил его. Я восхищался им, он был для меня эталоном справедливости, чести, достоинства, я очень хотел быть на него похожим. Потом мама умерла, тетка сошла с ума, а отец погрузился в себя, убитый горем. Я словно перестал для него существовать и впервые в жизни почувствовал настоящее одиночество, мне казалось, я в целом свете никому не нужен, - барон еле заметно усмехнулся, - А вот ты совсем другое дело. Ты стала для моего отца настоящим подарком судьбы, отдушиной, ты смогла помочь ему справиться с болью утраты. Он окружил тебя таким вниманием, восхищался, баловал, целыми днями только и говорил о тебе – какая ты замечательная, умная, красивая… Мне он никогда такого не говорил. В первые дни, когда ты только появилась в нашем доме, я был поражен твоей хрупкостью, нежностью, ты была как цветок, который хотелось оберегать, но потом, - в голосе барона вдруг вновь зазвучала сталь, - ты отняла любовь моего отца, забрала, то, что тебе не принадлежало, то на что ты не имела права».
«Владимир… - испуганно прошептала Анна, вздрагивая от его тона.
Но Корф тут же улыбнулся и нежно погладил её по волосам:
«Я тогда так думал, - уже спокойно произнес он, - Я не понимал, почему ты в одну секунду, не прикладывая никаких усилий, получила то, что мне не удавалось добиться столько времени. Я считал тебя коварной притворщицей, обманувшей моего отца. Я мучился от ревности, боли, одиночества. Но, впрочем, ты всё это знаешь».
«Я не думала, что ты так страдаешь. Ведь Иван Иванович очень любил тебя, и я полагала, ты это знаешь».
«Сейчас знаю, то тогда я был ребенком и не мог догадаться о его истинных чувствах. Мне нужно было, чтобы он хотя бы иногда говорил, что любит меня. Но он предпочитал молчать. Даже когда я уехал учиться в кадетский корпус, мне казалось, он только радовался, что может поскорее от меня избавиться. Сначала я очень старался – хорошо учился, примерно вел себя, хотел, чтобы отец мной гордился. Но моих успехов он почти не замечал, зато стоило мне чуть-чуть оступиться, как он тут же напоминал мне, что я порочу его честное имя. Даже в Петербург он приезжал не для того чтобы проведать меня, а чтобы порадовать свою прелестную воспитанницу… Тогда я решил, что пусть все горит синим пламенем, стал ужасно себя вести, срывал уроки, доставлял неприятности всему корпусу, это вообще чудо, что меня оттуда не выгнали. Наверное, я хоть так пытался привлечь внимание отца. И всё же несмотря ни на что, я по-прежнему очень любил его и волновался за него.
Однажды, с ним случился приступ, я испугался, что это из-за меня, пробрался ночью в кабинет учителя и исправил все свои дурные оценки, чтобы, когда отец увидит ведомость ему, не дай бог не стало хуже. Ох, помню, и досталось нам с Мишей, когда всё вскрылось. Но я зря старался, отцу по-прежнему было наплевать».
«С Мишей? – не смогла скрыть удивлением Анна, - Ты ещё и Мишу втянул в свои выходки?»
«Конечно, - кивнул головой барон, - Мы с Мишей были главные оторвы корпуса. Вообще я очень ему благодарен за то, что он всегда находился рядом. Мне трудно было сходится с людьми, и врагов я наживал легче, чем обзаводился друзьями, а с Мишей как-то само собой получилось. Не знаю, что бы я без него делал, наверное, озверел бы окончательно.
«Но Миша всегда был таким спокойным и рассудительным, неужели он тоже участвовал в твоих проделках?»
«Сначала он был очень послушным и примерным мальчиком, - барон хитро улыбнулся, - Но потом он познакомился со мной и я показал ему вкус к жизни. Нам было невероятно весело. Помню, был у нас такой воспитатель-немец, злющий как черт, очень уж нас с Репниным невзлюбил, впрочем, мы платили ему тем же. О, как же мы над ним издевались! - Владимир ностальгически поднял глаза к потолку, - Однажды, когда он в очередной раз перебрал со спиртным мы с Мишей завернулись в простыни, взяли по свечке и пробрались к нему в комнату. Ему с пьяных глаз показалось, что это души его умерших родственников пришли, чтобы утащить его в преисподнюю. Он так орал от ужаса, что перебудил всех в округе, а потом даже вызывал священника, чтобы очистить свою спальню от злых духов».
«Володя! – весело рассмеялась Анна, пряча лицо на груди у мужа, - Какие вы гадкие мальчишки, он же мог умереть от страха!»
«Ничего бы с ним не случилось, к тому же он сам виноват. Хорошо, хоть он никогда не узнал, кто послужил причиной его испуга, а то б три шкуры спустил».
«Ну а потом?» - осторожно спросила баронесса, возвращая его из сладостных детских воспоминаний.
«Потом… - Владимир посерьезнел, - Я приезжал в Двугорское на каникулы, с отцом у нас всё было как раньше, но я уже перестал пытаться что-то исправить, старался быть вежливым и почтительным с ним, как того требовали приличия, а ещё, - Корф опустил глаза, - Наблюдал за тобой».
«Как это?» - изумилась Анна.
«Ты так сильно изменилась – подросла, расцвела, превратилась из маленькой девочки в красивую, нежную, застенчивую барышню. Ты была такая серьезная, строгая, все время разучивала свои гаммы, а я украдкой за тобой подглядывал».
«И дразнил меня!»
«Ну, я же не мог раскрыть тебе свои настоящие чувства. Отец научил меня тщательно их скрывать, да, признаться, я и сам не понимал, что со мной происходит. Тогда нас сосватали с Лизой, я не имел ничего против, я любил её, но как сестру, и она всегда была у меня как на ладони. А ты… ты оставалась для меня загадкой, тайной, манящей, запретной. Я гнал прочь твой образ, уверял себя, что не могу испытывать к тебе ничего кроме ненависти и презренья и только подпитывал в себе злобу. Поездки в Двугорское превращались для меня в сущий ад, я возвращался в Петербург и пускался во все тяжкие, только чтобы забыть твои огромные глаза, твою улыбку, твой голос. Но тщетно, по воле судьбы ты украла мое сердце и ни одна женщина не могла заменить мне тебя».
«А я ведь ничего не знала, думала, ты меня ненавидишь».
«Я пытался, считал тебя недостойной своих чувств. Я никогда не позволял никому собой управлять, а тебе это удалось… Ну а потом ты влюбилась в Мишу, а он в тебя. На моих глазах ты превращалась в любящую женщину, дарила восторженные взгляды и улыбки другому. А я ревновал и сердился на вас обоих – на Репнина за то, что он увидел в тебе идеал и в отличие от меня, не побоялся в этом признаться, а на тебя за то, что ты отняла у меня не только отца, но ещё и друга. Ты всех очаровывала, как будто мне назло, доказывала, что можешь свести с ума кого угодно».
«Я ничего такого не хотела…» - начала было Анна.
«Знаю, но я был слишком увлечен собой и своей обидой, чтобы рассуждать здраво. Понимал, что вести войну с беззащитной девушкой недостойно благородного человека, но ничего не мог поделать. Правда, после смерти отца я хотел дать тебе вольную, исполнить его последнее желание. Да и сам я думал, что когда ты уедешь, поступишь в свой театр, я наконец-то смогу позабыть тебя, справится с наваждением, мучившим долгое время».
«И что ж тебя остановило?» - спросила Анна, глядя на него широко распахнутыми, полными удивления глазами.
«Я спустился в гостиную, хотел отдать бумагу, но тут увидел тебя и Мишу. Вы целовались и выглядели такими влюбленными, такими счастливыми. Я был вне себя от гнева, ревность и отчаянье задушили меня, поэтому я сжег документ и… и заставил тебя танцевать, чтобы унизить и раскрыть Мише глаза, показать, кто ты есть на самом деле.
Я надеялся испытать облегченье, но вместо этого стал сам себе противен. Как будто я взрослый и сильный мужчина обидел маленькую девочку, находящуюся в полной моей власти, только потому что не справился с гордыней. Что может быть отвратительнее?»
«А когда ты всё же решил раскрыть свои чувства?»
«Когда Миша вернулся и выразил желание бороться за твое сердце. Я понял, что потеряю тебя, если ничего не сделаю. Репнин был настроен слишком серьезно. Ну а дальше ты всё знаешь».
Владимир замолчал, вопросительно глядя на жену, по-прежнему прижимавшуюся к его груди, словно ожидая её реакции, но Анна молчала, задумчиво глядя куда-то в сторону.
«Мне и в голову не могло прийти, что ты так страдал. Ревность и ненависть иссушает душу и приносит много боли. Почему ты не сделал первый шаг в примирении с отцом? Ведь на самом деле вы очень любили друг друга».
«Я хотел, чтобы он сам признался мне, можешь считать это упрямством, но я всегда полагал, что раз он старше, то и виноват больше. Я ждал, когда же он захочет наладить отношения, а потом было уже поздно. По сути я так и не успел сказать, как он мне дорог».
«Он всегда это знал, но вы оба оказались слишком замкнуты, чтобы признаться в своих истинных чувствах».
«Так и есть, отец учил меня сдержанности и я, как и он, считал, что дать слабину – позор для настоящего мужчины, - Владимир взял руки жены в свои и поочередно поцеловал их, - Ну, а теперь ты мне расскажи о себе, я ведь тоже многого о тебе не знаю».
«Я тоже виновата перед тобой, Володя, - ответила Анна, - И, вероятно, ничуть не меньше чем ты».
Барон улыбнулся:
«Этого не может быть», - покачал головой он, - «Ты же настоящий ангел».
«Я, действительно, отняла любовь твоего отца, хотя не имела на неё права. Кроме того, я не сразу смогла оценить силу и глубину твоих чувств ко мне. Ты обрушил их на меня как лавину, и я побоялась в них захлебнуться, испугалась не справиться, ведь ты привык всему отдаваться полностью, а я так никогда не умела. А еще я хотела тебя переделать, пыталась вылепить тот идеал, который нравился бы мне, любить только твои достоинства, а от недостатков избавиться. И только когда осознала, что могу потерять тебя навсегда, поняла, как сильно я ошибалась. Что на самом деле нет большего счастья, чем принимать того кого любишь таким какой он есть, без всяких условностей, претензий и обвинений. И поняла, насколько мне больно видеть, как ты пытаешься сломать себя мне в угоду. Только я, как и ты, не смогла найти нужных слов, чтобы это выразить. Пожалуйста, прости меня, прости за мои капризы и придирки, за ту ужасную дуэль с Михаилом, за мои сегодняшние слова о твоих подарках, за тот день, когда я разорвала помолвку и малодушно от тебя сбежала, оставив одного, прости, что никогда не говорила, как сильно люблю тебя просто потому что ты – это ты. И не пытайся ничего исправить в себе, не вини за прошлое, ты для меня самый лучший на свете каким бы ты ни был. Я люблю тебя любым, Володя, ты мне веришь?»
«Я думал, что никогда не услышу ничего подобного, - тихо ответил Владимир, - Я и мечтать о таком не мог».
«Теперь всё будет иначе, правда? – с надеждой спросила Анна, - Нам больше нечего бояться?»
«Всё в наших руках, родная, но ты права, нам давно надо было поговорить друг с другом… Смотри-ка, - барон указал взглядом на окно, - Уже рассвет».
«И какой красивый, я раньше такого не видела».
«Да, я тоже ничего подобного не припомню. А, пойдем, на крыльцо, посмотрим, - вдруг предложил он, - Дождя уже нет».
Несколько минут спустя они стояли в обнимку на ступеньках особняка и молча наблюдали, как просыпается новый день, озаряя небо пепельно-алыми лучами, дарящими удивительное умиротворение и спокойствие и, прячась от осеннего холода в нежных руках мужа, согревающего её своей любовью, Анне показалось, что большего счастья в жизни и быть не может.

Михаил возвращался домой, покидая негостеприимную Польшу, с тяжелым сердцем. Теперь ему нужно было искать новые пути разгадки страшной тайны, придумывать, как использовать увиденное, чтобы найти Владимира. Ничего нового в «Злото дое» он больше не узнал, но, другого он и не ждал – на следующее утро после приезда полиции и Вейс и Корф в самом деле покинули постоялый двор и исчезли в неизвестном направлении.
Но самое неприятное было то, что теперь ему нужно было придумать какую-нибудь правдоподобную ложь для Бенкендорфа и постараться избавиться от дальнейших поручений, чтобы не дай Бог он не узнал о возможном участии барона в этом деле.
– Михаил Александрович, а я слышала, подъехал кто-то, думаю, вы не вы, - встретила его служанка, - А мы и заждались вас уже. Хорошо добрались?
– Да, Глаша, всё в порядке, дорога быстро прошла. Ну а вы как здесь без меня?
– С Божью помощью, барин, - отозвалась крепостная, - Только вот Лизавета Петровна тосковала по вам сильно, каждый день вспоминала. А сегодня с самого утра в окно глядела, всё никак дождаться не могла, когда ж карета подъедет.
Михаил непроизвольно улыбнулся. Его Лизонька, милая, нежная, ласковая, как он только вынес почти две недели без её звонкого смеха и веселого огонечка в глазах? От мысли, что сейчас он, наконец, увидит её, крепко прижмет к своей груди и покроет поцелуями, сердце забилось чаще:
– А где же Лиза? Не слышала, что я приехал? – спросил князь.
– Барыня отдохнуть прилегла. Сегодня ночью Алёшенька спал плохо, и она вместе с ним, вот и утомилась немного.
– Что случилось? – тут же всполошился Мишель, - Уж не заболел ли? Врача вызывали?
– Доктор был, не тревожьтесь. Сказал, страшного нет ничего, сейчас уже успокоился, снова смирный стал как ангелочек. Да, вы, чай и не узнаете его, как вырос-то за эти дни, богатырь наш, - успокоила его Глаша, - А вы ведь устали, поди, с дороги, проголодались? Я ужин пойду вам накрою.
– Хорошо, спасибо, но может позже. Ты подожди, Глаш, - остановил её Михаил и вытащил из-под полы пальто какой-то бумажный свёрток, быстро развернул его и извлек на свет большой красный платок, расшитый золотистыми цветами, - Вот, держи, это тебе, - он накинул его служанке на плечи, - Увидел в одной лавочке на границе, решил купить. Настоящий шелк, говорят.
Крепостная несколько секунд растерянно смотрела на него, потом бережно провела руками по блестящей ткани платка и улыбнулась:
– Ох, спасибо, Михаил Александрович. Красивый-то какой! Добрый вы, барин, я за вас вечно Бога молить буду.
– Ну и правильно, - рассмеялся Миша, - Должен же кто-то мои грехи замаливать. Носи на здоровье, - он уже было собрался подняться по лестнице, потом вдруг что-то вспомнил и обернулся, – Да, Глаш, попроси кого-нибудь из мужиков вещи мои из кареты принести. И пусть ещё колесо посмотрят, с ним неладное что-то, всю дорогу скрипело.
Михаил потихоньку открыл дверь в комнату, Лиза, действительно, спала, свернувшись клубочком на неразобраной постели, подложив руку под голову. По сравнению с огромной кроватью её съёжившаяся фигурка казалась совсем маленькой и беззащитной, как у ребенка. Репнин подошел поближе, поставил на тумбочку купленную коробку с любимыми Лизиными пирожными и осторожно присел рядом с женой. Несколько секунд любовался красивым безмятежным лицом, золотистыми волосами, разметавшимися по подушке, хрупкой белоснежной шейкой, затем нагнулся к ней и ласково погладил тыльной стороной ладони по щеке:
– Лиза, - позвал он её негромко, - Просыпайся, муж приехал.
Княгиня невнятно пробормотала что-то во сне и отвернулась.
– Лисёнок, - Мишель отчего-то вспомнил это уже порядком подзабытое домашнее прозвище, - Вставай, всё на свете проспишь.
Видя, что никакой реакции его слова не вызывают, Миша протянул руку к подушке, выдернул из неё длинное тонкое пёрышко и легонько пощекотал супругу под носом. Лиза поморщилась, мотнула головой и медленно разомкнула веки. Мгновение смотрела на него удивленными, не до конца проснувшимися глазами, словно не понимая, сон это или явь, а потом радостно вскрикнула и, рывком поднявшись с постели, кинулась мужу на шею:
– Мишенька! - княгиня принялась осыпать его нос, губы, щеки короткими беспорядочными поцелуями, - Ты приехал, наконец-то приехал, родной мой, любимый, ненаглядный…
– Приехал, приехал, - смеялся Репнин, пытаясь поймать её губы своими, - Соскучилась?
– Ужасно, безумно, невозможно соскучилась. Ты знаешь, сколько тебя не было? Я считала - двенадцать дней, двадцать часов и сорок восемь минут.
– Так вот прямо сорок восемь минут? – весело спросил Михаил
– И ни минуты меньше, - заверила его Лизавета, - Мне казалось, что эта разлука продлится вечно, не оставляй меня больше так надолго.
– Я тоже скучал по тебе и по Алёше, - ответил князь, - Как он? Глаша меня напугала, говорила, что он плохо спит.
– Нет-нет, всё в порядке. Доктор сказал, у детей его возраста такое бывает, не волнуйся. Расскажи мне, как твоя поездка, ты узнал всё, что хотел?
Миша помедлил с ответом, потом слегка усмехнулся:
– Узнал, кажется, даже больше чем следовало. Теперь пытаюсь осмыслить, хорошо это или плохо.
– Я не поняла, - в голосе Лизы зазвучали нотки удивления, смешанного с легким беспокойством, - Объяснишь?
– Потом, - негромко отозвался Михаил, бережно откидывая со спины жены пышные длинные волосы, освобождая себе путь к хрупкой шее и покрывая её поцелуями, - Я сейчас ни о чём другом думать не могу, только о тебе.
– Мишенька, - томно вздохнула Лиза и повела шеей вслед за его прикосновениями, - Как мне тебя не хватало!
– У меня же совсем из головы вылетело, - вдруг очнулся Мишель и, оторвавшись от нежной кожи супруги, потянулся за оставленной на столике коробкой с пирожными, - Смотри, что я тебе купил.
– Мои любимые, - радостно воскликнула Лиза и слизнула с пальчика воздушный крем, - Мм, вкусно, только ты забыл, мне много сладкого нельзя.
– Будешь есть по чуть-чуть, - улыбнулся Репнин, - А остальное я тебе с легкостью возмещу, - и в подтверждении своих слов поцеловал жену в предусмотрительно подставленные губки.
– Подожди, Миш, - проговорила княгиня, глядя на мужа блестящими от счастья глазами, - Ты ведь устал, наверное. Я пойду, распоряжусь наполнить для тебя горячую ванну. А ещё, знаешь, я велела сделать на ужин жаркое по итальянскому рецепту, как готовят у твоих родителей. Тебе должно понравиться.
– Как, оказывается, меня ждали!
– А ты сомневался? – склонила голову набок Лиза, - Я специально всё приготовила к твоему приезду, чтобы ты понял, как хорошо дома и никогда больше никуда не уезжал, - она перешла на шепот, крепко обняв мужа за шею, - Слава Богу, ты вернулся целым и невредимым, Я так волновалась за тебя….


***
– Представляешь, в опере мы встретили цесаревича с женой. Принцесса так похорошела, видно жизнь в России идет ей на пользу. А Александр Николаевич спрашивал о тебе, говорил, что ему тебя очень не хватает, - раздавался журчащий Лизин голосок в тишине супружеской спальни. Её пальцы неторопливо перебирали густые волосы мужа, удобно пристроившего голову у неё на коленях. Бурный восторг от долгожданной встречи постепенно сменился мирным вечерним покоем, окутавшим их обоих и позволившим как и прежде наслаждаться плавным течением семейной жизни.
– Его высочество очень просил, чтобы ты обязательно зашел к нему, когда поедешь во дворец, кажется, он сильно соскучился по своему адъютанту… Миш, ты меня не слушаешь, - вдруг прервалась княгиня, заметив его блуждающий по потолку взгляд.
– Что? – переспросил Репнин, - Нет, почему же, слушаю, ты говорила о цесаревиче.
– Я же вижу, что ты думаешь о чём-то другом.
Мишель слега вздохнул:
– Если я скажу, о чём я сейчас думаю, ты меня убьешь.
– Значит о Владимире, - тут же догадалась Лизавета, - Давай, выкладывай, что ты ещё такого страшного о нем узнал?
– Скажи-ка мне, Лиза, я похож на сумасшедшего? – задумчиво произнес Михаил вместо ответа.
Княгиня удивленно наморщила лобик:
– Ты задаешь очень странные вопросы. Не пугай меня, говори скорее, что произошло?
– Понимаешь, такая необычная история, - Миша поднялся на постели и сел рядом с женой, - Дело в том, что после этой поездки меня неотступно преследует мысль, что задание, которое поручил мне Бенкендорф каким-то образом связано с исчезновением Владимира. Я понимаю, звучит нелепо и похоже на вздор, но чем больше я думаю об этом, тем очевиднее мне становится мысль, что так оно и есть.
– Почему?
– Прежде всего, на границе с Польшей был обнаружен паспорт Владимира, именно в то время, когда её пересекал один из заговорщиков, везя при себе весь архив. Бумага валялась в стороне от дороги, словно специально выброшенная. Начальник заставы сказал мне, что у них часто бывают случаи, когда преступники переходят границу с чужим документом, а потом от него избавляются. Вместе с тем Владимир должен был встретиться с неким поляком в трактире, как раз спустя месяц после этих событий. Правда, судя по всему, встреча так и не состоялась, но в том, что поляк дожидался именно Владимира, у меня нет никаких сомнений. Понимаешь, к чему я веду?
– Ты хочешь сказать, что этот преступник прошел по паспорту Владимира, а потом его выкинул? – Лизины глаза округлились от удивления, - Да быть такого не может! Зачем Корфу связываться с заговорщиками? Скорее всего, у него просто украли документы и воспользовались ими без его ведома.
– Я тоже так думаю, но есть кое-что ещё. Владимир был хорошо знаком с одним из заговорщиков. И, похоже, непроизвольно помог ему избежать ареста.
– Зачем? – продолжала изумляться Лиза, - У Владимира много недостатков, иногда он совершает необдуманные поступки, но он всегда был верен императору и не смог бы его предать. Что бы Корф участвовал в государственной измене, нет, это за пределами моего понимания! Может, ты с кем-то его перепутал?
– Я уверен, что он не участвовал в государственной измене, но, к сожалению не с кем его не перепутал и убедился в этом окончательно, когда приехал на постоялый двор, где по предположению людей Бенкендорфа останавливался Вейс и его сообщник. Там мне удалось поговорить с одной… - Мишель запнулся, - с одной дамой и она мне рассказала, что видела в этой гостинице человека похожего по описаниям на Владимира. Будто бы он с кем-то праздновал в местном трактире и ужасно напился. И тот второй, с кем он пил вел себя с ним как хороший знакомый. Время этих событий приходится на время пребывания Вейса в Польше, - князь озабоченно покачал головой, - Я не верю в такое количество совпадений. Осталось только понять, что связывало Владимира и Вейса на самом деле.
– Ты скажешь о своих подозрениях Бенкендорфу? – осторожно спросила Лиза
– Нет, разумеется. Пока это всего лишь предположения и я очень надеюсь, что они не подтвердятся. Хотя когда я сопоставляю все факты, вывод напрашивается сам собой. Но я отказываюсь в него верить.
– Не зря у меня было дурное предчувствие, - тихо проговорила княгиня после некоторого молчания, - Я уверена, это что-то очень опасное. Умоляю, будь осторожен, я ужасно за тебя боюсь.
– Ну что ты, Лиза, - Михаил погладил жену по щеке, заметив, как она напряглась, - Конечно, я буду осторожен. Не в первый раз мне приходится сталкиваться с опасностями. А я и не знал, что ты у меня такая трусишка, - попробовал пошутить он, - Куда делась моя отважная, храбрая Лиза, не перед чем не останавливающаяся, чтобы добиться своего?
– Твоя Лиза вышла замуж, родила ребенка и теперь ей очень хочется тишины и покоя рядом с семьей. А её муж вместо того чтобы обеспечить этот покой, гоняется за преступниками. Будь моя воля, я бы тебя никогда от себя не отпускала.
– Но я ведь и так всё время рядом, - улыбнулся Миша, - Я вернулся и обещаю, что больше никогда не оставлю тебя одну.
– Мне этого мало, - капризно отозвалась Лиза, опуская руки ему на плечи, - Я хочу, чтобы ты был только моим. Но ты постоянно занят. А я тебя ревную ко всему свету – к цесаревичу, к государственным делам, а особенно к Владимиру. Ты уделяешь ему времени больше чем мне.
– О Боже, - сделал страшные глаза Мишель, - Моя жена ревнует меня к мужчине!
– Не издевайся надо мной, я серьезно. Меня пугает твоя преданность ему, это ненормально… Анна! - внезапно спохватилась Лиза, будто вспомнив о чём-то, - Бедная Анна! Как она переживет эту новость?
– Ты полагаешь, ей надо всё рассказать? Может, не стоит беспокоить её раньше времени, до тех пор пока не выяснятся детали.
Княгиня задумалась на секунду, а потом решительно покачала головой:
– Мы обязаны рассказать ей всё, что знаем. Мало того, что Владимир скрыл от неё правду о своём исчезновении, так ещё и мы будем её обманывать. Нет, так нечестно, Анна имеет право знать. Если хочешь, я сама с ней поговорю.
– Ладно, я ей всё расскажу. Надеюсь, я найду нужные слова, чтобы облегчить признание. Но могу представить, как ей тяжело будет услышать правду.
– Вот видишь, а ты удивляешься, что я за тебя беспокоюсь. Всё так запутано и непонятно, - Лиза прижалась к Мишиному плечу, - Помнишь, я говорила, что очень боюсь тебя потерять? В последнее время этот страх всё чаще просыпается во мне, особенно сейчас, когда ты ввязался в историю с заговором.
Она помолчала немного, потом продолжила негромко:
– Ты и наш сын самое дорогое, что есть у меня в жизни. Знаешь, я часто думаю: ещё совсем недавно я и помыслить не могла, что буду так счастлива. После того как отец нас бросил, мать насильно выдала замуж за отвратительного старика, а человек, которого я любила, от меня отказался, я твердо уверилась, что никогда не смогу полюбить по-настоящему, не познаю это чувство, никогда не стану кому-то нужной и желанной.
– Полно, Лизонька, - остановил её Мишель, - Зачем об этом сейчас думать? Всё уже позади.
– Нет, подожди, я скажу. А потом я встретила тебя и поняла – то, что было раньше, не имеет никакого смысла, что прежде я и не жила вовсе, а лишь тешила себя бесплодными мечтами и пустыми иллюзиями. Ты будто разбудил меня от долгого сна и показал мне истинную любовь, которую я так долго искала, но не находила. Ты подарок, данной мне Богом, уж не знаю за какие заслуги, но я не могу представить свою жизнь без тебя. Ты мне так нужен, Мишенька.
– И ты мне нужна, Лиза, - ответил Репнин, целуя жену в макушку, - Только отчего такая грусть в твоих словах? Ведь всё же хорошо.
– Нет-нет, я не грущу. Просто в разлуке я много размышляла, вспоминала и поняла, как сильно я тебе люблю. Мне ужасно хочется об этом кричать, рассказать всему миру, как я счастлива. А ещё я очень скучала, особенно по ночам, - на губах княгини заиграла лукавая улыбка, - Эта огромная кровать без тебя такая холодная и пустынная.
– Лизавета Петровна, - сощурился Мишель, - И о чём вы только думаете?
– Я думаю о том, - Лиза крепче обняла мужа, мечтательно закатив глаза, - Что мы с тобой никогда не расстанемся. И даже если ты захочешь снова от меня сбежать, я никуда тебя не отпущу, - она сжала его голову руками, - Я тебя задушу в своих объятиях, я тебя зацелую, - и Лиза, в самом деле, принялась покрывать его лицо страстными поцелуями, - Ты только мой, слышишь, только мой!
– Ну конечно, твой, чей же ещё? – смеясь ответил князь, жмурясь под натиском её настойчивых губ, - Ай, Лиза, Лиза, осторожно, ты мне ухо оторвешь!.. Всё, я прошу пощады, - взмолился он через секунду и упал на постель, позволяя жене делать с собой, все, что ей вздумается.
– Не будет тебе пощады, - победно отозвалась княгиня и, поудобнее устроившись на муже, принялась расстегивая пуговицы на его одежде.
– Ах, так, - живо откликнулся Мишель и, в одно мгновение освободившись из плена рук супруги, легко опрокинул её на спину, - Ну тогда держись у меня! – пригрозил он и рывком стянул с себя рубашку.
Глаза княгини тут же загорелись знакомым возбужденным огнем.
– Значит, соскучилась, говоришь? – спросил Репнин, впиваясь губами в её изящную шею, – Сейчас проверим!
– Миша! – захлебнулась звонким смехом Лиза, возвещающим о том, что всё вновь встало на свои места, как будто и не было томительной двухнедельной разлуки…


Глава седьмая

Утром Миша проснулся раньше обычного, медленно открыл глаза и с удовлетворением обнаружил над собой потолок собственной спальни и мягкую подушку под головой. Какое всё же блаженство встречать утро дома, а не в придорожной гостинице или захолустном кабаке. Он осторожно повернулся – Лиза крепко спала рядом, как обычно устроившись у него на плече, щекоча кожу тихим, мерным дыханием. Мишель легонько поцеловал её в висок и аккуратно, чтобы случайно не разбудить, вытащил руку, потом глянул на стоящие на каминной полке часы. Вставать не хотелось, особенно при мысли, что предстоящий день обещает непростую встречу с Бенкендорфом и такой же непростой разговор. Врать в глаза начальнику тайной полиции – хоть дело, конечно, привычное, но оттого менее опасным оно не становится, а всё по милости Владимира, что, впрочем, тоже довольно обычно. «Найду - убью, - лениво подумал про себя Репнин, - Ответит мне за всё хорошее». А подниматься тем не менее нужно, к тому же цесаревич просил к нему зайти, а зная Александра, так просто он от себя не выпустит, потребует рассказать всё до мелочей. Князь так же тихо встал с постели, чтобы не потревожить спящую жену и направился к гардеробу, где его ждал привычный темно-зеленый мундир, две недели весящий без дела. Надо же, а он и по нему успел соскучиться, оказывается, сила привычки имеет особенность распространяться даже на самые обыкновенные вещи.
Пока Миша неспешно одевался, Лиза всё же проснулась – вздохнула, потягиваясь от сна, приподнялась на постели:
– Ты уже уходишь? – спросила она, чуть хрипловатым после пробуждения голосом.
– Да, мне пора, - ответил Миша, невольно любуясь своей красавицей-женой: слегка припухшие губы, свежий румянец на щеке, золотистые волосы, обрамляющие обнаженные плечи, - Мне ещё нужно зайти к наследнику.
– А почему меня не разбудил?
– Не захотел тревожить. Тебя и без меня Алёшка успеет не один раз разбудить, - улыбнулся он, - Поспи, рано ещё.
– Ты сегодня пойдешь к Бенкендорфу? – спросила Лиза, тон её был каким-то чересчур напряженным и серьезным.
– Да, придется. Разговор, конечно, предстоит не из легких, но куда деваться?
– И что ты ему скажешь?
– Придумаю что-нибудь, постараюсь убедить, что никакого сообщника у Вейса не было, и он со всеми делами справился сам. Я не могу допустить, чтобы Бенкендорф узнал о Владимире раньше, чем я разберусь в этой истории.
Лиза едва заметно нахмурилась:
– И ты об этом так спокойно говоришь? Бенкендорф не любит, когда его обманывают и никому не прощает ложь.
– Ну, а что мне остается делать? – пожал плечами Миша - разговор неуклонно катился к своей самой болезненной точке.
Княгиня помолчала немного, разглядывая кружевную оборку простыни, затем спросила негромко:
– А потом? Снова отправишься искать своего лучшего друга и вернешься домой после полуночи?
Репнин вздохнул, - похоже, он не ошибся и всё начинается сначала. Михаил подошел к кровати, сел рядом с женой:
– Лизонька, ну ты же сама всё понимаешь, - как можно мягче произнес он.
Лиза не ответила и по-прежнему сидела, прикрывшись шелковым одеялом и отрешенно глядя перед собой.
– Пообещай мне, - наконец вымолвила она, теребя пальцами пуговицу на его мундире, - Пообещай, что когда всё это закончится, мы уедем отсюда. Уедем далеко и надолго: только ты, я и Алёша.
– Куда уедем? – непонимающе посмотрел Репнин на такую непривычно поникшую и притихшую жену.
– Я не знаю, куда угодно – на воды, за границу, к твоим родителям. Только подальше отсюда… Я так устала, Миша, - она подняла на него глаза, - Мне надоело, что нам всё время кто-то мешает или постоянно что-то происходит, надоело видеть своего мужа всего несколько часов в сутки, ждать и бояться чего-то плохого. Я хочу отдохнуть от такой жизни. Обещай мне, пожалуйста.
– Конечно, обещаю, родная. Если хочешь, поедем во Францию, в Ниццу, ты же мечтала увидеть море. Только потерпи немного, ладно? – Миша нагнулся к ней с намерением поцеловать, но Лиза, будто случайно отвернулась от него, потянувшись за пеньюаром и, казалось, даже не заметила его неловкого движения.
– Я пойду к Алёше, - безразличным тоном произнесла княгиня, завязывая пояс и выбираясь из постели, - Позавтракаешь один.
Репнин грустно посмотрел ей вслед – в последнее время такие перепады в настроении жены случались довольно часто: ещё вчера она могла быть веселой и беззаботной, а сегодня, ни с того ни с сего на нее нападала необъяснимая хандра и уныние. Возможно, так действовало материнство, ведь Лиза, несмотря на помощь Глаши, целиком сама занималась сыном и должна была сильно уставать, а, может, и он виноват – слишком мало уделял ей внимания в последнее время, увлекшись государственными делами и исчезновением Владимира. Его жена привыкла быть в центре событий, неудивительно, что теперь ей не хватает тех дней, когда они принадлежали только друг другу так, будто находились одни в целом свете.
Миша на ходу привел себя в порядок, выпил поданную горничной чашку кофе и собрался уезжать, но всё же заглянул в детскую - Лиза кормила сына, сидя спиной к двери.
– До вечера, - негромко попрощался Михаил.
Княгиня обернулась, кивнула головой, в какой-то момент ему захотелось подойти, обнять жену, но он передумал – сейчас не самое время. Лизе нужно побыть одной, когда она в таком состоянии лишний раз о себе напоминать не стоит.
Приехав во дворец, Миша первым делом испросил аудиенции у Бенкендорфа. Ему ответили, что нужно подождать с четверть часа и, воспользовавшись отведенным временем, Репнин заглянул в кабинет к наследнику. Александр сидел за своим рабочим столом и с увлечением читал какой-то напечатанный на гербовой бумаге документ, словно перед ним лежал захватывающий французский роман.
– Ваше высочество! – позвал его Михаил, - Вы ли это?
Цесаревич тут же поднял глаза и улыбнулся:
– Черт побери, Репнин, - рассмеялся он, вставая князю навстречу, - Не прошло и полгода как вы почтили меня своим присутствием!.. Здравствуйте, дорогой друг, здравствуйте.
Наследник радушно протянул ему руку:
– А я, Миша, скучаю. Так скучаю, что от нечего делать решил прочитать последний проект об ужесточении цензуры, разрабатываемый нынче в министерстве. Моему батюшке вновь кругом мерещится крамола, оттого он и другим не дает жить спокойно. Вот я теперь изучаю сей занимательный документ, ищу к чему можно придраться, чтобы убедить государя в его полной абсурдности и несостоятельности. Ну а как ваше расследование?
– Более или менее, - уклончиво ответил Михаил, - Мне сейчас как раз по этому поводу предстоит беседа с господином Бенкендорфом. Я зашел только поздороваться.
– Потом обязательно расскажете, - потребовал Александр, - Мне очень любопытно знать, что за тайные дела у вас с Бенкендорфом. А вы что-то невеселы - заметил цесаревич, внимательно вглядываясь в лицо своего адъютанта, - Неужели с женой поругались?
Мишель слегка усмехнулся:
– Как вы догадались, ваше высочество?
– А у вас, Миш, на лбу всё написано. Что, так серьезно?
– Ничего особенного, - покачал головой князь, - Просто небольшая размолвка. Лизавета Петровна полагает, что я уделяю ей слишком мало времени.
– Зная ваше рвение в том, что касается государственных дел, не вижу ничего странного. Впрочем, нельзя забывать и то, что, сколько не уделяй женщине времени, ей всё равно будет казаться мало. Но вот лично вам, князь, давно пора в отпуск. Когда закончите свои дела с Александром Христофоровичем, напомните мне, чтобы я похлопотал за вас. Отдохнете немного, побудете с женой, сыном. Разве вам самому не хочется?
– Конечно, хочется, - вздохнул Михаил, - Только боюсь, что ждать отпуска придется очень долго. Вряд ли его сиятельство освободит меня от заданий в ближайшее время.
– Кстати, Миша, - вспомнил о чем-то наследник, - Я хотел вас спросить о Владимире. Некоторое время назад в опере я встретил Анну, она была очень подавлена. Говорила, что вы надеетесь узнать о нем что-нибудь в Польше.
– Да, так и есть, - медленно отозвался Репнин, - Владимир ездил в Варшаву незадолго до своего исчезновения. Я думал найти его след там.
– И что? – нетерпеливо спросил Александр, - Получилось что-нибудь разведать?
– Ваше высочество, я бы не хотел делать выводы раньше времени, потому что то, что я узнал мне не понравилось. Я прошу вас, не задавайте мне пока никаких вопросов, боюсь, что сейчас я не готов на них отвечать.
– Миша, я обижусь, - нахмурился цесаревич, - Между прочим, у меня от вас нет никаких секретов, а вы напустили тумана, заинтриговали и хотите сбежать? Может, вы забыли, но Владимир мне тоже друг и я за него волнуюсь.
– Если бы это была только моя тайна, - пожал плечами князь, - Я обещаю, что все расскажу вам, но не сейчас.
– Боитесь сглазить? – сощурился Александр.
– Будем считать, что так.
– Ладно, я смирю свое любопытство на время. Но не думайте, что вам удастся улизнуть от ответа. Ну хотя бы скажите, Владимир попал в какую-то неприятную историю?
– Пока не знаю, но и исключать такую возможность не могу.
– Честно говоря, этого я боялся больше всего, - серьезным тоном проговорил наследник, - Миша, я прошу вас, как только вы узнаете что-то определенное, не таите от меня. Я смогу помочь и всегда приму сторону Владимира.
Михаил непроизвольно усмехнулся:
– Не слишком ли громкое заявление, ваше высочество? Иногда обстоятельства складываются таким образом, что мы не можем с уверенностью сказать, на чью сторону встанем. Тем более если речь идет о наследнике престола.
Александр резко выпрямился:
– Миша, вы начинаете меня пугать.
– Дайте срок, ваше высочество и я вам все расскажу. Но не сейчас.
А теперь простите, меня ждет господин Бенкендорф, - Миша почтительно кивнул головой и покинул кабинет, а цесаревич еще некоторое время напряженно глядел ему вслед.

Начальник тайной полиции развернулся в кресле и величественным жестом пригласил Репнина подойти. Золотистые эполеты голубого мундира Бенкендорфа искрились в лучах солнца, в уголках губ затаилась довольная улыбка, выражавшая спокойную уверенность и торжественность, серые глаза пронизывали насквозь, так, что казалось, их обладателю доступны самые сокровенные мысли собеседника.
Михаил коротко поклонился и замер под пристальным взглядом графа, готовясь к непростому испытанию, которое ему предстояло пройти.
– Ну что князь, - начал Александр Христофорович, - Как Польша? Всё бунтует и надеется на независимость?
Не дожидаясь ответа от смутившегося странным вопросом Репнина, Бенкендорф указал ему рукой на соседнее кресло:
– Чем порадуете? Узнали что-нибудь интересное?
– Ваше сиятельство, - выдохнул Михаил, стараясь не смотреть ему в глаза, - В соответствии с вашим распоряжением я съездил в Рудовку на тот самый постоялый двор, где останавливался Вейс. У меня есть достоверные сведенья, что он и хозяин гостиницы – давние друзья, и что Вейс пользуется его покровительством. Одна из горничных, работающих в трактире, это подтвердила. Она же уверила меня в том, что в вечер ареста Вейс был один, - Мишель сделал акцент на последнем слове, - Я считаю, что спрятать бумаги Вейсу помог трактирщик.
– Вот как? – Бенкендорф изогнул бровь в задумчивом удивлении, - Значит, хозяин этого клопиного рая тоже в сговоре. Нечто подобное я предвидел, а ваши слова развеяли мои сомнения. Спасибо, князь, мы обязательно примем меры, если то, что вы говорите правда, то ему недолго осталось держать свою гостиницу. Но, вернемся к сообщнику, вы утверждаете, что Вейс всё время своего пребывания в трактире провел в одиночку?
– Я не вижу оснований предполагать обратное.
– А как же таинственный незнакомец, с которым он разговаривал вечером до приезда полиции? Странно, что ваша горничная его не заметила.
– Возможно, встреча была краткой и не имела значения для обсуждаемого нами дела. Ваше сиятельство, - горячо заговорил Михаил, - У меня есть своя версия произошедшего, которую я надеюсь, вы не оставите без внимания. Мне кажется, что Вейс приехал на постоялый двор, везя с собой документы, но о преследовании не догадывался, поэтому когда его застали врасплох отдал бумаги тому, кого хорошо знал и в ком был уверен – своему приятелю-трактирщику, который давно уже его покрывал. А когда полиция уехала, забрал их обратно и сам перевез через границу. На заставе Вейса никто не опознал, значит, он прошел по подложному паспорту, но если ему нечего было прятать, зачем нужны были такие сложности? Его только что отпустила полиция, гораздо логичнее было бы пройти по собственным документам, чтобы подтвердить свою чистоту перед законом, а он вновь заставляет подозревать себя в преступлении. Без особых распоряжений на границе не обыскивают, вы знаете это не хуже меня, поэтому пройдя по подложным бумагам, он беспрепятственно мог провести архив сам.
Бенкендорф откинулся в кресле и с любопытством посмотрел на Репнина:
– Стройная версия, князь, - неторопливо произнес он, вертя в руках оточенное гусиное перо, - Только кое-что не складывается. Не забывайте, мы провели тщательный досмотр трактира и гостиницы, но заветных документов не нашли. Вряд ли за столь короткий срок трактирщик успел спрятать их так надежно. И сейчас мы по-прежнему ходим по кругу – ждем, когда же Вейс соизволит ими воспользоваться, но безрезультатно. Возможно, он специально водит нас за нос, чувствуя слежку, а может что-то еще.…Только я пока никак не могу понять что. А вам как кажется, Михаил Александрович, - вопросительно кивнул ему граф, - где могут быть бумаги?
Миша пожал плечами:
– Ваши люди на некоторое время теряли след заговорщика, как раз когда он возвращался из Польши. Вероятно, Вейс это понял и успел спрятать архив в каком-нибудь надежном тайнике. Я полагаю, нужно ждать, ведь рано или поздно, он в любом случае ему понадобится.
Бенкендорф не ответил, продолжая в раздумьях теребить пестрые ворсинки пера, потом отложил его в сторону и поднял на Репнина свой пронзительный орлиный взгляд.
– А вы точно мне всё поведали, князь? Ничего не упустили? – спросил он тихим вкрадчивым голосом.
– Никак нет, ваше сиятельство, - коротко по-военному ответил Михаил, надеясь не проиграть в этой дуэли взглядов, - Я рассказал, всё что знал.
– Хорошо, - удовлетворился Александр Христофорович расслабившись и позволяя знакомой лисьей улыбке вновь заиграть на аристократически сомкнутых губах, - Вы можете идти. Когда возникнет необходимость, я вас позову.
Мишель облегченно вздохнул про себя и, поднявшись с места, направился к выходу.
– Удачного дня, Репнин, - крикнул ему Бенкендорф вдогонку.

Крохотные снежинки тихо падали на землю, покрывая её тонким пушистым ковром. Не шелохнувшись стояли запорошенные деревья, сгибаясь под тяжестью навалившего за последние несколько ночей снега. Воздух был морозный и свежий и будто звенел в тишине неторопливо наступавшего зимнего вечера. Анна сошла с обледеневшего от зимней стужи крыльца, потеплее запахнула шаль и ступила в опускавшиеся на двор сумерки. Узкой тропинкой побрела к воротам особняка, остановилась у калитки, безразлично разглядывая пустынную улицу, потом медленно провела пальцами по прутьям решетки, счищая с них белую пелену. Через несколько минут образовавшиеся проемы вновь заполнялись без перерыва сыплющим снегом, но Анна этого не замечала. Нужно было хоть чем-то занять себя длинным тоскливым вечером, когда одиночество становится особенно мучительным и невыносимым.
Вдруг баронесса почувствовала, как о полу пальто ударилось что-то тугое и плотное. Она оглянулась – двое мальчишек, дети кого-то из крепостных играли в снежки прямо на дворе барского дома. Один из них случайно попал своим нехитрым снарядом в Анну, и тут же застыв в испуге от собственной дерзости, смотрел на нее огромными широко распахнутыми глазами:
– Простите, барыня, - прощебетал он, отступая от нее на пару шагов, - Я нечаянно.
– Ничего страшного, - улыбнулась баронесса, отряхнула одежду и повернулась к мальчишке. Крепкий, черноглазый, с розовыми от мороза щеками, беззаботный в своей детской непосредственности он тут же тронул её успевшее загрустить сердечко.
– Что ж ты без варежек-то в снежки играешь? - обратилась она к нему, подойдя поближе, - Замерзнешь, смотри какой холод на улице.
И, сняв свои перчатки, принялась бережно растирать ими уже порядком покрасневшие пальцы мальчугана. Обомлев от столь неожиданного к себе внимания, тот не сопротивлялся, послушно подставив барыне свои окоченевшие руки.
– Как тебя зовут? – ласково спросила его баронесса.
– Ваней, - тихонько отозвался мальчик.
– Ванечка, - с трепетом повторила Анна, - Красивое имя. Где ж твои рукавицы, Ваня?
– Потерял давеча, когда в сарай лазил, - ответил он и, видимо, проникшись доверием к доброй барыне, со вздохом поделился, - Мамка узнает – убьет…
– Возьми пока мои, а потом мы тебе другие найдем, - предложила Анна и дотронулась до лица мальчишки, - Ой, а щеки-то какие холодные. Так же и заболеть недолго! Давай-ка ты зови своего приятеля и бегите к Варваре на кухню. Она сегодня чудесные пирожки напекла. И пусть вас чаем с вареньем напоит.
Ваня переглянулся с товарищем, который все это время с любопытством наблюдал за ними со стороны, потом вновь перевел взор на хозяйку.
– Идите, идите, - ободрила мальчишек баронесса, заметив их смущение, - Скажете, что барыня накормить вас велела. А то совсем носы себе отморозите.
Наконец, довольные мальчуганы наперегонки кинулись в дом, а Анна с улыбкой проводила их взглядом. Какие же они все-таки чудесные, настоящий Божий дар для своих родителей, о котором необходимо заботиться, который хочется любить и оберегать. Баронесса обвела глазами опустевший двор – неожиданно на неё нахлынула новая волна тоски. Еще совсем недавно они с Владимиром мечтали, как их собственные дети будут точно так же резвиться, играть здесь в снежки и радовать их своим звонким смехом.
«Я хочу видеть нас женатыми, счастливыми и с кучей маленьких детишек» - говорил ей барон в незабвенный день помолвки, и она безоговорочно ему верила, была убеждена, что непременно так и случится. Но за полтора года совместной жизни она не смогла забеременеть, а теперь… теперь её мечты стать матерью разбивались о жестокие превратности судьбы, в которой раз решившей сыграть с ней злую шутку.
За воротами на улице хрустнул снег, из загустевших сумерек появилась фигура всадника, остановившегося напротив калитки. Анна настороженно всмотрелась в силуэт нежданного гостя, который, однако же, показался ей знакомым. Через несколько секунд всадник спрыгнул с лошади и подошел вплотную к решетке, дернул разок на себя, проверяя заперта ли дверь.
– Миша! - воскликнула баронесса, сразу разглядев в неизвестном мужчине князя Репнина, - Господи, Миша, если бы вы знали, как я вас ждала, - Анна подбежала к калитке и быстро впустила его во двор.
– Добрый вечер, - баронесса заметила, каким напряженным и суровым было лицо Мишеля, - Я вернулся из Польши всего сутки назад. Простите, раньше приехать не успел. У вас все хорошо? – осведомился он, тут же осознавая нелепость заданного вопроса.
– У меня все без изменений, - потупила взгляд Анна, - Пойдемте же скорее в дом, ведь вам наверняка есть, что мне сказать.
– Прежде всего, вот, держите, - произнес Михаил, доставая из кармана паспорт Корфа, когда они расположились у камина в гостиной, - Узнаете этот документ?
Анна взяла в руки листки тонкой гербовой бумаги, пробежала по ним глазами и с удивлением посмотрела на Репнина:
– Но как же… - пробормотала она, - Паспорт Владимира? Как он у вас оказался? О Боже… - вдруг всхлипнула баронесса, прижимая пальцы к губам в ужасе от посетившей её страшной мысли.
– Нет, нет, это не то, что вы подумали, - поспешил успокоить её Миша, - Владимир потерял паспорт во время своей поездки в Польшу три месяца назад. Я случайно нашел его на границе…. Анна, - собрался с силами Репнин, - Видит Бог, как мне не хочется пугать вас или расстраивать еще больше, но я думаю, точнее, я почти уверен в том, что Владимир имеет отношение к заговору, который поручил мне расследовать Бенкендорф.
Пока Михаил осторожно и тщательно подбирая слова делился с баронессой тем, что узнал во время своей поездки в Польшу, Анна неподвижно сидела в кресле, сжав руками виски и рассеянно качала головой, словно совершенно не понимала происходящего. Ясные голубые глаза подернулись пеленой отчаянья.
– Этого не может быть, - пробормотала баронесса, когда Михаил закончил свой рассказ, - Нет, это невозможно.
– Я понимаю, что вам трудно поверить… - начал было Репнин, но Анна его прервала:
– Вы меня не поняли, - голос её слегка дрожал от волнения, - Я кое-что вспомнила о Владимире.
В самом деле, как она могла забыть один странный эпизод, произошедший незадолго до исчезновения мужа. В тот вечер Анна сидела в гостиной и пролистывала один из своих любимых романов, когда барон вернулся домой. Он вошел в комнату неслышным кошачьим шагом, не снимая пальто быстро пересек гостиную и приблизился к камину. Даже не взглянув на жену, с удивлением наблюдавшую за ним, Корф налил из стоящей на каминной полке бутылки бренди, осушил залпом стакан и устало прикрыв глаза оперся на стену. Измученный и опустошенный вид мужа испугал Анну не на шутку:
«Владимир, - с тревогой в голосе позвала баронесса, подходя к нему, - Что с тобой? Тебе плохо?»
Корф обернулся, кинул рассеянный взгляд на жену, так точно видел ее впервые в жизни, и слегка покачал головой:
«Нет, не волнуйся, всё в порядке».
«Да как же в порядке! – воскликнула Анна, - На тебя страшно смотреть. Что произошло?»
Владимир не ответил, только продолжал блуждать лихорадочным взором вокруг себя, а потом вдруг произнес очень тихо:
«Аня, обними меня, пожалуйста».
Баронесса растерялась – никогда прежде она не видела его таким: раздавленным и беспомощным, словно потерявшийся на городской улице щенок. Не зная, как облегчить его боль, Анна обхватила мужа за шею, прислонила к своему плечу его прежде гордую буйную голову, беспрестанно гладила густые смоляные волосы:
«Что с тобой такое, что? – спрашивала она, - Скажи мне, наконец, не мучайся».
«Анечка, прошу тебя, - тяжело дыша произнес Владимир, - Что бы не случилось, что бы ты обо мне не узнала, верь мне, всегда верь».
«Я верю, конечно, я тебе верю, но я не понимаю…»
Корф не дал ей закончить, крепко стиснув в объятиях, так что на секунду Анне не хватило воздуха, прижался губами к волосам, покрывая их нетерпеливыми поцелуями:
«Не говори ничего, - услышала она его горячий шепот, - Потом ты всё поймешь, просто будь со мной. Ты нужна мне сегодня, сейчас…»
«Володя, подожди, так нельзя, - Анна попыталась вырваться из его рук, но страстные поцелуи и ласки сделали свои дело и она подчинилась, а утром всё уже было как прежде и ничто не напоминало о произошедшем накануне. Потом он уехал – неожиданно, быстро, не объяснив ни слова, и она тоже толком ни о чём не успела спросить.
– Видите, Миша, он просил меня ему верить, - воскликнула баронесса, в двух словах поведав князю о том, каким необычным был в тот день Корф, - Он каким-то образом предвидел, что его несправедливо обвинят в том, чего он не совершал. Владимир не может быть преступником!
– Я уверен, что его втянули в историю с заговором не по доброй воле и убежден, что он не пошел бы против императора, но ваш рассказ лишь окончательно подтверждает догадки относительно Вейса и Владимира.
– Но эти люди… Бог знает, что они могли сделать с ним!
– Анна, давайте не будем заранее думать о плохом. Я хорошо знаю Владимира, нам доводилось попадать в разные неприятности, и он никогда не давал себя в обиду. Меня гораздо больше волнует господин Бенкендорф. Сегодня я пытался убедить его в том, что у поляка не было никаких сообщников и, возможно, он мне поверил, но у нас всё равно слишком мало времени. Я просто обязан найти Корфа раньше чем Третье отделение что-нибудь пронюхает.
– И как вы намерены поступить? – спросила Анна, глядя на него с такой искренней надеждой, что у Миши защемило в груди.
– Я много раз ставил себя на место Владимира, пытаясь понять, что он хотел добиться своим исчезновением, отчего бежал и прятался. Если таким образом он старается вернуть свое доброе имя и вывести на чистую воду тех, кто его опорочил, то ему также, как и Бенкендорфу нужен тот самый поляк. Я знаю, что Вейс сейчас в Петербурге и подозреваю, что он обязательно наведается в известный нам с вами трактир. Слишком уж многое его связывает с этим кабаком. Думаю, это наш шанс.
Анна помолчала немного, поправила сползшую с плеча шаль, потом произнесла с легкой неуверенностью в голосе:
– А как же вы, Миша? Ведь вы служите Бенкендорфу, а если всё о чем мы с вами говорим на самом деле правда, то Владимир в его глазах окажется государственным преступником. И вы… вы тоже, раз покрываете его.
Репнин покачал головой:
– Но мы же оба знаем, что Владимир не виноват.
– И, тем не менее, вы сильно рискуете.
– Конечно, - усмехнулся Михаил краешком губ, - Но мне не привыкать.
– Раньше вы были один, а теперь у вас семья, которая в вас нуждается. Что будет с Лизой, Алешенькой, если все пойдет не так, как вы задумали? – баронесса опустила взгляд, - Я очень благодарна вам за вашу помощь и поддержку, но вы не обязаны жертвовать своими близкими ради нас с Владимиром.
Мишель покачал головой – бедная Анна, она готова отказаться от надежды найти любимого, чтобы не разрушать их с Лизой семейного счастья и спокойствия. Как и любая женщина, для которой ценность домашнего очага стоит превыше всего. Что уж говорить тогда о тревогах и волнениях Лизы, с которой они в последнее время всё чаще ссорятся из-за его поисков барона.
– Анна, послушайте меня, - мягко произнес Михаил, - Много лет назад, в кадетском корпусе, когда мы еще были детьми, мы подружились с Владимиром из-за его очередной глупой выходки, с самого начала обреченной на провал. Я до сих пор не знаю, почему захотел ему тогда помочь, понимая, что ничего путного из этого не выйдет, но я принял такое решение, не отступился и стоял с ним до конца. Тогда нас обоих сурово наказали, однако я не пожалел о том, что пострадал из-за него, наоборот я был очень счастлив разделить все горечи и невзгоды со своим товарищем. И с тех пор я понял – Владимира бесполезно отговаривать от безумного шага, приводить какие-то доводы и убеждать, он все равно не послушает и сделает по-своему. Единственный способ помочь ему – быть с ним рядом, по одну сторону, даже если его затея опасна и безрассудна. Так было всегда и всегда будет. Я свой выбор уже давно сделал.
Баронесса смущенно улыбнулась:
– Владимир мне рассказывал ту историю – кажется, вы подделали оценки в его ведомости.
– Да, именно, - кивнул головой Репнин, - Это была величайшая глупость, нас сразу же раскрыли.
– Вы чудесный друг, Миша, - она протянула ему руку, - Спасибо за всё, что вы делаете.
– Держитесь, Анна, - князь легонько коснулся губами её тонких пальцев, - Я уверен, мы найдем Владимира, и у вас снова все будет хорошо. Вы оба уже достаточно настрадались и заслуживаете счастья, Бог не может так жестоко с вами поступить.

Князь толкнул дверь трактира, огляделся вокруг себя – здесь было все как прежде: убогая деревянная мебель, огарки свечей, вставленные в черепки горшков вместо подсвечников и все те же горемычные пьяницы, пришедшие сюда пропивать от скуки свои последние гроши. Миша быстрым шагом подошел к деревянной стойке и окликнул хозяина заведенья, возившегося в противоположном от него углу. Тот обернулся и, мгновенно узнав Репнина, приветливо улыбнулся знакомой заискивающей улыбке.
– Доброго вам вечера, барин, - трактирщик приблизился к нему, вытирая о подол запачканные чем-то руки, - А я ведь, верите, вспоминал о вас намедни.
– Что это вдруг? – поинтересовался Михаил, - Деньги кончились?
Кабатчик довольно ухмыльнулся:
– Дело у меня к вам, срочное. Узнал я кое-что наверняка вам полезное.
– Ну, точно деньги кончились, - удовлетворенно проговорил князь, - Что, голубчик, понравилось языком чесать, да рубли на том зарабатывать?
– Обижаете сударь, я ведь вам помочь хотел.
– Ладно, выкладывай, что у тебя за дело. О плате не волнуйся, если сведенья и впрямь ценные в долгу не останусь.
– Знаю, знаю, - заюлил трактирщик, - Только, может, все же по-деловому сойдемся – хоть копеечку вперед?
Вместо ответа Михаил окатил его ледяным взглядом, определенно дающим понять, что торговаться с ним он не намерен, и хозяин заведенья тут же сдался.
– Так уж и быть, слушайте, - трактирщик наклонился к Репнину, заговорщицки озираясь по сторонам, - Поляк тот, ну про которого вы меня спрашивали пару недель назад, сюда наведывался. Вот только вчера, ближе к полуночи заходил. Да не один, с другом со своим.
Михаил глубоко вздохнул – похоже, ставка на трактир была не напрасной.
– Каким еще другом? – спросил он, стараясь насколько возможно сохранять спокойствие.
– Есть у него приятель, тоже поляк. Заглядывал он раньше, но не так часто, а давеча вместе были.
«Мещерский, - мелькнуло у Репнина в голове, - Стало быть, вся компания здесь. Что ж вы так плохо бдите, Александр Христофорович. Кажется, у вас под носом затевается что-то очень интересное».
– И что же?
–Да как обычно, посидели, поговорили. Про что толковали, уж простите, не слышал. Были недолго с полчаса, не пили почти. Думается мне, сударь, не за беленькой они сюда приходили. Странные господа, одним словом.
– Больше ничего необычного не заметил?
– Вроде бы нет. – призадумался трактирщик, но потом вдруг резко изменился в лице и указывая глазами на дверь за спиной Михаила, прошипел, - Так вот же он, поляк этот… Сюда идет.
Репнин ощутил, как дрожь стремительно пробежала по позвоночнику, и ему едва хватило сил не обернуться вслед за взглядом трактирщика. Быстро приложив палец к губам, он произнес еле слышно:
– Поговори с ним. Веди себя как всегда.
Услышав позади себя шаги, Михаил слегка отодвинулся в сторону и облокотился на стол, подперев подбородок рукой. Затем осторожно повернул голову и краем глаза посмотрел на подошедшего к ним поляка. Вейсу на вид казалось не больше двадцати пяти лет. Он был высокий, худой и очень бледный: короткие темные волосы, зачесанные назад, тонкие губы и холодные серые глаза, от даже мимолетного взгляда которых почему-то становилось не по себе. «Все сходится, - подумал Михаил, - С такими данными ему ничто не мешало пройти по паспорту Корфа».
– У меня к тебе просьба, приятель, - обратился поляк к трактирщику. Голос Вейса под стать облику вызывал необъяснимое отторжение, - Ко мне сейчас должен подъехать мой товарищ, мы с ним встретиться договорились. Да не могу я его ждать, дело есть срочное. Как он придет, обо мне спросит, скажи пусть едет, куда договорились без меня. Я потом сам его найду. Понял?
– Сделаю все как велено, барин, - поклонился кабатчик.
– Водки мне налей, - коротко приказал Вейс, швырнув на стол монету, - И побыстрее.
Репнин продолжал не шевелясь сидеть на своем месте и следить за ним боковым зрением, стараясь ничем себя не обнаружить. Получив требуемую стопку, поляк опрокинул её одним махом, поставил на стол и направился к выходу. Миша осторожно проводил его взглядом: на принятие решения у него оставалось не больше пары минут. Сейчас или никогда… Князь вскочил со стула, не глядя вынул из кармана несколько ассигнаций и, оставив их на стойке перед изумленным трактирщиком, опрометью бросился вслед за Вейсом.
«Только бы не упустить, только бы не упустить», - повторял про себя Репнин, выходя на улицу. Непроглядная ночная темень еще больше осложняла задачу. Миша видел, как поляк спустился с крыльца и твердым уверенным шагом направился по разбитому тротуару. Снегу намело немерено, он противно налипал на сапоги, не позволяя идти быстрее. Князь перешел на другую сторону улицы и, не отпуская из виду высокую худощавую фигуру Вейса, двинулся вслед за ним, пытаясь ступать как можно мягче – в безлюдной ночной тиши хрустящий под ногами снег мог легко его выдать. Поляк шел очень спокойно и быстро, не разу не оглянувшись, словно проходил обыкновенный повседневный маршрут. У развязки он свернул с главной дороги в узкий переулок, ведущий в квартал, застроенный простыми деревянными бараками, служившими жильем для фабричных работников, прошел еще с несколько метров, как вдруг неожиданно остановился и, резко обернувшись, встретился своим колючим взглядом с Михаилом. Репнин инстинктивно отскочил в сторону и, ругая себя за нерасторопность, ухватился рукой за стену дома, в надежде спрятаться в её тени. Но было поздно – Вейс его уже заметил и, не мешкая не секунды, опрометью кинулся в ближайшую подворотню. Теряя самообладание, Миша выбежал из своего укрытия и бросился вслед, сжимая рукоять в одно мгновение выхваченного пистолета. Однако за углом, куда скрылся поляк, никого не было – улица оказалась совершенно пуста, только холодный ветер крутил поземку из сплетенных друг с другом снежинок. Михаил отчаянно огляделся по сторонам, все еще питая хоть самую слабую надежду на чудо, но Вейса уже и след простыл, как будто его и не было здесь вовсе всего лишь каких-то пару минут назад. Князь злобно сплюнул и убрал пистолет – сам виноват, стоило расслабиться на короткое время, как Вейс тут же почуял неладное. Интересно, сумел ли поляк разглядеть его лицо, или ночная темнота не позволила ему это сделать? В любом случае, он себя только что очень глупо выдал, чего нельзя было допускать ни при каких обстоятельствах. Вейс и так слишком осторожен, теперь же, можно было не сомневаться, что его бдительность увеличится в разы.
Репнин еще раз на всякий случай окинул улицу разочарованным взглядом и медленно направился обратно в сторону трактира. Торопиться сейчас уже было все равно некуда. Миша свернул из переулка и собрался вновь перейти дорогу, как вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Это было очень странное ощущение – словно кто-то пристально рассматривал его, на миг ему даже показалось, что он слышит позади себя прерывистое дыханье. Готовый поклясться, что во всем квартале он только что был совсем один, князь точно так же как Вейс резко повернул голову. Но заснеженный переулок ответил ему мрачным, пустынным молчаньем. Репнин тяжело выдохнул, рука вновь потянулась к пистолету. Несколько секунд он простоял не шевелясь, жадно вслушиваясь в холодную тишину – ни звука, ни шороха, даже свистящий неугомонный прежде ветер совсем смолк. «Так и с ума сойти недолго», - подумал про себя Михаил, запахивая пальто. А вокруг по-прежнему было мертвенно тихо.


Глава восьмая

Мишель вернулся домой через черный ход, предназначенный для слуг, и завернул из коридора на кухню. Привычку подолгу сидеть в этом теплом уютном месте он перенял от Корфа, на кухне которого за веселыми разговорами они в свое время провели не один вечер. Владимир очень любил присесть на краешек стола и в перерывах между красноречивыми рассуждениями на самые разные предметы, таскать из-под носа у суетившейся возле печки Варвары нашинкованную капусту или яблоки. Кроме того добрая кухарка оказывалась не только мастерицей по части кулинарии, но и интересной собеседницей, к которой барон всегда с любопытством прислушивался. В его собственном доме кухня тоже стала Мише как родная еще и потому, что здесь ему всегда удавалось настроиться и сосредоточиться, если того требовали какие-либо неотложные дела: тихое потрескивание огня в русской печки и звенящий стук переставляемых кухаркой кастрюль являлся прекрасным рефреном для раздумий. Правда сегодня Михаил так устал, что сил на них совсем не осталось, и он зашел сюда просто что-нибудь перекусить, с утра во рту не было ни маковой росинки, а на часах давно перевалило за полночь.
– Ты чего не спишь, Глаша? – с удивлением спросил Репнин, увидев служанку, стоящую у печки и вытирающую посуду, - Времени-то сколько!
– Ох, Михаил Александрович, напугали, - вздрогнула та и обернулась, - Засиделась я что-то сегодня. Да и вы я погляжу только пришли.
– Только пришел, - эхом повторил Мишель, медленно расстегивая пуговицы пальто и опускаясь на стул, - День был тяжелый.
– Устали? – сочувственно спросила Глаша, - Давайте я вас покормлю. Я сегодня ваше с барыней любимое жаркое приготовила, а Лизавета Петровна к ужину почти и не притронулась, говорит, одна есть не буду, всё вас ждала.
– Да, Глаш, сообрази мне что-нибудь, - кивнул головой Репнин, а потом спросил негромко, - А что Лиза?
Служанка пожала плечами:
– Да не в духе, барин. Грустная весь день была, задумчивая. Что не спросишь, один ответ – делай, как хочешь. Вы простите, Михаил Александрович, что не в свое дело лезу, но по вам она тоскует, тяжело ей одной с ребеночком. Вы ж помните, какой Лизавета Петровна была, на одном месте и полчаса усидеть не в силах, а тут и не уехать надолго и в четырех стенах сидеть невмоготу. От кормилицы отказалась, всё сама, а вас дома не бывает почти никогда, вот она и скучает.
Миша не ответил – обсуждать с горничной свою семейную жизнь ему не хотелось, но Глаша была, конечно, права, в последнее время дома он появлялся нечасто, что не могло не отражаться на Лизином настроении.
– Еще что-нибудь желаете? – осведомилась служанка, ставя перед ним тарелку.
– Спасибо, Глаша, ты можешь идти, - поблагодарил её Репнин, - Спокойной ночи.
– И вам того же, барин.
Мишель задумчиво поковырял вилкой жаркое – странный вышел день. Впервые за три месяца поисков Корфа, он сумел приблизиться к разгадке мучившей его тайны так близко. Сегодня он наконец-то лицом к лицу столкнулся с мятежным поляком, ставшим причиной исчезновения барона и только роковая оплошность помешала ему довести расследование до конца. Но больше всего не давало покоя то ощущение присутствия кого-то третьего, посетившее его в заснеженном переулке. А что если… Миша сам удивился мысли внезапно пришедшей ему в голову, - а что если, странный взгляд неизвестного наблюдателя принадлежит Владимиру? Вдруг он тоже очутился там, гонимый желанием вывести поляка на чистую воду, и их пути случайны образом пересеклись? Михаил тряхнул головой – нет, глупости, не может такого быть. Окажись это и в самом деле Корф, он не стал бы от него прятаться. Да и разве можно сказать наверняка, что неизвестно откуда возникший соглядатай – не плод его воображения? От такого вечера, принёсшего уйму невероятных событий, можно было ожидать чего угодно.
Миша поднялся наверх, осторожно открыл дверь в комнату. Лиза еще не спала – расчесывала перед зеркалом свои длинные золотистые волосы, блестящие от света горящих на комоде канделябров.
– Добрый вечер, - поздоровался Михаил, подходя к жене.
В зеркале он увидел её отражение, и от него не ускользнула тихая грусть, застывшая в Лизиных глазах. Репнин наклонился и обнял её, прижавшись губами к хрупкой шее:
– Как ты?
– Всё хорошо, Миш, - княгиня повернулась к нему, несколько секунд пристально смотрела в лицо мужа, потом нежно провела пальчиками по щеке, - Ты выглядишь таким усталым. Что-то опять случилось?
– Случилось, - кивнул головой Михаил, - Я сегодня видел Вейса, причем так близко, как никогда и не мог рассчитывать. Мне даже удалось за ним проследить, но в последний момент я его упустил, он оказался хитрее меня.
– Ты говоришь о том польском заговорщике, который написал записку Владимиру?
– Да, о нём. Я уверен, не сегодня, так завтра он обязательно выведет на след Корфа.
– Неужели это всё скоро, наконец, закончится? – с надеждой спросила Лиза, прильнув к груди мужа.
– Я надеюсь, - Миша поцеловал жену в волосы, - Скучала без меня, да?
– Ты еще спрашиваешь! Я же тебя почти не вижу.
– Может, тебе стоит поехать в деревню? – осторожно предложил Репнин, - Там Соня, Таня, с ними ты немного развеешься и не будешь так тосковать, пока я тут со всем управлюсь.
– Нет, не хочу, - решительно мотнула головой Лиза, - Я, конечно, буду рада видеть и Соню и Таню и племянника, но там есть еще и отец. А в последнее время у меня совсем нет желания с ним встречаться. И к тому же в Двугорском сохранилось слишком много тяжелых воспоминаний. Там погиб мой брат, сошла с ума моя мать…
Лиза притихла на секунду и отвела взгляд в сторону:
– Лучше мне остаться здесь, с тобой. К тому же я вовсе не думаю скучать, - она вновь подняла глаза на мужа и улыбнулась, - Завтра мы с Анной договорились поехать к модистке, а потом я собиралась отвезти её к своему ювелиру. Ты же знаешь, ничто так не поднимает настроение женщине как новая шляпка или колечко.
– Ладно, как хочешь, - согласился Михаил, - Если колечко или шляпка помогут тебе избавиться от грусти, то пусть будет так…
Внезапный плач ребенка в детской прервал его на полуслове:
– Алешенька проснулся, - насторожилась Лиза, - Странно, обычно в это время он всегда хорошо спит.
– Наверное, мы его разбудили, слишком громко разговаривали.
– Я пойду, посмотрю, что с ним.
Княгиня скрылась в дверях детской, а Михаил с наслаждением ослабил ворот рубашки и без сил опустился на кровать, раскинувшись на мягких подушках. Насыщенный событиями день, начавшийся с малоприятной утренней беседы с господином Бенкендорфом и закончившийся вечером погоней за поляком в мрачных подворотнях, порядком его измотал. Пока он нежился на пуховой перине, плач сына всё не смолкал, и Мишель уже начал было слегка волноваться, когда на пороге появилась Лиза, держа малыша на руках.
– Миш, я никак не могу его успокоить, - пожаловалась она, - Я пыталась его покормить, но он отказывается. Мне кажется, он соскучился по тебе, за весь день ты даже не подошел к нему ни разу.
– Думаешь, я могу тут чем-то помочь? – нерешительно спросил Михаил, поднимаясь на постели.
– Конечно, - заверила его Лизавета, - Тебе мои слова покажутся сентиментальной глупостью, но ребенок в таком возрасте прекрасно чувствует, кто и когда берет его на руки. Алеша знает, что ты его очень любишь и ему, как и мне, тебя не хватает. Возьми его, не бойся.
– Господи, маленький-то какой, - прошептал Михаил, осторожно прижимая сына к груди и слегка покачивая, - Тише, тише, мой хороший, не плачь.
– Ты все еще боишься ненароком ему навредить? – спросила Лиза, с улыбкой наблюдая за мужем.
– Не знаю, - ответил Репнин, - Я в жизни не испытывал ничего подобного. Меня учили ездить верхом, правильно держать шпагу, обращаться с ружьем и пистолетом. А что делать с такой крошкой, я понятия не имею.
– Глупый ты. – Лиза села рядом и положила голову ему на плечо, - Такому нигде не учат. Ребёнка нужно просто сильно-сильно любить, а у тебя это получается очень хорошо… Ну вот видишь, уже заснул.
– Действительно спит, - ответил Михаил, глядя в мгновенно ставшее спокойным личико малыша, - Надо же как быстро.
– Ты будешь замечательным отцом, Миша, - прошептала ему на ухо Лизавета, - Я так и вижу, как ты играешь с Алешкой в гостиной или во дворе дома. Строишь снежную крепость или расставляешь на полу оловянных солдатиков. Еще ты наверняка станешь его сильно баловать и всё на свете ему разрешать, а он будет тебя обожать. Я уверена, всё так и случится.
– Может быть, - тоже шепотом ответил Репнин, - Ты знаешь, я вспоминаю, как в моём детстве отец никогда мне ничего не запрещал, хотя мама часто ругала его за это, говорила, что он позволяет детям слишком много. Но отец полагал, что мальчишка должен расти на свободе и всё испытать на себе сам. Он всегда предпочитал меня учить собственным примером, а не запретами. Что такое порядок и размеренная жизнь я узнал только в кадетском корпусе, там с этим было строго. Детство же у меня прошло беззаботно и счастливо.
– У меня тоже, - задумчиво произнесла Лиза, - Отец обожал меня, я всегда была его любимицей, несмотря на то, что вечно влезала в какие-то истории, затевала разные глупости, да еще втягивала в них Соню. Она вначале пыталась меня отговаривать, а, в конце концов, прятала и выгораживала от маменьки. Папа же смеялся и радовался, что я расту такой бойкой и непоседливой. Как же я его любила, Миша… - княгиня замолчала, а потом добавила очень тихо, - Никогда не прощу ему эту ужасную Марфу и то, как он с нами поступил. Никогда и ни за что.
– Он настолько сильно разочаровал тебя?
– Я не могу представить ничего страшнее измены. Ведь он предал всех нас, разрушил нашу семью, самое ценное, самое святое из всего, что только можно представить! Как только маменька сумела пережить такое? Ведь он ей в глаза лгал про свои поездки к Корфам, про какие-то шахматы… А на самом деле прятал там крепостную любовницу. Как это низко, подло, гадко!
– Оставь, Лиза, не вороши прошлое, - спокойно проговорил Михаил, - Исправить уже ничего нельзя, к чему себя мучить? Что прошло, то прошло и будет лучше, если ты постараешься пусть не простить, но хотя бы понять своего отца. Какой смысл упрекать его в чём-то сейчас?
– Смысла нет, но мне по-прежнему больно всякий раз, когда я вспоминаю о его предательстве… Но ты прав, не будем об этом, - княгиня тут же повеселела и склонилась над сыном, - Я хочу думать только о нас троих. Мне кажется, Алёшенка будет похож на тебя. И характером тоже – такой же умный, спокойный и рассудительный.
– А с чего ты решила, что от тебя он ничего не возьмет? Может он вырастет неугомонным искателем приключений, как его маменька?
– Ну нет, таким он точно не будет, - скривила губки княгиня, - Во всяком случае, так мне подсказывает мое материнское сердце. Поэтому мы просто обязаны родить еще одного ребенка, и непременно девочку, чтоб она была точь-в-точь как я.
Мишель повернулся к жене и сделал вид, что погрузился в глубокие раздумья:
– Пожалуй, я не соглашусь, - произнес он с наигранной серьезностью, - Вторую Лизавету Петровну мне просто не вынести…
– Ах, вот ты как, - возмущенно вспыхнула княгиня, хотя глаза ее смеялись, - Немедленно возьми свои слова обратно!
Михаил улыбнулся:
– Хорошо, хорошо, - прошептал он, - Конечно, у нас родится девочка, красавица и умница, с серыми бездонными глазами и золотистыми волосами. И, несмотря на несносный характер, она будет такой же доброй, нежной и чуткой, как её мама.
– Дай Бог, чтобы так и случилось, - Лиза теснее прижалась к мужу, - Дай Бог…
Мише показалось, в голосе ее вновь зазвучала еле уловимая тревога, кольнувшая его изнутри как тонкая стальная иголка, но он тут же усилием воли избавился от этой мысли.

– Вам шах, Александр Николаевич, - торжественно произнес Михаил, сдвигая на шахматной доске фигурку черного ферзя, - И мат.
– Что? – тут же встрепенулся цесаревич и подскочил в кресле, - Не может быть!
Еще минуту назад он с довольным выражением лица наблюдал за тем, как Репнин сосредоточенно разглядывает черно-белое поле боя и посмеивался над ним, призывая немедленно сдаться ввиду бесперспективности дальнейшей игры, как вдруг ему неожиданно объявляют, что на самом деле партия закончилась для него самого.
– Миша, вы жульничали, - с отчаяньем произнес наследник, окинув безнадежным взором доску, - Вы нечестно съели моего слона.
– Почему нечестно? – невозмутимо произнес Михаил, - Ваш слон был тут, мой ферзь здесь – всё по правилам.
Александр нахмурился:
– Действительно, мат… Ну что ж поздравляю, князь! Вы только что обыграли цесаревича. Надо будет в следующий раз играть в карты, а то так я скоро растеряю весь свой авторитет перед поданными.
– Не расстраивайтесь, ваше высочество, - улыбнулся Мишель, - Вам всего лишь нужно быть чуточку внимательнее и осторожнее. И тогда следующая игра будет за вами.
– Нет уж, - наследник поднялся с кресла и подошел к столику, сервированному фруктами и вином, - Шахматные баталии это не моё. Мне ни в жизни не хватит терпенья раздумывать над каждым шагом, так как вы. Вероятно, стратег из меня никудышный… Будете вино, Миш?
– Пожалуй, немного выпью, - князь принял из рук цесаревича хрустальный бокал, - Как поживает ваш новый проект о цензуре? Вы нашли убедительные доводы для императора?
– Мне удалось смягчить несколько пунктов. Пусть маленькая, но все же победа, - Александр вновь уселся в кресло, откинувшись на спинку, - Я не перестаю думать о том, почему меня так тянет либеральничать в пику жестким мерам моего отца, ведь идеи либерализма никогда меня не прельщали. Скорее это относится к моему брату, он зачитывается французскими книжками, пока, разумеется, не видит государь. Мне просто доставляет удовольствие вставлять ему палки в колеса – чем больше он запрещает, тем больше хочется идти наперекор. Ведь, если вдуматься, ничто так не подстегивает к нарушению, как самый жесткий запрет.
– Запретный плод сладок, - задумчиво произнес Михаил, разглядывая переливающееся в лучах солнца вино в бокале.
– Именно! Кстати, это была самая главная ошибка Бога – не создать неблагодарных Адама и Еву, а запретить им трогать то злосчастное яблоко. Тогда бы им даже в голову не пришло на него покушаться. Надо будет взять на вооружение такую простую истину, пригодится, когда стану императором.
В дверях кабинета наследника неожиданно появился офицер в строгом голубом мундире, остановился на пороге и учтиво поклонился. Увидев его, Миша, ощутил, как в горле у него неприятно заскребло от нехорошего предчувствия.
– Прошу прощение за вторжение, ваше высочество, - чинно проговорил офицер, - Я по поручению господина Бенкендорфа. Его сиятельство срочно требует к себе князя Репнина.
– По вашу душу, Мишель, - усмехнулся Александр, - Признавайтесь, что успели натворить?
Шутливый тон наследника нисколько не утешил Михаила, совсем наоборот, ощущение неминуемых неприятностей только усилилось. Бенкендорф не вспоминал о нем уже несколько дней, и у князя даже появилась надежда, что по известному поводу с шефом тайной полиции встречаться больше не придется, однако судя по всему, он рано радовался.
– Не поминайте лихом, ваше высочество, - ответил в тон Александру Михаил, - Надеюсь, я был вам хорошим адъютантом.
Цесаревич рассмеялся и дружески хлопнул его по плечу, а самому Мише было не до смеха. Идя по коридору дворца в сторону кабинета Бенкендорфа, он чувствовал, как его охватывает тревога – непременно что-то будет, хотя слабая надежда на всего лишь очередное поручение продолжала теплиться где-то глубоко внутри.
Александр Христофорович стоял у окна, спиной к двери, выстукивая пальцами на стекле какой-то незатейливый мотив. Казалось, он находился глубоко в своих мыслях и даже не заметил вошедшего. Михаил замер в дверях:
– Ваше сиятельство…
– Проходите, князь, - пригласил его шеф жандармов, не поворачиваясь, - Как поживаете?
Репнин кашлянул: в горле запершило от волнения:
– Благодарю вас, замечательно.
Бенкендорф, наконец, оторвался от разглядыванья городских пейзажей и перевел взгляд на Михаила:
– Приступим сразу к делу, - шеф жандармов говорил очень тихо и серьезно, - Не буду вас долго томить лишними подробностями. Вейс вновь в Петербурге, к тому же не один. Вместе с ним приехал и Мещерский, а мне это совсем не нравится. Похоже, они решили организовать очередной тайный кружок и вовлекать в него всех сомневающихся, тем более они нашли благоприятное поле деятельности. Идею их я думаю, мы очень быстро зарубим на корню, а вот проверить господина Мещерского на предмет интересующих нас бумаг не мешало бы. Он сейчас остановился в одном трактире недалеко от фабричных кварталов, надо бы туда наведаться и посмотреть, какие вещички он возит с собой, вдруг обнаружиться что-нибудь любопытное.
Репнин сразу понял, что за трактир упомянул Бенкендорф – выходит, Третьему отделению понадобилось не так много времени, чтобы напасть на след поляков. Одно радовало – граф не стал вспоминать о таинственном сообщнике Вейса, которого подозревал в сокрытии бумаг по дороге из Польши.
– Вы поручаете мне обыск? – осторожно спросил Михаил.
– Да, но вы пойдете не один. Отправляйтесь вместе с моим жандармом. Я полагаю, имя его вам знакомо – капитан Волков.
– Мы пересекались несколько раз, - кивнул головой Репнин
– Прекрасно, значит, в представлении друг другу не нуждаетесь. У вас нет опыта проведения обыска, но зато вы лучше многих знаете, что мы ищем. Как вы понимаете, просвещать слишком широкий круг лиц в столь деликатное дело я не могу, поэтому у каждого из вас свое задание, он проверит вещи Мещерского, а вы должны будете опознать бумаги. Надеюсь, вы не забыли об их содержании?
– Разумеется, нет, ваше сиятельство.
– Хорошо, - удовлетворился Бенкендорф, - Да и еще, князь, не лезьте на рожон. Ваша задача предельно ясна, ничего кроме обыска не предпринимайте. Вас должны интересовать только документы, остальное оставьте мне.
– Я понял вас, - коротко поклонился Михаил, - Я могу идти прямо сейчас?
– Да, я вас больше не задерживаю.
Репнин поспешил ретироваться, в этот раз вроде бы обошлось, но сухой и скупой тон Бенкендорфа зародил сомнения – расслабляться явно было слишком рано.


Заходя в уже ставший до боли знакомым трактир, Мишель пропустил своего спутника вперед. Зная вертлявого проныру трактирщика, можно было не сомневаться, что он тут же захочет выразить свое почтение старому знакомому, а в планы Миши это совершенно не входило, поэтому он незаметно за спиной капитана сделал красноречивый жест, обозначавший, что рот следует держать на замке. Хозяин заведения как всегда оказался на редкость понятлив и улыбнулся гостям привычной радушной улыбкой, как словно бы видел обоих первый раз в жизни:
– Что изволите, господа? – учтиво поклонился он.
– Комнаты сдаешь? – не здороваясь спросил Волков.
– Разумеется, желаете поселиться?
– Совершенно верно, на денечек, - капитан положил перед трактирщиком несколько купюр, которые тот немедленно и с благодарностью принял, а затем протянул ключ от номера и засаленный огарок свечи, засунутый в пустую бутылку из-под вина.
– Темно у нас на лестнице, не расшибитесь, - напутствовал он уходящим мужчинам.
На втором этаже и вправду стояла непроглядная темень. Место оказалось на редкость отвратительным - низкий потолок был полностью покрыт паутиной и пылью, в воздухе пахло затхлостью и сыростью, где-то в углу с назойливом постоянством скреблись мыши.
– Ну и дыра, - прошептал Волков, пробираясь по узкому коридору, - Кажется, комната Мещерского здесь, - он остановился у одной из дверей, - Посвети-ка мне.
Миша опустил к замочной скважине огарок, а капитан достал из кармана увесистую связку отмычек, повертел в руках, выбирая нужный инструмент, потом осторожно просунул его в замок. Дверь тихонько щелкнула. Волков толкнул ее вперед, но она почему-то не поддалась.
– Что за чертовщина, - прошипел он, - Изнутри заперто.
– Может, Вейс или Мещерский там?
– Исключено, - жандарм еще раз дернул ручку, - Мы не упускаем их из виду, сейчас они в другом месте.
– Похоже, к двери что-то придвинули, может шкаф или кровать, - предположил Михаил.
– Тихо, - перебил его капитан, вплотную прижавшись к двери, - Там кто-то есть.
Репнин прислушался – в самом деле по звукам казалось, что кто-то очень быстро передвигался по комнате, затем раздался какой-то хруст и звон бьющегося стекла. Михаил и Волков переглянулись:
– Надо ломать, - решительно произнес капитан, - Давай попробуем вместе.
Дверь поддалась с первого раза – сначала жалобно скрипнула под натиском двух мужчин, а потом с грохотом слетела с петель. С обратной стороны к ней вплотную был притиснут тяжелый книжный шкаф. Мишель протолкнул плечом покореженную дверь и сквозь образовавшуюся щель пробрался в комнату, где тут же замер в изумлении от представшей картины. Окно было широко распахнуто, одна из створок разбита, похоже, тот, кто его открывал так торопился, что предпочел высадить стекло, нежели возиться с защелкой. Все вещи были перевернуты вверх дном – ящики письменного стола выдвинуты, постель расправлена, выпотрошены одеяла и подушки. Кажется, разгрома не избежал ни один предмет мебели.
Вошедший вслед за Репниным жандарм негромко свистнул:
– Кто ж тут так до нас постарался?
Михаил рывком бросился к окну – в наступавших сумерках он увидел удалявшуюся темную фигуру.
– Ушел? – спросил капитан, приближаясь к Мише и тоже выглядывая в окно. – Ушел. Не догнать.
Репнин прошелся вдоль комнаты, разглядывая беспорядок – всё произошедшее было настолько неожиданным, что у него не осталось никаких мыслей по поводу того, что могло здесь случиться. Около кровати он остановился, заметив на полу какой-то лоскуток тонкой светлой ткани. Обычный платок вдруг почему-то выглядел слишком знакомо, Михаил взял его в руки, развернул и в ту же секунду ему показалось, что его ударила молния. В углу ткани были вышиты две переплетенные друг с другом буквы – ВК. Эту монограмму Миша ни с чем не мог перепутать – платок принадлежал Владимиру Корфу. Князь быстро скомкал лоскуток и сунул в карман: «Франт несчастный, - выругался он про себя, - Ты что тут делал?»
Сердце забилось как сумасшедшее – шаги в закрытой комнате, удаляющаяся в темноте фигура. Барон Корф был здесь всего несколько минут назад!
Михаил обернулся на капитана, сидевшего на корточках перед развалом и перебиравшего разбросанные вещи. Кажется, тот ничего не успел заподозрить.
– Похоже, искать здесь что-то бесполезно, - проговорил Волков, - Дело приняло совсем новый оборот. Надо ждать господина Бенкендорфа. Я сам этим займусь, а твоя миссия судя по всему закончена. Если здесь что и было, то теперь уж… - он обреченно махнул рукой.
Михаил бегом выскочил на улицу – у него была последняя надежда догнать барона. Незадолго перед их приездом в трактир, выпал снег, покрыв все старые следы, значит, велика вероятность увидеть новые, еще не затоптанные и не заметенные. Моля Бога, чтобы погода не изменилась, князь обошел трактир, выловил взглядом разбитое окно, из которого выпрыгнул Владимир и осторожно приблизился. На белом снежном покрывале отчетливо проступали следы, ведущие к кварталам, где несколько дней назад исчез Вейс.
Сердце стучало всё чаще, дышать стало трудно. Миша зачерпнул горсть свежего снега, приложил к лицу, чтобы хоть немного прийти в себя и внимательно глядя себе под ноги, направился по следу. Темнело на глазах, разглядеть начинавшие теряться отпечатки становилось все труднее и в какой-то момент князю показалось, что он уже давно потерял след и идет практически наугад. Миновав пару кварталов, он остановился, упершись в полуразрушенное кирпичное здание, видимо когда-то служившее сараем или фабричным складом. Репнин по привычке достал пистолет, затем огляделся по сторонам, сильно толкнул плечом дверь и осторожно заглянул внутрь. В здании как и повсюду было темно. Пожалев, что не захватил с собой даже ничтожной лучинки, Мишель медленно перешагнул через порог и прислушался – ответом служила глухая тишина, и князь уже начал сомневаться, что правильно выбрал след. Репнин сделал еще несколько шагов вперед – судя по всему в сарае было несколько помещений, - перед собой он увидел зияющую черным пятном дыру в стене, соединяющую эту комнату с соседней. Переступив через валяющиеся на земляном полу доски, Михаил подошел к проему:
– Владимир! – крикнул он почти в отчаянии, больше надеясь на чудо, - Владимир, ты здесь?
Голые обшарпанные стены сарая вторили ему гулким эхом.
По-прежнему держа оружие наготове, князь вплотную приблизился к проходу. Сбоку от него промелькнула чья-то длинная тень, - Михаил вздрогнул и молниеносно взвел курок.
– Опусти пистолет, Репнин, - услышал он рядом с собой тихий знакомый голос, - Игры кончились.
Через секунду из темноты показалась высокая зловещая фигура Владимира Корфа.

Глава девятая

Михаил с облеченьем выдохнул, опустив затекшую от напряженья руку, в которой он всё еще сжимал оружие:
– Слава Богу, Володя, - радостно воскликнул князь, - Я думал, что никогда тебя не найду.
– Отчего же, - нехорошо ухмыльнулся Корф, приближаясь к нему, - Сам граф Бенкендорф поверил в твои силы. Поздравляю, ты только что снискал наградную медаль за заслуги перед отечеством.
В глухой тишине неожиданно щелкнул затвор и в следующее мгновение Михаил увидел перед собой направленное на него дуло пистолета.
– Володя, что ты делаешь? – непонимающе уставился в его суженные ледяные глаза Репнин, - Это же я, твой друг.
– Вижу, Мишель, вижу, - ответил Владимир, по-прежнему держа его под прицелом, - Только ты забыл, мы теперь по разные стороны, неужели у государственных преступников могут быть друзья, приближенные к Третьему отделению? Не тебе ли господин Бенкендорф приказал принести ему мою голову?
– Ты ополоумел что ли, Корф? – крикнул Михаил, поочередно переводя взгляд то на угрожающе нацеленное дуло пистолета, то на мрачное лицо барона, - Я прекрасно знаю, что ты не преступник, я пришел сюда не арестовывать тебя, а помочь.
Князь сделал полшага вперед и примирительно протянул ему руку:
– Убери пистолет, - тихо попросил он, - Я не враг тебе.
– Не подходи! – грубо осадил его Владимир, - Я уже решил, кому из нас двоих предназначена эта пуля, но клянусь, если ты сделаешь еще хоть шаг, я убью тебя.
Мишель покорился и отодвинулся в сторону – мысли путались от внезапного поворота событий, решительно он ожидал чего угодно, но только не такого. Барон Корф явно сошел с ума, иначе объяснить его поведенье было невозможно. И этот ненормальный горящий взгляд, сжатый в руке пистолет с взведенным курком вот-вот готовый выстрелить. Миша набрал в легкие воздух, голос его дрожал:
– Володя, послушай меня, пожалуйста. Я знаю, ты в отчаянье, ты думаешь, что все потеряно и выхода нет, но это не так. Позволь мне помочь тебе, и мы придумаем, что сделать.
Владимир насмешливо приподнял бровь:
– А ты фаталист, Мишель, - ответил он, неотрывно смотря ему в глаза, - Как ты собираешься искать выход под пристальным оком господина Бенкендорфа? Или ты думаешь, что он настолько доверяет тебе, что позволит водить себя за нос? Что ты скажешь ему, когда он назовет мое имя? Что ты скажешь тому жандарму, который пришел с тобой, как объяснишь? – барон сник, отвел взгляд в сторону, - Напрасно ты нашел меня, теперь я не знаю, что мне с тобой делать. Был бы кто другой, может и пристрелил бы, а ты… - Корф горько усмехнулся, - Вот ведь ирония судьбы, Мишель, мой лучший друг стал моим палачом.
– Как ты мог подумать, что я предам тебя? – почти беззвучно произнес Репнин, - Когда я понял, что Бенкендорф ищет тебя, я только и делал, что заметал твои следы. Забрал твой паспорт на польской границе, прятал твой платок в трактире, я лгал в глаза Бенкендорфу и придумывал Бог знает что, лишь бы отвести от тебя подозрения.
– Все это бесполезно, - также тихо ответил Владимир, и пистолет дрогнул в его руке, - Не пройдет и пары дней как ищейки Бенкендорфа обо всем догадаются, я не смогу от них прятаться вечно. Сегодня меня нашел ты, а завтра мне уже будут читать приговор за государственную измену. Я загнан в угол…
– Но ты же был сегодня у Мещерского, ты нашел бумаги! – Репнин снова кинул осторожный взгляд на его руку, заметив, что барон убрал пальцы с курка, - Это же ты перевернул его комнату вверх дном!
– Нет там их, Миша! - отчаянно выкрикнул Корф, - Вейс и его дружок не такие дураки, чтобы держать их на виду у Третьего отделенья. Иначе Бенкендорф давно бы их уже арестовал…. Этот архив был моей последней надеждой. А теперь против меня все улики, даже если Вейса арестуют, он потянет меня за собой. У меня нет выхода – с одной стороны Третье отделение, а с другой – Вейс с сотоварищами, - барон рассмеялся, - Как ты думаешь, Мишель, какое из двух зол мне предпочесть?
– Прекрати пороть горячку, - разозлился Репнин, - Всё еще можно исправить!
– Только не в моем случае, - князь увидел, как огонь в глазах друга затухает, сменяясь равнодушной апатией, - Я устал прятаться, скрываться, все, что я делаю, оборачивается против меня. Теперь еще ты… Уходи, Миша, ты не должен в это ввязываться.
–Я уже ввязался! – прервал его Михаил, - С той самой минуты, когда Бенкендорф приказал мне разыскать тебя и сейчас мне поздно отступать. Пока его жандармы о тебе ничего не знают, мы можем найти выход. Я прошу тебя, успокойся и отдай мне пистолет!
– Нет, - Владимир вновь взвел курок, - Всё уже решено. Уходи!
Глаза Миши расширились от ужаса, когда он осознал, что задумал Корф. В воздухе вновь воцарилась гнетущая тишина, в которой, казалось, можно услышать, как зазвенели натянутые струной нервы, и князь уже почти почувствовал горький запах сухого пороха, вот-вот готового вырваться из мрачно зияющего дула пистолета. В голове застучало от напряжения:
– Володя, подожди, - Репнин понял, что Владимир потерял над собой контроль, так же как когда-то во время дуэли с наследником и находится на самом краю разверзшейся бездны отчаянья, а значит, каждая потерянная секунда может обернуться крахом и возврата уже не будет, - Не делай глупостей!
– Поздно, Миша, - рука с пистолетом неумолимо ползла к виску, лишь на мгновенье задержавшись в воздухе, - Ты сам когда-то говорил, что надо уметь умирать достойно. Нынче у меня такой богатый выбор – виселица в Петропавловской крепости или пуля в лоб из именного пистолета. У тебя есть другие предложения? Может, ты думаешь, мне стоит добровольно сдаться на милость господину Бенкендорфу? Понадеяться на его благородство и понимание? Наблюдать, как он с улыбкой отправит меня на эшафот, с лихвой припомнив старые счеты, начиная с дуэли с цесаревичем и заканчивая госпожой Калиновской? Нет, Мишель, прости я не готов доставить ему такое удовольствие, да к тому же я слишком честолюбив, чтобы болтаться в одной петле с такими ничтожествами как Вейс и его приятель, а отдельную виселицу для меня, боюсь, его сиятельство не построит… Уходи, - попросил он в третий раз, - Уходи!
– Прекрати ломать комедию, идиот! – не вытерпел Михаил, - О себе не думаешь, так подумай о тех, кто тебя любит и ждет. Что будет с Анной, когда она обо всем узнает?
При упоминании имени жены Владимир дернулся как от удара, глаза заволоклись пеленой:
– Анна, - тихо проговорил он, еле заметно мотнув головой, - Анна… Я всю жизнь причинял ей только боль, одни страданья за другими, теперь есть шанс все разом закончить. Возможно, так даже будет лучше.
– У нее слез уже о тебе не осталось, а ты… - Мишель запнулся, не зная, какие подобрать слова, - Возьми себя в руки в конце концов!
– Ты думаешь, ей будет большей радостью увидеть меня за решеткой? Прочитать, как столичные ведомости назовут меня государственным преступником, слушать презрительные крики в свой адрес, что баронесса Корф – жена предателя и изменника?
– Стой! – отчаянно крикнул Михаил, цепляясь, как утопающий за соломинку, - Подумай о своем ребенке! Анна ждет от тебя ребенка!
Он сам не понял, как слова вырвались наружу, будто неведомая сила вытянула их из него, точно последнюю надежду изменить казалось бы уже невозможное. Владимир опять вздрогнул, в ту же секунду взгляд его прояснился, он медленно повернулся к другу:
– Что ты сказал? – полушепотом произнес он, тяжело дыша и опираясь на стену, - Повтори.
Вместо ответа Репнин, заметив, что барон, наконец, опустил руку, кинулся к нему и резким движением вырвал пистолет из вмиг ослабевших пальцев.
– Всё, Миш, всё, - выдохнул Владимир, - Всё хорошо…
– Всё хорошо? – прошипел Михаил, чувствуя как копившееся мучительно долгими минутами напряжение вот-вот готово вырваться наружу, - Всё хорошо? – с остервенением повторил он, - Ах ты сукин сын, фигляр несчастный, я из-за тебя чуть умом не тронулся!
И не в состоянии больше сдерживать тугую пружину гнева размахнулся и со всей силы всадил свой кулак в скулу барона. От неожиданности Владимир отшатнулся и, потеряв равновесие, упал навзничь, ударившись плечом о валявшиеся на полу связанные в поленницу доски. Через секунду придя в себя, Корф еле заметно усмехнулся и стер тыльной стороной ладони выступившую на губе кровь:
– Отличный удар, брат, - проговорил он своим обычным голосом, - Вот и поздоровались.
– Мало тебе еще! – зло бросил Репнин, - Комедиант проклятый!
– Прости, Миш, я… я не понимал, что делаю, - Владимир рассеянно покачал головой, - Дай мне руку.
По-прежнему с недоверием поглядывая на Корфа, Михаил нехотя подошел к нему и помог подняться с земли. Барон отряхнул пальто от налипшей грязи, выпрямился во весь рост, улыбнулся чуть виноватой улыбкой:
– Черт возьми, Миш…если бы ты знал, как я рад тебя видеть, - негромко произнес он и, помедлив немного, наконец, крепко обнял друга.
– А уж я-то как, - иронично отозвался Мишель, - Объяснишь, может быть, что происходит?
– Подожди, - остановил его барон, присаживаясь на поленницу, - Ты сказал, Анна ждет ребенка… Какой же это должен быть срок?
Михаил обмер от его вопроса – стоило Владимиру отказаться от безумной идеи свести счеты с жизнью, как он тут же забыл и о своей спасительной лжи и о том, что ему обязательно придется за нее отвечать.
– Владимир, - как можно спокойнее выговорил князь и опустился рядом с ним на сложенные доски, - Нет никакого ребенка. Я соврал, чтобы тебя остановить.
Корф повернул к нему свое враз побледневшее лицо, с полминуты недоуменно смотрел в глаза, а потом как-то странно скривил плотно сомкнутые губы и вдруг громко расхохотался, так что у Михаила мороз прошел по коже.
– Верни-ка мне пистолет, Репнин, - угрюмо произнес он, отсмеявшись.
– Что, снова захочешь застрелиться?
– Нет, пристрелю тебя. Чтобы не шутил так больше.
– Прости, Володя, - серьезно ответил Миша, - Я знаю, это жестоко, но мысль о ребенке – первое, что пришло мне в голову.
– Как она? – резко спросил Владимир, смотря куда-то в сторону.
– А сам как думаешь? – устало отозвался князь, - Мы с Лизой пытаемся ее поддерживать, но, ты ж понимаешь, ей нужен муж, а не мы.
Владимир зажмурился, без сил опустив голову на согнутые в локтях руки:
– Анечка моя, Анечка… - услышал Михаил его шелестящий шепот, затем барон быстро повернулся и в глазах его вновь загорелся страстный огонь, - Мне нужно ее увидеть, Миша! Помоги мне, - Владимир рывком вскочил на ноги, - Ты должен мне помочь!
– Подожди, успокойся, - одернул его Михаил, - Сначала ты мне все расскажешь, а потом мы будем думать, как поступить дальше.
– А что рассказывать, - нахмурился Владимир, - Ты и сам все прекрасно знаешь, не хуже меня.
– Да, знаю, - кивнул в ответ Репнин, - Всё кроме одного. Какого черта ты в этом участвуешь?
Корф глубоко вздохнул, сел рядом с другом, откинулся на пыльную стену сарая и прикрыл глаза:
–Если бы я мог предвидеть, к чему все приведет! – сокрушенно вымолвил он, - Ладно, слушай. Три месяца назад, я поехал в Польшу, в Варшаву…
– Зачем? – тут же насторожился Мишель.
–По делам, - Владимир приоткрыл один глаз и усмехнулся, - Что не веришь, что у меня могут быть дела? По дороге домой я завернул в этот проклятый трактир, благо других в округе не было, а я очень устал. Вот там я случайно встретил Вейса.
– Откуда ты его знаешь? – насторожился Миша
– Ты сам-то его не помнишь? – с интересом посмотрел на него барон.
– А должен?
– Мы же служили с ним вместе на Кавказе. Правда его звали совсем иначе не Станислав, а Тадеуш и не Вейс, а Мелевский, но ты мог и забыть. Он недолго задержался в нашей части, а ты, кажется, в то время вообще был в отпуске. Помнится, проигрался я тогда в карты подчистую, ни гроша не осталось, а отцу писать не хотелось, и так он уже от меня натерпелся. Вот Вейс мне денег занял, мы с ним даже поладили. Потом он куда-то неожиданно исчез, а долг я ему так и не вернул.
– Видимо, ты решил вернуть ему его теперь? – усмехнулся Мишель.
– Откуда мне было знать, кто он на самом деле? Я встретил старого фронтового приятеля, который мне когда-то помог. Я просто решил его угостить, поговорить, вспомнить былое. Он, кстати, был совсем не против.
– А напиваться-то было зачем?
– Да не напивался я, Миша! – горячо воскликнул Владимир, - Там было-то всего пара бутылок крымского. Правда потом он заказал горничной еще одну, и у меня после нее всю память отшибло. Всё будто в тумане было – я сам не понял, как так получилось.
Репнин задумчиво покачал головой:
– Стало быть, подлили тебе туда что-то, брат.
– Да, скорее всего. Вейсу дали знать, что в трактир приехали жандармы с обыском, ему нужно было срочно куда-то спрятать документы. Вот он и додумался использовать меня.
– Ну и что дальше было?
–А то, что я проснулся у себя в номере со страшной головной болью. Я вообще не помнил ничего, с трудом глаза открыл. Потом обнаружил в голенище сапога какие-то бумаги, даже толком не успел их разглядеть, как в комнате появился Вейс. Вероятно, он не ожидал, что я очнусь так быстро, но надо отдать ему должное – не растерялся, достал пистолет и потребовал вернуть документы. Представь мое удивление, Миш, – мой вчерашний приятель в одну секунду превращается во врага, угрожая меня пристрелить. А я даже ничего не могу сделать.
– И ты отдал?
– У меня выбора не было, кроме того я оказался не готов к такому повороту и ничего не понимал. Потом я случайно услышал, как трактирщик разговаривал с одной из горничных, рассказывал что-то про полицию, обыск. И вот тогда я все понял, а потом обнаружил, что Вейс украл у меня еще и паспорт.
– Да уж, - вновь усмехнулся Михаил, - Большая удача, что его нашел я, а не люди господина Бенкендорфа.
– Я вернулся домой, на границе заплатил за проход без документов. Вся эта история не давала мне покоя, я даже хотел идти в полицию, только представить мне им было нечего. К тому же я уже тогда понимал, что весь постоялый двор в сговоре с Вейсом. В случае чего я буду первым подозреваемым, каждая собака укажет на меня.
– А что, Вейс?
Владимир глубоко вздохнул:
– Вейс.… Да будет он проклят тысячу раз. В Петербурге он не оставил меня в покое. Представь себе, Миша, он пришел ко мне домой, видите ли, хотел поблагодарить за помощь и предупредить, что за мной следят люди Третьего отделенья. Разумеется, я ему не поверил и послал ко всем чертям. Только через некоторое время я и в самом деле почувствовал за собой слежку.
– Это блеф, Володя, - нахмурился Михаил, - Бенкендорф не мог о тебе ничего знать.
– Я бы не был столь уверен. Признаться, я до сих пор не знаю, что ему известно. Возможно, он и в самом деле меня подозревает, но и это еще не всё. После того разговора на меня не один раз покушались, и это были товарищи Вейса. Больше терпеть я не мог и решил, что должен во всем разобраться. На полицию рассчитывать мне не приходилось, а жить, как прежде у меня бы не получилось при всем желании. Вейс бы не успокоился, пока не убил меня.
– Надо полагать, ты не придумал ничего умнее как исчезнуть?
– Я не знал, что он изобретет в следующий раз. Вновь подвергаться опасности и ждать ножа в спину я не хотел. А своим неожиданным исчезновеньем я спутал ему карты.
– Но ведь еще была записка, он предлагал встретиться. Почему ты не пришел в тот трактир?
Корф повернул голову в сторону друга, его брови изумленно поползли вверх:
– Ты и о записке знаешь?
– Скажи спасибо Анне. Именно она вскрыла сейф в твоем кабинете и обнаружила письмо Вейса.
– Анна вскрыла сейф? – продолжал удивляться барон, - Я думал, такие выходки больше пристали твоей супруге, а не моей. Видимо, общенье с Лизаветой Петровной не прошло даром.
– Отчаянье способно толкнуть на что угодно.
Владимир не ответил – в очередной раз имя жены болью отозвалось в его сердце. После небольшой паузы он продолжил:
– Я приехал в тот трактир, но к Вейсу не подошел, наблюдал со стороны, надеялся проследить за ним. Надо сказать, мне это удалось, и я очень многое узнал об этой честной компании. Похоже, сеть их кружков разрослась не только в Петербурге, они развернули такую подпольную борьбу, что любой французский вольнодумец позавидует. Но самое главное - бумаги, как я понял, в них указаны все действия, которые должны предпринимать заговорщики на местах. Даже если Вейса или Мещерского арестуют, подполье будет продолжать жить и изменится только глава их шайки, и он сможет по ним вести свою войну дальше.
– Да, так и есть. Потому Бенкендорф так за ними охотиться. Этот архив – главный козырь людей Вейса.
– А потом я узнал, что его сиятельство заинтересовался моей персоной, что он ищет того, у кого были бумаги во время обыска в Рудавке. И представь мое удивление, когда я понял, что задание это он поручил тебе. Я не знал, какое решение ты примешь, когда узнаешь правду, - барон опустил голову, - Прости…
– Подожди, - вдруг вспомнил о чем-то Михаил, - А несколько дней назад, когда я следил за Вейсом в рабочем квартале у Маринова трактира, я почувствовал чей-то взгляд рядом с собой. Это был ты?
– Я, Миша. Я видел тебя, но не осмелился подойти. А потом пробрался в комнату Мещерского, наделся найти документы там. Но как видишь – безуспешно. Теперь я между двух огней, с одной стороны – господин Бенкендорф с его ведомством, а с другой – Вейс. Вот такая история, Мишель. – Корф замолчал, - Что думаешь?
– Никак не могу понять, зачем ты так нужен Вейсу? Почему он не оставил тебя в покое после того как ты невольно помог ему спрятать документы от жандармов?
– Сам не знаю. У меня эта мысль тоже никак из головы не идет.
– В любом случае первое, что мы должны сделать - найти бумаги и отдать их Бенкендорфу. Только так ты сможешь доказать свою преданность престолу и то, что ты стал жертвой обстоятельств, - Михаил глубоко вздохнул, - Господи, Володя, ну почему ты не рассказал мне все с самого начала?
– Я хотел, Миш, я, в самом деле, хотел. Мне бы очень пригодился твой совет, я даже собирался всё рассказать. Помнишь, я как-то приехал к вам и попросил тебя поговорить наедине, но в этот момент появилась Лиза. Она как раз родила и только-только стала вставать с постели – ты на нее так смотрел, такими счастливыми глазами, а она на тебя, что я понял – я не могу вам мешать. Если бы ты узнал правду, ты бы не бросил меня, а твое место теперь рядом с семьей. Я не имел права впутывать вас в свои трудности… - Корф помолчал секунду-другую, - Кстати, а как там мой крестник?
– Вырос здорово, увидишь – не узнаешь.
Владимир грустно улыбнулся:
– Счастливчик ты, Мишель.
– Некогда сентиментальничать, Володя, время ждать не будет. Нам надо думать, где искать этот проклятый архив. И думать надо в первую очередь тебе, ты знаешь Вейса лучше меня.
– Не сейчас, Миша, - барон решительно поднялся на ноги, - Сегодня мне нужно увидеть Анну. Я не могу больше ждать, особенно теперь, когда она так близко.
– Ты с ума сошел? – изумился Репнин, - Ты подвергаешь себя такой опасности. За вашим домом могут следить!
– Я буду осторожен, обещаю, - Владимир посмотрел на Михаила полным скорби взглядом, - Я пойду к ней. Пусть у меня и будет всего одна ночь…А завтра мы займемся документами.
Князь обреченно покачал головой, но ничего не стал возражать. Бессмысленно, да и страшно представить какую муку он должен испытывать от разлуки с любимой женщиной:
– Ладно, - проговорил Репнин после небольшого раздумья, - Мы сейчас пойдем ко мне домой, приведешь себя в порядок, я дам тебе лошадь, съездишь к Анне. А утром, на рассвете встретимся и решим, как быть дальше.
– Спасибо, Миш. Я твой вечный должник.
– Самое главное, нам выбраться, - Репнин положил руку другу на плечо, - А после уж расплатишься по счетам. Причем сполна, что-что, а это я тебе обещаю.
Они осторожно вышли на улицу, Там по-прежнему было тихо, ночная темень поглотила шумные звуки города, даже лай собак, беспрерывно раздававшийся из соседних домов, совсем смолк. Корф огляделся по сторонам, еле заметно кивнул Михаилу:
– Вроде все спокойно.
– А всё же интересно, что будет делать господин Бенкендорф, когда ему доложат о разгроме в номере Мещерского, - как бы между прочим заметил князь.
– Уверен, скоро ты об этом узнаешь, - с мрачной усмешкой повернулся к нему Владимир, - Тебе тоже надо быть осторожным, как только он поймет, что ты знаешь больше него, будет следить за каждым твоим шагом.
– Мне кажется, он и сейчас не очень-то мне доверяет, - Миша сделал знак проезжавшему мимо извозчику, - В любом случае, если он доберется до правды, нам с тобой обоим будет головы не сносить. А поскольку умирать я пока не собираюсь, мы обязаны как можно скорее доказать ему твою невиновность.
– Миша, - тихо и серьезно выговорил барон, и на лоб его набежала неровная складка, - Ты еще можешь передумать. Остановись пока не поздно, и я пойму.
Михаил сощурился, внимательно глядя в лицо друга:
– Володя, - столь же тихо ответил он, берясь за облучок повозки, - Ты все еще думаешь, что я вот так легко предам тебя?
– Нет, Миш, оттого и прошу еще раз подумать. Ты можешь потерять слишком много.
– Тогда хватит нести вздор и поехали. Тебя ждет Анна.
Владимир отвернул голову в сторону, простоял молча, слушая тяжелое дыханье запряженной извозчицкой лошади.
– Поехали, - решительно произнес он, наконец.
Миша так и не увидел его взгляд в нависшей темноте. А вновь поднявшаяся поземка только больше слепила глаза.

Глава десятая

Извозчик остановился у особняка Репнина, когда на улицу спустилась глубокая ночь. Свет горел только в окнах гостиной и на кухне. Похоже, Лиза уже спала, только Глаша по своему обыкновению задержалась, на кухне увлекшись домашними делами. Мишель расплатился с извозчиком и указал Владимиру глазами на черный ход:
– Что через парадный дорогого гостя не пустишь? – шепотом спросил барон, отворяя тяжелую калитку заднего двора и проходя внутрь, – Боже, Миш, как давно я не был у тебя, - ностальгически протянул Корф, оглядываясь по сторонам, - И ведь ничего не изменилось, а будто сто лет прошло.
– По нормальному дому соскучился? – усмехнулся Михаил, - Надоели грязные трактиры с клопами и тараканами?
– Страсть как надоели, - кивнул головой барон и тут же посерьезнел, - А дом… если б ты знал, Миша, сколько раз мне хотелось прийти туда, увидеть её…
– Могу представить, - Репнин открыл дверь одной из гостевых комнат, - Проходи. Надеюсь, никто из слуг нас с тобой не видел.
– Я все никак не могу перестать думать о Мещерском, - произнес Владимир, опускаясь на диван и закидывая ноги на подлокотник, - Не мог же он приехать из Польши просто так, с пустыми руками, чтобы всего лишь провести несколько дней в трактире. Он был слишком занят в Варшаве, чтобы все там бросать и примчаться сюда. Значит, Вейс его зачем-то вызвал, он доверяет ему как самому себе, а если Вейс чист, волей-неволей напрашивается вывод, что бумаги у его дружка.
– Тогда думай, где они могут быть спрятаны. Если ты переворошил всю его комнату и не нашел, значит, они в каком-то тайнике. Может быть, на другом постоялом дворе, на конспиративной квартире или остались где-нибудь на границе.
– Не знаю, возможно. Но в одном я уверен, у Вейса их нет. Иначе бы Мещерский не приехал бы в Петербург.
– Рассуждаешь как господин Бенкендорф. Он тоже не верит, что Мещерский здесь случайно.
– Я польщен твоим сравнением, - Корф неожиданно резко вскочил с места, - Но об этом завтра. Сейчас я еду к Анне.
– Сидеть, - Миша надавил ему на плечо, вынуждая вновь опуститься на диван, - Ты на себя в зеркало смотрел? Анна в обморок упадет, когда тебя увидит.
– Мда, рожа не для свиданий с любимой женщиной, - помрачнел Владимир, разглядывая свое отражение, - Слушай, будь другом, дай хоть побриться.
– Я принесу все необходимое, - Миша кивнул в сторону ширмы, - Горячая вода там.
Пока Владимир приводил себя в порядок, Репнин стоял неподалеку, прислонившись спиной к двери и задумчиво поглядывая себе под ноги.
– Ты что, Миш? – спросил барон, заметив его меланхоличное настроение.
– Да вот представил что должна почувствовать Анна. Каково ей будет увидеть тебя после стольких дней и недель ожиданий, узнать, что ты пришел всего на несколько часов и вновь уйдешь. Не слишком ли это жестоко?
– А что ты предлагаешь? – тон Владимира тут же стал колючим и резким, - Не встречаться с ней вовсе?
– Раскрыть ей всю правду. От начала до конца. Она твоя жена, она тебя любит и имеет право знать.
– Я не хотел её пугать, потому и смолчал… - Владимир застегнул запонки на рукавах рубашки, - Она много знает об этой истории?
– Ровно столько же, сколько и я. Я ничего от нее не скрывал, так что твои откровенья не будут для нее таким уж большим сюрпризом.
– Я вернусь завтра в пять утра, - отозвался барон, оставив замечанье друга без ответа, - Не закрывай дверь.

Михаил проводил взором удалявшуюся в ночной дымке фигуру барона, постоял еще пару минут, вдыхая свежий морозный воздух, и вернулся в дом. Зажег в гостиной пару свечей, посмотрел на настенные часы. Пол-первого ночи. Репнин присел на диван, отрешенно поглядывая на мерцающий огонек свечи и приводя мысли в порядок. Но усталость брала свое, после тяжелого дня в голове гудело от нахлынувших в один момент тревожных событий.
– Миша! – услышал он рядом с собой голос жены, - Ты пришел, наконец, я думала уже никогда тебя не дождусь.
Князь поднял голову:
– Ты не спишь еще?
– Какой может быть сон, если тебя нет рядом? – ответила Лизавета с явно скользнувшими нотками отчаянья в голосе.
– Лизонька, - Мишель встал навстречу жене, осторожно обнял и зарылся лицом в разметавшиеся по плечам волосы, - Мне нужно кое-что тебе сказать…
Он запнулся от закравшегося на мгновение подозрения – а стоит ли? Всё то время, что он потратил на поиски барона, Лиза сдержанно или в открытую заявляла, как устала от выходок Владимира, как ей надоело жить в страхе, что очередная история, в которую он попал, грозит неприятностями для их семьи. Теперь, когда опасения подтвердились, узнать правду ей будет особенно тяжело, и в какой-то момент Мише показалось, что для ее же спокойствия самое верное сейчас – промолчать. От этой мысли по сердцу неприятно царапнуло – ведь раньше он никогда ничего от нее не скрывал, ни разу не лгал в ее огромные небесно-голубые глаза, всегда встречающие его с такой доверчивой нежностью. К тому же рано или поздно, она все равно узнает. И Миша решился:
– Иди наверх, Лизонька, я сейчас приду.
Княгиня отодвинулась на шаг, слегка запрокинула голову, глядя в его потускневшие и отчего-то столь непривычно серьезные глаза, и нахмурилась:
– Миша, мне совсем не нравится твой тон.
– Я все тебе объясню, иди, - Репнин поцеловал руку жены, проводил ее взглядом и еще некоторое время пробыл в гостиной, слушая размеренное тиканье часов.
Лиза сидела на постели, накрывшись длинной шерстяной шалью, и в ожидании мужа теребила пальчиками ее тонкие кисточки на концах ткани. Нетерпеливо горящие на фоне бледной матовой кожи глаза выдавали ее беспокойство. Увидев вошедшего в спальню Михаила, она тут же вскочила с места:
– Миша… - начало было она.
– Лиза, присядь, - князь сжал в своих руках ее хрупкие ладони, - Я хотел сказать тебе, что сегодня вечером встречался с Владимиром.
– Ты нашел его? – возбужденным шепотом переспросила Лиза, - Где? Что с ним? Анна знает?
– Пока нет, но скоро узнает. Владимир только что уехал к ней.
– Он был у нас дома?
– Да, но самое главное, - Миша еще сильнее стиснул ее пальцы, - Как мы и предполагали, он попал в беду. Его ищет полиция. Давая мне задание найти участника польского заговора, Бенкендорф имел ввиду Владимира. Его я должен был арестовать и доставить людям Третьего отделения.
Лиза мотнула головой, непонимающе похлопала длинными ресницами:
– Значит Корф заговорщик?
– Нет, его оклеветали, и теперь нам нужно во что бы то ни стало доказать его невиновность. Я должен ему помочь.
Княгиня слушала мужа низко опустив голову, разглядывая узорчатые переплетенья на шали. Он рассказывал ей обо всем что случилось в Польше, о таинственных документах, о подозрениях господина Бенкендорфа, о покушениях на убийство, подготовленных людьми Вейса, от которых чудом удалось спастись Владимиру. За все время, пока Миша говорил, Лиза не пошевелилась, погруженная в свои мысли. Он закончил, нерешительно коснулся губами ее руки, словно ожидая ответа.
– Ты сошел с ума, - бесцветным тоном, наконец, вымолвила Лиза, - Нет, ты определенно сошел с ума! Ты собираешься помогать Владимиру, зная, что его вот-вот арестует Третье отделенье? Неужели ты не понимаешь, что если его поймают, ты отправишься вслед за ним?
– Да, но наше положение не так безнадежно. Пока у нас есть шанс опередить Бенкендорфа, все еще можно изменить и восстановить его имя и честь офицера.
– А если у вас не получится? – живо отозвалась Лиза, - Бенкендорф поручил тебе найти Владимира, и даже если он не виноват, Его сиятельство считает барона преступником. Ты потворствуешь заговорщику и изменнику, да за это без всякого суда отправляют на виселицу!
– Я не могу бросить Владимира в беде, - спокойно и терпеливо выговорил Михаил, - Как я буду жить, зная, что имел возможность ему помочь и ничего не сделал для этого?
– Ты не можешь ему помочь, - отчаянно тряхнула головой княгиня, - Если он попал в какую-то историю, пусть выпутывается сам. Почему мы должны страдать из-за него? Если ему нет дела до своей семьи, почему по его прихоти рушится наша?
– Лиза, в том, что случилось, никто не виноват. Возможно, Корфу нужно было действовать иначе и не пускать все на самотек, не дожидаться, когда эти люди начнут за ним охоту. Но теперь уже ничего не изменить. Сейчас он зажат между двух огней – Вейс очень опасен, он не остановится, пока не добьется своего, а Бенкендорфу нужны доказательства, чтобы снять с Владимира подозренья.
Лицо Лизаветы исказило гримасой боли:
– Но Бенкендорф сотрет тебя в порошок, если узнает, что ты ведешь двойную игру! Я уж не говорю о том, что эти ненормальные поляки могут пристрелить тебя заодно с Владимиром в каком-нибудь захолустном трактире, - в глазах княгини заблестели слезы, - Ты подумал о том, что будет со мной, Миша? А с Алешей? Я ведь не смогу без тебя, я не переживу если с тобой что-то случится, - она вцепилась в манжеты его рубашки, - Для меня нет ничего страшнее, чем потерять тебя… Миша, - она всхлипнула, все еще пытаясь не расплакаться, - Скажи, неужели тебе друг важнее меня и сына?
– Ты же знаешь, что это не так, - прошептал Репнин, снимая губами с ее щек предательски текущие слезы, - Но и оставить Владимира я не могу, пойми, пожалуйста.
Лиза нервно рассмеялась, оттолкнула от себя его руки:
– Значит, его бросить ты не можешь? – крикнула она, - А меня можешь? Выходит, сделать меня вдовой в двадцать лет, а сына оставить без отца тебе ничего не стоит? Ты хочешь, чтобы Алеша рос сиротой?
– Конечно же нет. И вовсе не собираюсь умирать, я знаю, что делаю, поверь мне, все будет хорошо…
– Я не верю! – перебила его Лиза, - Ты постоянно твердишь мне одно и то же, а становится только хуже. Сколько времени ты кормишь меня пустыми обещаньями, что все скоро закончится, и мы будем жить как прежде? А на самом деле происходит то, чего я боялась больше всего – ты рискуешь жизнью из-за человека, который всем приносит одни несчастья.
Она замолчала и в спальне на несколько секунд воцарилась гнетущая тишина. Репнин устало покачал головой, развернул к себе ее заплаканное лицо:
– Что ты хочешь, чтобы я сделал? – негромко спросил он.
– Я хочу, чтобы ты выбрал, Миша, - с горечью произнесла княгиня, - И раз и навсегда решил, кто тебе дороже. Можешь выбрать Корфа, но тогда не меня не сына ты больше не увидишь, обещаю тебе.
– Лиза, пожалуйста, не ставь мне условий…
– Значит, ты все еще выбираешь, - горько усмехнулась княгиня, - Неужели друг может быть важнее семьи? Объясни, Миша, как такое возможно? Ведь он столько раз предавал тебя, подвергал твою жизнь опасности, из-за него ты оказывался на краю пропасти, откуда мог и не выбраться. И ты все равно остаешься ему верным, прощаешь его, продолжаешь считать его другом? Разве так бывает, Миша?
Князь молчал. Лизин вопрос вместе с застывшим в ее пронзительно-чистых глазах немым укором поставил его в тупик. Он не знал ответа, не знал, почему так получилось, что однажды судьба свела их и несмотря ни на что уже столько лет держит вместе. Этот «сумасшедший» «неугомонный» Корф, с кадетских времен вызывавший у окружающих недоумение, страх, зависть, восхищенье, никогда никого не подпускавший к себе, дерзкий и насмешливый, совсем на него не похожий стал ему другом. Самым близким, которому во всем доверяешь, которого чувствуешь и понимаешь, даже если его поступки тебе чужды и кажутся настоящим безумием, которому прощаешь то, что не простил бы никому. В кадетском корпусе их с детства учили мужской дружбе, рассказывали о взаимовыручке и самопожертвовании, на которую идут настоящие мужчины ради товарища на войне, учили делиться бедами и невзгодами, протягивать руку помощи тогда, когда кажется, что все потеряно. Однако там, в четырех стенах суровой офицерской школы, где царили жестокие порядки, и слишком силен был дух соперничества, где слабость безжалостно каралась и высмеивалась, положиться на кого-то было до невозможности сложно. Оттого им обоим так ценна стала их дружба, как спокойный островок надежды, где всегда можно пережить самое трудное, найти поддержку, даже если весь мир от тебя отвернется. Между ними произошло много ссор, недомолвок, не поделенных женщин, нечаянных обид и грубых слов, сказанных сгоряча, но каким-то чудом они меркли по сравнению с пройденной Кавказской войной, тюрьмой, расстрельной стеной у которой они стояли плечом к плечу перед лицом смерти, обреченные, но ни о чем не жалеющие.
Как объяснить Лизе эти простые для мужчины, но совершенно неясные женщине вещи, для которой нет ничего важнее семьи, домашнего очага, улыбки своего ребенка; способной пойти на самые страшные жертвы ради любви, но никогда не сумеющей понять, как можно рисковать всем ради дружбы.
– Ну что ты молчишь, тебе нечего мне сказать? – все с той же горечью в голосе спросила Лиза, - Я никогда не думала, что ты можешь быть таким жестоким по отношению ко мне… Но если тебе на все наплевать и ты готов спуститься со своим Корфом даже в преисподнюю, то мне нет. И я этого так не оставлю!
Она резко дернула на себя одеяло, натянув его до подбородка, и повернулась к мужу спиной, отодвинувшись на самый край кровати. Миша услышал ее тихие всхлипыванья, резавшие как ножом по сердцу. В такие минуты она казалась совсем маленькой и беззащитной.
– Лизонька, - Михаил подобрался к ней поближе, осторожно откинул одеяло и поцеловал в обнажившееся плечико, - Ну послушай меня, пожалуйста. Давай поговорим спокойно.
Вместо ответа княгиня только раздраженно повела плечом, словно отгоняя назойливую муху, и вновь с головой укуталась в одеяло. Репнин тяжело вздохнул и, задув стоящую на столике свечу, лег рядом. Через некоторое время Лиза успокоилась, но так и не пошевелилась. Впервые за все время совместной жизни, она спала, повернувшись к нему спиной.


Заснувший, притихший дом встретил хозяина немым приветствием. Барон зашел в пустынную гостиную, нерешительно замер посредине, расстегнул вдруг отчего-то ставший тесным и удушливым ворот пальто. У дивана на столике он увидел вазу с цветами – её любимые свежие белые розы, неизменно присылаемые ей из цветников Двугорского два раза в неделю. Она собственноручно подрезала их колючие стебли, сбрызгивала водой налитые едва начинавшие распускаться бутоны, ставила в узкую хрустальную вазу, обязательно в тон кружевным салфеткам. И каждое утро любовалась ими, вдыхая своим изящным носиком их капризный тонкий аромат. Владимир сжал пальцами прозрачные лепестки, такие же нежные и легкие как она – как ее кожа, как ее руки, волосы, губы. Корф повернул голову – огромный красного дерева рояль, за которым она провела столько вечеров, погруженная в волшебный мир Моцарта, даже не видя, что он стоит в дверях и слушает ее с еле заметной улыбкой. А когда, наконец, замечала, быстро закрывала крышку и бежала ему навстречу, обнимала за шею, спрашивала, давно ли он так наблюдает и ответ неизменно был один: «Всю жизнь». У дивана камин, в котором как обычно жарко горит золотистый огонь, здесь она тоже любила сидеть, читая какой-нибудь глупый французский роман, а он, требуя к себе внимания, отнимал у нее книгу, притягивал к себе, невзирая на возмущенья и жарко шептал в ухо: «Не забивай себе голову всякой ерундой. Я расскажу тебе столько, что на дюжину романов не хватит». Она делала вид, что сердилась, но потом легко сдавалась под натиском его губ и тут же таяла в горячих объятьях.
Владимир прошел на кухню – у печки суетилась Варвара, воинственно гремя чугунными горшками, из которых шел дивный запах свежесваренных щей, такой родной и домашний, что у него тут же защипало в носу. Барон непроизвольно улыбнулся – нет, он ничего не забыл.
– Варя! – тихонько окликнул он кухарку.
Варвара вздрогнула, не поверив своим ушам, и обернулась:
– Владимир Иванович, барин, - испуганно прошептала она, прижимая к груди пухлые ладони, - Да неужто это вы? Родной вы наш, Господи, вернулись, наконец!
– Тише, Варечка, тише, - ласково проговорил Корф, легонько сжимая ее плечи, - Это я, со мной все хорошо, не волнуйся.
– Аннушка-то как рада, будет! – по лицу доброй кухарки заструились счастливые слезы, - Уж сколько она вас ждала, сколько передумала всего… Ой, барин, как мы переживали, что исчезли Бог знает куда, и ни весточки, ни строчки ни одной от вас.
– Где Анна? – прерывисто спросил барон, чувствуя, как внутри мгновенно просыпается нетерпенье, - Она еще не спит?
– Аннушка в комнате у себя, Владимир Иванович, я ей только что чай наверх подала. У нее, у голубушки, из-за волнения голова часто болеть стала. Вот доктор и прописал ей травы успокаивающие.
От Вариных слов Корф тут же изменился в лице:
– Она нездорова?
– Так нервы шалили, барин, но вы не беспокойтесь. Как вас увидит, так сразу всю хворь словно рукой снимет. Какое же лекарство пуще любви действует? Аннушка узнает, что вы целым и невредимым вернулись, так и расцветет, будто цветочек и здоровее прежнего будет… Да что вы со мной лясы-то точите, - вдруг спохватилась кухарка, - Идите же к ней скорее!
– Варенька, передай, пожалуйста, это управляющему, - барон достал из нагрудного кармана сюртука конверт, - Если он уже ушел, отдашь завтра.
– А к чему спешка такая, Владимир Иванович? - кухарка непонимающе повертела письмо в руке, - Дождитесь до завтра, как Дмитрий Степанович придет, так сами ему все и скажете.
Корф с грустью посмотрел ей в глаза и едва заметно покачал головой, и Варвара, неожиданно осознав, что хочет сказать хозяин, растерянно охнула:
– Но как же так, барин? – запричитала кухарка, - Неужели опять уедете и Аннушку одну-одинешеньку оставите?
– Так надо, Варя, - спокойно, но твердо произнес Владимир, - Я пришел всего на несколько часов. Рано утром я уйду.
– Да что за напасть приключилась такая, что вы в собственный дом как вор по ночам пробираетесь? – воскликнула Варвара, - Разве ж дело это?
–Я объясню всё, но потом. У меня мало времени, ступай, Варечка, отнеси письмо.
Владимир остался на кухне один. Прошелся по скрипучим половицам, окинул блуждающим взглядом большую русскую печку, полки, заставленные разномастными котелками и сковородками, накрытый чистой скатертью стол, блюдо, заполненное свежеиспеченными пирожками. Здесь все по-прежнему, живет своей тихой, размеренной жизнью, не ведающей напастей и тягостных забот. Словно маленький светлый мирок, запомнившийся ему еще с детства своими теплотой и уютом с тех пор, когда он, будучи ребенком, прибегал сюда за каким-нибудь угощеньем, приготовленным для него Варварой. Или после очередной шалости прятался от праведного отцовского гнева под крылышком доброй кухарки, всегда жалевшей его и уговаривающей старого барона не ругать непутевого мальчишку. Как же давно это было, сколько всего произошло, а тут жизнь будто замерла, утонув в тягучей, точно патока нежности, над которой даже время оказалось не властно
– Варенька, спасибо за чай, - услышал он позади себя тонкий и чистый, словно утренняя роса голосок, мгновенно пробравшийся в самую глубину сердца, - Я принесла чаш… ах!
Блюдце с тихим звоном выскользнуло из рук и покатилось по полу. Замерев на пороге и не сводя взора с мужа, Анна вцепилась пальцами в дверной косяк и пролепетала чуть слышно:
– Ты… Это ты…
Барон стоял не двигаясь и скользил жадным взглядом по ее побледневшему лицу, ясным голубым глазам, затянутой в шелк фигурке, ставшей еще тоньше и хрупче. Стараясь не упустить ни одной мелочи, наслаждался каждой подаренной секундой, в которую он мог ей любоваться, чувствовать ее близость, дышать с ней одним воздухом, позабыв обо всем на свете.
– Анечка, - хрипло шепнул Владимир, не в силах пошевелиться, - Анечка…
Его слова, прозвучавшие в тишине замершей кухни как молитва, расколдовали её, пробудив от оцепенения, и в следующее же мгновение она сорвалась с места и бросилась в его объятия, крепко ухватила за воротник расстегнутого пальто, покрывала лихорадочными поцелуями шею, лицо, волосы, безотчетно твердя его имя:
– Владимир, ты живой, живой, - горячо шептала она ему в ухо пересохшими губами, - Володя, Володенька мой, Володечка…
– Живой, Анечка, живой, - выдохнул он в её растрепавшиеся волосы, крепко прижимая к себе, - Успокойся, моя родная, всё хорошо.
– Где ты был? Почему бросил меня, не сказав ни слова? Я столько всего передумала, пока ждала тебя.
– Прости меня, - с болью в голосе произнес Владимир, виновато целуя ее руки, все еще сжимавшие воротник его пальто, - Я заставил страдать тебя, но я не мог иначе.
– Я ничего не понимаю, Володя, - умоляюще посмотрела на него баронесса - Миша говорил мне о каких-то заговорщиках, о том, что ты попал в беду. Я так боялась, что с тобой случиться что-нибудь плохое, что я потеряю тебя навсегда.
– Нет, конечно, ты не потеряешь меня, - успокаивающе заговорил барон, - Я никому не позволю нас разлучить.
– Значит, Миша ошибся? Тебе ничего не угрожает? Но почему тогда ты исчез так надолго?
– Анечка, я все расскажу тебе, - Владимир склонился к ней, прижался лбом к ее лбу, - Но чуть позже, потом… Сейчас я не могу… Боже мой, как же я скучал, - и чувствуя, что разгорающийся внутри огонь начинает охватывать его целиком, быстро накрыл ее губы своими, не в состоянии больше сдерживать томившуюся от мучительного ожидания страсть.
– Неужели это ты… неужели все, наконец, закончилось? – бормотала Анна в перерывах между поцелуями, водя ладонями по его волосам, лицу, плечам, словно не веря в реальность происходящего, в то, что он не грезится в одном из преследующих все последнее время снов, а на самом деле стоит перед ней, сжимая в своих сильных объятиях.
Владимир услышал её последние слова, и в горле засел тугой комок отчаянья. Он теснее прижал к себе Анну, осторожно взял её лицо в свои ладони, пристально глядя в светлые как горный хрусталь глаза, обволакивающие его своей испуганной искренностью, от которой до боли стягивало в груди:
– Я люблю тебя, - только и смог выговорить он.
В следующую секунду Владимир подхватил жену на руки, услышав, как тихонько шаркнул по полу подол её пышного платья, потом почувствовал её пальцы, сомкнувшиеся у него на затылке, ощутил её чуть сбившееся дыханье, как только она привычно прильнула щекой к его плечу. В гостиной было темно, он почти на ощупь пересек комнату, прошел к лестнице и, кажется, даже едва не споткнулся о нижнюю ступеньку, вызвав легкий смешок Анны, уже совсем расслабившейся в его объятиях.
– Осторожней, - шепнула она ему на ухо, и добавила совсем беззвучно, - Володенька…
Совершенно теряя голову, Корф толкнул ногой дверь в спальню и опустил жену на постель, как вдруг замер рядом, смотря в темноту широкого балдахина, словно не веря, что имеет право быть с ней, дотронуться до нее, любить до умопомрачения. Пальто и сюртук полетели на пол, Владимир встал перед женой на колени, и, задыхаясь от волнения, принялся целовать складки шуршащего платья, переплетал её длинные пальцы со своими, повторяя как завороженный: «люблю, люблю…»
– Я так ждала тебя… – то ли всхлипнула, то ли пробормотала Анна, но в ту же секунду её оглушил треск рвущейся ткани, и она спиной почувствовала жар его рук и прикосновение его губ на обнажившихся плечах. В висках застучало, горло стянуло от захлестнувшего возбужденья, пальцы комкали простыню. Он никогда таким не был – диким, словно ослепленным безудержной страстью, забывшим обо всем на свете. Не стаскивал одним рывком платье, не сминал бесцеремонным поцелуем рот, не смотрел на нее такими горящими почти безумными глазами. Будто сорвавшийся с цепи, не нежный и внимательный, следящий за каждым своим движеньем, а жадный, требующий, подчиняющий. Испугавшись в первые мгновенья, не зная, как быть с ним таким, потом она вдруг доверилась новым, неожиданно пробудившимся чувствам, притянула его к себе за шею, глядя в подернувшиеся пеленой глаза, и тут же провалилась в разверзшуюся мглу внезапно ставшей такой приветливой ночи.

Анна повернулась на огромной постели, потянулась в сладкой истоме, напомнившей ей о волшебном блаженстве, в которое она окунулась несколько часов назад. Ладонь непроизвольно скользнула по простыне, пробралась к соседней подушке в нетрепливом желании дотронуться до теплой чуть влажной кожи любимого, вновь почувствовать её у себя под рукой, но вместо этого пальцы обжег холод гладкого шелка. Анна резко распахнула глаза, ощущая, как вязкая дрожь волной накрыла тело, и подскочила на кровати. Приснилось? Неужели ей всё это приснилось – его руки, глаза, губы, эта сводящая с ума ночь, невероятная, дерзкая, самая лучшая в её жизни? Неужели опять безжалостное, измученное долгими ожиданиями сознания решило сыграть с ней в прятки и окончательно лишить рассудка? Лоб тут же покрылся бисеринками пота, дышать стало трудно, Анна обвела полутемную спальню рассеянным взором, со страхом ожидая вновь встретиться лицом к лицу с пустотой.
Владимир сидел в кресле у камина и курил трубку, выпуская в потолок мелкие колечки серебристо-серого дыма, и задумчиво смотрел на потрескивающие в топке угольки. Напрягшееся минуту назад струной тело расслабилось, Анна с облегчением вздохнула – он здесь. Значит, не сон. Он, в самом деле, вернулся, он рядом с ней, как прежде. Она быстро откинула пуховое одеяло, поправила сбившуюся сорочку и, вынырнув из постели, неслышным шагом приблизилась к мужу:
– Владимир, - шепотом позвала она его, - Зачем ты встал так рано?
Барон обернулся, отложил в сторону трубку и протянул к ней руку:
– Замерзнешь, накройся, - он накинул жене на плечи, висящий на стуле плед.
– Когда ты рядом я ни за что не замерзну, - улыбнулась Анна и провела ладонью по его непослушным волосам, - Ты здесь, со мной.
– Иди сюда, - он притянул её к себе на колени, обнял за талию, вдыхая аромат растрепавшихся локонов, - Какая ты красивая, Аня…
– Я так счастлива, Володя. Наконец-то ты вернулся и никуда больше не уйдешь, - прошептала она и словно домашняя кошечка игриво потерлась носом о его шею, даже не заметив, как напряглась рука мужа при её словах, - Но ты обещал мне все рассказать. Что с тобой случилось? Где ты был?
– Анечка, я, в самом деле, должен многое тебе рассказать, - ответил Владимир, стараясь, чтобы его голос звучал как можно мягче, - Я очень виноват перед тобой.
– Но ведь теперь это уже неважно, правда? – тонкие пальчики продолжали теребить его густые темные пряди, - Мы снова вместе, и это главное.
– Всё не так просто, Аня, - тихо произнес барон, - У меня большие неприятности. То, что говорил тебе Миша – правда. И сегодня я пришел к тебе ненадолго, мне опять нужно уйти.
Его голос приговором звучал в предрассветной тишине спальни, каждое слово било точно молот о наковальню. Анна подняла голову с его плеча, губы ее задрожали:
– Что ты сказал? Ты вновь меня бросаешь? - запинаясь вымолвила баронесса, отказываясь верить в услышанное, - Не может быть! Ты не можешь!
– Я очень этого не хочу, родная, - Владимир перехватил её тотчас ослабевшую руку, прижал к своим губам, - Но если я останусь, не сегодня-завтра сюда придут люди Третьего отделенья и схватят меня. А я пока ничего не могу предъявить, чтобы себя оправдать.
– Тебе обвиняют в государственной измене? Но почему?
– Я невольно помог одному преступнику спрятать важные документы, которые ищет полиция. Против меня все улики и Бенкендорф поручил Михаилу мой арест.
– Господи… - только и смогла прошептать Анна, закрываясь руками.
К концу его рассказа всё лицо её было залито слезами, которые она даже не пыталась стереть, заворожено глядя на мужа, своими словами медленно и безжалостно отбирающего у нее последнюю надежду.
– Но почему ты не пошел в полицию? Ведь ты ни в чём не виноват!
– У меня ничего не было против Вейса, да я и готов был забыть про ту историю, если бы не оказался один на один с его бандой. На меня несколько раз покушались, и только чудом мне удалось избежать смерти. Я стал слишком опасен, я не знал, что он выдумает в следующий раз – выстрелит в спину на темной улице или подожжет дом. Я не мог позволить ему и дальше продолжать это безумие.
– А теперь? Этот поляк знает, где ты?
– Нет, зато я о нём много знаю. Мы с Мишей найдем нужные Бенкендорфу документы, я смогу доказать ему свою невиновность и у него больше не будет оснований держать Вейса на свободе. Но пока мне по-прежнему придется скрываться, любая неосторожность может обернуться провалом.
– Но неужели нельзя придумать что-то другое? – глаза Анны лихорадочно заблестели, - Мы можем сбежать, уехать из России куда-нибудь заграницу. Миша служит при дворе, он сумеет достать нам паспорта, и мы навсегда уедем отсюда. И тебе больше не придется прятаться.
– Аня, - покачал головой барон, - Я не могу так, я офицер, я присягал императору, клялся быть верным ему и своему отечеству. Я не хочу позволять изменникам и предателям запятнать мое имя позором, бежать как преступник.
– Но какой в этом смысл, если тебе все равно не поверят? А так мы будем вместе, и мне не нужно будет каждый день молиться и ждать от тебя хоть единой весточки. Просыпаться и засыпать с одной лишь мыслью – увидеть тебя живым и здоровым, прислушиваться к каждому шороху на улице, надеясь, что это ты, наконец, вернулся ко мне. Зачем нам позволять кому-то вставать между нами, мешать нашему счастью… - Анна сжала лацкан его сюртука, - Я прошу тебя, давай сбежим, и пусть все идет, как идет. Я не смогу больше ждать тебя так долго, я сойду с ума.
– Нас поймают на первой же границе, и мы подвергнем себя еще большей опасности. Единственный способ выбраться – доказать полиции мою невиновность и разоблачить Вейса. Мы с Мишей справимся, я многое знаю о людях Вейса, ему тоже удалось продвинуться в своем расследовании. Только так я смогу вернуть в наш дом мир и покой, о котором мы оба так мечтаем.
– Ну почему ты думаешь только о себе? – всхлипнула Анна, - Как ты не понимаешь, что моя жизнь превращается в ад всякий раз, когда я представляю, как ты прячешься по каким-то неизвестным трактирам и постоялым дворам, как я страдаю от мысли, что в любой момент тебя могут убить опасные преступники, у которых нет ничего святого, что люди Бенкендорфа арестуют тебя и отправить в тюрьму как заговорщика. Я не хочу отпускать тебя снова в этот кошмар, я хочу быть с тобой, - она крепко обняла его за шею, - Слышишь? Я хочу быть с тобой, что бы ни случилось.
– Аня, Анечка, - Владимир нежно гладил жену по волосам, и ему казалось, что сердце в груди разрывается от её слез, - Я всё понимаю, но нам обоим нужно потерпеть, еще немного, теперь ты всё знаешь, а я буду здесь, рядом. Я постараюсь давать о себе знать всё то время, которое нам понадобиться, чтобы отыскать бумаги…
– Не уходи, - с надрывом вымолвила Анна, казалось, она его даже не слышала, погруженная в свою оглушившую и ослепившую ее тоску, - Не уходи, пожалуйста, я умоляю тебя!
– Мне надо идти, - произнес Владимир, осторожно отрывая её от своего плеча и опуская на пол, - Я бы всё на свете отдал, чтобы остаться, но не могу.
Он поднялся с кресла, сжал в ладонях ее поникшую белокурую головку:
– Мне пора, - шепнул он ей в губы, - Миша ждет меня на рассвете.
– Ты жестокий, - выпалила она, отворачиваясь от его поцелуя, - Ты всю жизнь меня мучил, мне от тебя одни только несчастья. Тебе никогда не понять, как я страдаю. Ты бесчувственный, бессердечный, ты не о ком не думаешь кроме себя!
– Аня…
– Отпусти меня, - она попыталась вырваться из его объятий, - Пришел на пару часов, получил, что хотел и снова сбегаешь, как ни в чем не бывало, не заботясь о том, что я чувствую. Мне не нужен такой муж… Лучше бы ты вообще не приходил! – Анна вновь дернулась в сдавливавших ее предплечья руках, - Отпусти! Отпусти сейчас же!
– Пожалуйста, успокойся, - тихонько попросил Владимир, еще сильнее прижимая ее к себе, - Мне также тяжело, как и тебе.
– Ни капли тебе не тяжело, - со злостью выдавила ему в лицо Анна, - Иначе бы ты не поступал так со мной, не бросал бы меня в одиночестве, не приходил бы на одну ночь только за тем что бы… - щеки ее вспыхнули и, вновь всхлипнув, она отвернулась. - Шли бы вы за этим в бордель, Владимир Иванович. Всё то же самое, и никто лишних вопросов задавать не станет.
– Ну, зачем ты так? – обреченно спросил он, - Я пришел, потому что не мог больше не видеть тебя.
– А если бы я не проснулась? – не слушая его, продолжала Анна, - Ты бы снова исчез ничего не сказав? Оставил бы на трюмо записку о том, как ты сожалеешь? И ты уверяешь меня, что тебе так же тяжело, как и мне?.. – она в который раз попыталась вырваться, молотя кулачками по его груди, - Да отпусти же ты меня! Ты мне всю жизнь испортил, ненавижу тебя, ненавижу!
Барон молчал, хотя каждое ее слово хлестало будто пощечина, не размыкая рук, стоял и ждал пока она успокоиться. Через минуту, выпустив наружу всю скопившуюся злость и обиду, Анна затихла и сама прижалась к нему, так крепко, что на мгновение они стали одним целом. Только тогда Владимир, наконец, ослабил объятья, поцеловал жену в волосы.
– Мне пора, - повторил он.
– Ты уходишь прямо сейчас? – спросила Анна и сама удивилась, как после недавней истерики ровно прозвучал её голос.
– Да, дорога каждая минута.
– Подожди, - она поспешно выскользнула из его рук и подбежала к комоду, один за другим выдвинула несколько ящиков, торопливо перебирая хранящиеся в них разные безделушки. Владимир неподвижно стоял посреди комнаты и с удивлением наблюдал за женой.
– Вот, нашла, - баронесса вытащила из содержимого ящиков маленькую бронзовую иконку Божьей матери на тонкой цепочке, - Её оставили мне мои приемные родители, она защитит тебя, - Анна надела иконку на шею мужу и живо перекрестила.
- Храни тебя Бог!.. – прошептала баронесса, - А теперь иди, уходи скорее, или я не смогу тебя отпустить, - она отвернулась и села на край кровати, закрыв лицо руками.
Слезы вновь застилали глаза, внутри всё раздирало от бессилья и беспощадно настигавшего одиночества. На секунду ей показалось – сейчас всё закончится, испарится, точно плохой сон, он подойдет к ней, обнимет за плечи, прижмется щекой к ее щеке и скажет, как сильно любит. Анна отчаянно обернулась, но в спальне было уже пусто. Владимир ушел так быстро и бесшумно, что даже не скрипнула ни одна половица. Анна до боли стиснула зубы, задавив уже готовый вырваться из груди крик, и без сил упала на постель, уткнувшись лицом в подушку, всё еще хранившую его тепло.

Как и просил барон, Михаил оставил черный ход открытым, и Владимир без труда прокрался в спящий особняк Репниных. Тихонько запер за собой дверь, прошел по темному коридору до гостевой комнаты. На него накатила чудовищная усталость, перед глазами все еще стоял образ Анны – её залитое слезами лицо, скривленные в рыданьях губы, умоляющие не уходить, не бросать. Он остановился у двери, прислонился спиной к стене, сжал в ладони надетую женой иконку, поцеловал спокойный умиротворенный облик Девы Марии, зажмурился. Мука расставанья никак не хотела отпускать, давила, словно засевшая в груди пуля, выматывая и опустошая. Владимир вновь разомкнул веки, посмотрел на зажатый в руке образок, тяжело вздохнул и вошел в комнату. К счастью, Мишель оставил ему свечу, горевшую в самом углу письменного стола. Корф приблизился к вьющемуся как мотылек в темноте огоньку, взял в руки подсвечник, как вдруг услышал легкий шорох у противоположной стены комнаты. Владимир вздрогнул и резко обернулся, едва не выронив на пол свечу:
– Лизавета Петровна? – изумленно пробормотал он, - Вы… вы здесь?
Лиза сидела в кресле, запахнувшись в длинную шаль, и смотрела на него, слегка склонив голову набок. В её глазах засел странный колючий блеск.
– Здравствуйте, Владимир, - княгиня поднялась с места и приблизилась к нему, - Не ожидали меня увидеть?
– Признаться, нет, - всё еще ничего не понимая произнес барон, - Вы в моей комнате, в такой час.
– Я убедилась, что Миша уснул, и пришла сюда. Ждала вас всю ночь.
– Но зачем? - оторопело наморщил лоб Владимир.
– А вы не догадываетесь? – с вызовом спросила Лиза, подходя еще ближе.
Внезапно Корф почувствовал легкое раздражение – тяжелый день, не менее тяжелая и болезненная ночь не располагала к загадкам. А теперь жена его лучшего друга стояла перед ним посреди ночи в шелковом пеньюаре и спрашивала, неужели он не понимает, зачем она пришла. Это было так нелепо, что барон не удержался от сарказма:
– Откуда ж мне знать? – усмехнулся он краешком губ, - Однажды вы уже приходили ночью ко мне в спальню. Ничем хорошим это не закончилось.
Лицо Лизы вспыхнуло от гнева:
– Оставьте ваши дурацкие шутки, - яростно выпалила она, - Они тут неуместны.
– Простите, - виновато покачал головой Владимир, - Вы правы, шутка и впрямь дурацкая. Но я не понимаю…
– Я пришла, просить вас немедленно покинуть наш дом. И не искать встреч с Мишей. Я знаю, вы попали в неприятную историю, но я не хочу, чтобы из-за вашей глупости пострадал мой муж. Не втягивайте его в свои игры.
– Лиза, я понимаю ваше волнение и тревогу, но Миша сам принял решение помогать мне, - спокойно ответил Корф, - Я не заставлял его, наоборот, отговаривал, зная, как это опасно. Миша взрослый и самостоятельный человек, он знает, на что идет.
– В отличие от вас Миша порядочен и благороден, он не может бросить вас в беде. Но вы, если и в самом деле ему друг, не должны были принимать его помощь. Поэтому я прошу вас, я даже требую, оставьте нас в покое. Уходите и никогда не возвращайтесь.
Владимир опустил глаза:
– Поверьте, мне очень жаль, что снова приходится доставлять вам неприятности, я очень не хотел мешать ни вам, ни Мише, но обстоятельства складываются так, что мне на самом деле нужна его помощь. Прошу вас, поймите меня.
– Неприятности? – переспросила Лиза, - Мой муж может лишиться из-за вас головы, а вы называете это неприятностями? Если вы не понимаете, что такое страх потерять самого близкого и родного на свете человека, то я вам искренне сочувствую. У вас нет сердца.
– Вы ошибаетесь, я прекрасно вас понимаю. Вы имеете все основания меня ненавидеть – я причинил вам много горя в прошлом…
– Вот именно, - перебила его княгиня, - Я тысячу раз пожалела, что потратила на вас столько сил, но я вас давно простила. Потому что встретила Мишу, и он сделал меня самой счастливой женщиной на свете, а теперь вы снова появляетесь и хотите отнять у меня самое дорогое. Я вам не позволю это сделать.
Владимир молчал, не встречаясь взглядом с княгиней, а она продолжала:
– В моей жизни многое изменилось, теперь я жена, я мать, моя семья – это то, что мне ценнее всего на свете, я не хочу потерять ее из-за вашей прихоти. Уходите. Так будет лучше для всех.
Барон вновь слегка усмехнулся:
– Простите Лизавета Петровна, - ответил он ей после недолгого молчанья, - А что будет, если я вас не послушаю?
Лиза нахмурилась, губы непроизвольно сжались в тонкую щелку:
– Тогда меньше чем через полчаса здесь будет полон дома полиции и вас арестуют как заговорщика, - она вскинула подбородок, сощурила потемневшие глаза, - Или вы сомневаетесь, что я это сделаю?
– О, нет, нет, - поднял руки барон в оправдывающемся жесте, - В этом я нисколько не сомневаюсь, зная вашу решимость. Однако вы не учли, если сюда придут жандармы, вы будете вынуждены объяснять, что я делаю в вашем доме. Вы подставите под удар Мишу.
– А я скажу, что вы пришли к нам с просьбой о помощи, а мы как верные подданные не пошли у вас на поводу и вызвали полицию, - живо отозвалась Лизавета, - Кому из нас двоих поверят – мне или вам? Выбирайте, как вам угодно покинуть наш дом – добровольно или под конвоем?
Владимир вскинул бровь, еле заметно кивнул:
– Вы, действительно, не оставляете мне выбора. Что ж, хорошо, я уйду. Но мне очень жаль, что мы расстаемся с вами врагами, ведь я всегда относился к вам с большой теплотой, я любил вас как сестру, с детства вы были мне боевой подругой. У нас с вами было столько всего хорошего, к чему нам ненавидеть друг друга?
– Не заговаривайте мне зубы, - тряхнула головой Лиза, - Вы никогда меня не любили. Ни как сестру, ни как подругу, ни как женщину. И, слава Богу! Вы вообще не умеете любить, иначе вы никогда бы так не поступили с Анной. Не бросили бы её умирать от неизвестности, словно она вещь, которая станет вас дожидаться, пока вы наиграетесь.
– Простите, Лиза – тон его из мягкого тут же превратился в суровый, - Но об этом вы не вправе судить.
– Пусть так, но что это меняет? Я лишь говорю о том, как есть на самом деле… А теперь уходите, не испытывайте мое терпенье.
– Я уйду, обещаю вам. Только дайте мне две минуты.
– Нет! – решительно отрезала Лиза, - Я знаю, что вы собираетесь сделать - оставить Мише какой-нибудь знак или записку. Не получится, уходите прямо сейчас.
Владимир негромко рассмеялся:
– А вы невероятно прозорливы, Лизавета Петровна, - он подошел к ней вплотную, быстрым движением склонился к её руке, одновременно осторожно сдвигая плечом одну из стоящих на полке книг, - Не буду больше досаждать вам. Однако ж я надеюсь, вы проводите меня до дверей, а то вдруг я спрячусь где-нибудь за портьерой. У вас такой большой дом.
Княгиня криво усмехнулась и направилась к двери, Владимир галантно распахнул её перед ней, пропуская вперед, потом обернулся и резко выдернул всю ту же книгу, от его движенья с гулким стуком упавшую на пол. Корф потушил свечу, улыбнулся в темноте и проследовал вслед за Лизой, которая так ничего и не успела заметить.

Глава одиннадцатая

Миша проснулся задолго до рассвета, медленно открыл глаза, привычно глянул на каминные часы. Они показывали без десяти пять, значит, Владимир должен был вернуться с минуту на минуту. «Чуть не проспал», - подумал про себя Репнин, мотнув головой и прогоняя остатки тяжелого короткого сна. Тут же к нему вернулось воспоминание о вчерашнем вечере: трудное объяснение с Лизой, ссора, ее слезы отчаянья и обида. Он повернулся на постели - подушка пуста, простыня чуть смята, пеньюара и шали тоже нет. Миша нахмурился, внутри шевельнулось какое-то неприятное чувство - обычно Лизавета никогда не просыпалась в это время, даже чтобы покормить сына она должна была вставать на полчаса позже. Может, Алеша опять разбудил ее в неурочное время, а он не услышал. Михаил встал с кровати, по-военному быстро оделся, плеснул в лицо холодной воды, заглянул в детскую. Малыш мирно спал в своей колыбельке, но жены здесь не было. Недавнее волнение только усилилось: зная, в каком состоянии находилась накануне Лиза, ожидать от нее можно было чего угодно. Больше всего он опасался, что жена сгоряча решит исполнить вчерашнюю угрозу, и он застанет ее собирающую вещи, но в гардеробной, куда он направился сразу после детской, ее вновь не оказалось. На кухню она тоже не заходила, на его вопрос о том, где хозяйка, суетившаяся там горничная только пожала плечами, ответив, что княгиню сегодня она не видала. Совершенно сбитый с толку, не зная, что думать Михаил пошел в другое крыло особняка, туда, где располагались гостевые комнаты, чтобы встретить Владимира и попросить его подождать. Подойдя к двери, князь увидел, что она слегка приоткрыта, но свет внутри не горит. Миша осторожно надавил на крученую ручку, толкнул дверь и быстрым шагом зашел в комнату. Здесь было тихо и темно, даже свеча, которую он оставил вечером, почти сгорела и сиротливо ютится на краю стола. Ничего не понимая, Мишель зажег от лучинки огарок, растерянно огляделся по сторонам – в спальне никого не было. В голове тут же молнией промелькнула страшная мысль – барон не возвращался после встречи с Анной.
– Владимир… - еле слышно пробормотал он, - Неужели Вейс…
– Его здесь нет, Миша, - неожиданно услышал Репнин позади себя голос жены, - Он ушел.
– Что? – князь обернулся, - Лиза, ты что здесь делаешь?
Княгиня остановилась на пороге, заправила за ухо выбившиеся волнистые локоны:
– Я пришла сюда, чтобы просить Владимира покинуть наш дом, - произнесла она спокойным и ровным тоном, - Он уехал с четверть часа назад.
Михаил поморщился, словно ему в глаза попал песок, рассеянно потер рукой лоб, отказываясь верить в услышанное:
– Что ты сделала? – недоуменно переспросил он.
– Потребовала оставить нас в покое, - повторила Лизавета, и ни один мускул не дрогнул на ее бледном после бессонной ночи лице, - Если ты не хочешь или не можешь защитить нашу семью, то это сделаю я. Я не желаю терять то, что мне дороже всего на свете только потому, что барону Корфу в очередной раз захотелось испытать судьбу на прочность.
– Ты сошла с ума? – повысил голос Михаил, в полной мере, наконец, осознав, что здесь произошло и, чувствуя, как в груди у него начинает клокотать от возмущения, смешанного с отчаяньем, - Я столько сил потратил, чтобы найти его, а ты все испортила в одну минуту. Боже мой, Лиза, да как ты могла?
– Я сделала это ради нас с тобой и ради нашего сына, - княгиня была преисполнена решимости, - Я не хочу, чтобы из-за Корфа ты рисковал жизнью, он не стоит того. И рано или поздно ты поймешь, что я поступила правильно.
– Черт побери, но это же подло, Лиза! – воскликнул Михаил, злясь от собственного бессилия, - Ты все решила вместо меня, за моей спиной, словно меня это и вовсе не касается. Ты не имела права так делать!
– Это твой дружок не имел права приходить к нам и ставить под удар наше благополучие в угоду своим дурацким прихотям! – с раздражением выдала Лизавета, - И я бы пошла на большее, если бы потребовалось. Я на все готова, лишь бы сохранить в нашем доме мир и покой.
– Я не узнаю тебя, Лиза, - покачал головой Миша, отстраняясь от неё, - Ты сейчас не похожа на ту милую, нежную, отзывчивую девушку, которой я клялся в любви и верности у икон и перед долгим расставаньем оставлял клетку с голубями на лесной тропинке. Ты будто ослепла и оглохла от своей ненависти к Владимиру и сама не понимаешь, что делаешь.
Княгиня открыла было рот, чтобы возразить, но он не дал ей заговорить.
– Вспомни, Лиза, - продолжал Михаил на полтона тише, - Вспомни, что мы с тобой ценили больше всего на свете. Доверие, поддержку, уважение. Я никогда ничего не скрывал от тебя, был искренним, между нами не существовало тайн или недомолвок, мы все знали друг о друге. А что делаешь ты теперь? Ты говоришь о мире и покое и сама же своим поступком его разрушаешь. Неужели ты думаешь, что мы будем счастливы такой ценой?
– Я просто не знала, что мне делать, - вымолвила Лиза, но в голосе уже не было прежней уверенности, - Я боюсь потерять тебя. Разве ты не видишь, что я в отчаянии, Миша!
– А мое доверие ты потерять не боишься? – по-прежнему очень тихо спросил Репнин, закусывая нижнюю губу и слегка качая головой – верный признак того, что он еле сдерживает напряжение, - Кому я еще мог доверять так, как собственной жене?
Князь резко повернулся к ней спиной, нервно барабаня пальцами по спинке стула:
– Оставь меня, пожалуйста, - попросил он, - Мне нужно подумать.
Лиза растерянно скомкала кончик шали, не зная, как быть. Прежде она не помнила мужа таким: отрешенным, холодным и безучастным. Разумеется, они ссорились и раньше, она могла вспылить или на что-то обидится, но Миша никогда не замыкался в себе, как сейчас, а напротив всегда находил нужные слова, чтобы свести любую неурядицу на нет и доказать жене, что никакие споры не стоят их семейного счастья и благополучия. Теперь же он даже не пытался ее понять, не старался ничего наладить, просто замолчал, отгородившись от нее невидимой стеной, и ждал, пока она оставит его в покое.
– Миша! – позвала Лиза, вдруг ощущая совершенную беспомощность, - Миша, выслушай меня, - она нетерпеливо потормошила его за плечо, - Пожалуйста, не молчи, поговори со мной.
Репнин не пошевелился и не обернулся, лишь крепче стиснул ладонями спинку стула. Княгиня предприняла еще пару попыток достучаться до мужа, но, наконец, видя их бесплодность, отодвинулась от него, потом с досадой топнула каблучком об пол и почти бегом выскочила из комнаты.
Лишь когда за женой захлопнулась дверь, Миша тяжело выдохнул и разжал руки. Несколько минут назад душившая злость и разочарованье постепенно отпустили, уступая место трезвому рассудку. Мысли вновь стали понемногу приходить в порядок – самое главное, с Владимиром все хорошо, раз он сумел беспрепятственно вернуться от Анны. Осталось только догадаться, куда он мог пойти с Вейсом и Бенкендорфом на хвосте. Трактир в ведении рыжего хорька отпадал сразу, там слишком много лишних свидетелей, может какое-то убежище в рабочем квартале или другой кабак, о котором он не знал, - ничего более толкового Михаилу в голову не приходило. Он в отчаянье огляделся по сторонам – ну же Корф, мысленно взмолился Мишель, - ты не мог уйти просто так, ты должен был что-то оставить. Взгляд скользил по резной мебели, заправленной кровати, дубовому столу – здесь все было по-прежнему, барон долго тут не задержался и явно не успел ни к чему из этого притронуться. Наконец Репнин перевел взор на большой шкаф – рядом с ним на полу валялась какая-то книга. Миша быстро поднял ее - в руках у него оказался толстый старинный фолиант «Евангелие от Иоанна», привезенный его родителями из Италии, несколько месяцев назад. Князь готов был поклясться, что книга все время стояла на верхней полке и никто никогда ее не брал. Выходит, брошенной на полу она оказалась неслучайно. Предположение же, что в ожидании друга Владимир решил провести время за душеспасительном чтением, да еще и на итальянском языке, было крайне сомнительным.… Михаил торопливо пролистал пожелтевшие страницы, надеясь обнаружить внутри какую-нибудь записку, но тщетно. Знак состоял в чем-то другом. Князь вновь принялся разглядывать книгу, беспрестанно повторяя про себя ее название, словно стараясь выудить из пары самых обычных слов бесценный ключ к разгадке.
– Ничего не понимаю, - раздраженно пробормотал он, наконец – Ну ты Корф, даешь, шифровальщик чертов, тебе бы у Бенкендорфа работать.
Репнин с досадой откинул книгу в сторону, присел на краешек постели, опустил голову на сложенные в замок руки. От раздумий его отвлек робкий стук в дверь:
– Да, войдите, - нехотя отозвался Мишель.
– Вы тут, барин? – на пороге комнаты появилась Глаша, вид у нее был взволнованный и потерянный, - А я вас по всему дому ищу.
– Что случилось? – спросил князь, заметив, какой бледной выглядит служанка.
– Михаил Александрович, там господа какие-то к вам приехали. В форме, как на параде, вида такого строгого. Немедленно требует вас к себе. И вот еще… - горничная достала из кармана передника конверт с гербовой печатью.
– Строгие господа в форме, - пробормотал Миша, даже не глядя на протянутое письмо, - Скажи, я приду через минуту.
– Барин, - помялась служанка, расстроено глядя на хозяина, - Не к добру ведь это?
– Всё будет хорошо, Глаш, - успокаивающе улыбнулся Миша, - Иди и ничего не бойся.
Репнин устало потер глаза, поднялся с места – только жандармов Его сиятельства сейчас не доставало. В том, что внизу его ждали люди господина Бенкендорфа, он не сомневался, а то что они лично почтили его своим присутствием пробуждало самые неприятные подозрения. Редко в каком доме офицеры известного ведомства будут желанными гостями. Михаил спустился в гостиную, у порога его ждали двое неизвестных ему жандармов и капитан Волков, с которым накануне они вместе исследовали комнату Мещерского. Капитан, увидев князя, привычно приложил два пальца к фуражке:
– Здравствуй, Репнин, - коротко приветствовал его офицер, - Его сиятельство срочно вызывает тебя к себе.
– Я понял, - кивнул головой Мишель, непроизвольно разглядывая суровые лица замерших у двери жандармов, - А к чему этот эскорт? Меня уже провожают под конвоем?
Волков ухмыльнулся, сверкнув золотым зубом:
– А есть за что?
– Думаю, у каждого из нас найдется повод наведаться в ваше учрежденье.
– Да ты я погляжу, шутник, - все так же усмехаясь ответил капитан, - Ладно, поехали скорее. Господин Бенкендорф ждать не любит.
Как ни странно перед дверью кабинета графа привычной свербящей дрожи он не почувствовал, лишь легкую усталость от навалившихся за прошедшие несколько часов событий, заставивших его приготовится к самому плохому: шеф тайной полиции вызвал его явно не для того чтобы представить к государственной награде.
– А вот и вы князь, - Бенкендорф встретил Мишеля обворожительной улыбкой, - Надеюсь, я вас не разбудил? Но срочные дела не терпят отлагательств.
– Я слушаю, ваше сиятельство, - коротко поклонился Репнин, замерев напротив его стола.
Граф слегка прищурился, остановил на Михаиле свой внимательный пронзительный взгляд, полный какого-то неясного, настораживающего любопытства.
– Интересная история вышла, правда князь? – наконец вымолвил он после непродолжительной паузы, - Вы вчера с господином Волковым отправились в трактир, где скрывался Мещерский, а вас кто-то опередил, перерыл всё вверх дном.… Не догадываетесь, кто бы это мог быть?
– Не имею ни малейшего представления, ваше сиятельство, - покачал головой Михаил.
Бенкендорф потер подбородок, поудобнее устроился в кресле и вновь удостоил Репнина пристальным взором:
– Какие у вас однообразные ответы в последнее время, Михаил Александрович, - не без доли иронии проговорил он, - Не видел, не знаю, не думаю. С вашими-то глазами и завидной сообразительностью. Странно, очень странно…
Мишель замялся, не ожидая такого вопроса и лишь вновь пожал плечами. Чувствовал он себя отвратительно, словно провинившийся кадет в кабинете директора, который вот-вот детально расскажет ему все подробности его недавней выходки и с позором отправит на гауптвахту. Правда, в этот раз гауптвахтой точно не отделаться. А хуже всего то, что у него нет ни малейшего представления, что же на самом деле известно Бенкендорфу.
– А давайте-ка я освежу вам память, князь, - произнес шеф жандармов, будто прочитав его мысли, - Помните, в одну из наших последних встреч вы мне поведали свои соображения о том, что хозяин польской гостиницы может быть причастен к заговору и что именно он помог Вейсу спрятать документы, - Александр Христофорович подпер подбородок рукой и продолжил, - Я решил проверить вашу версию и приглядеться к этому господину повнимательнее. Мои люди отправились в Польшу и на границе с ними произошел такой курьезный случай, - Бенкендорф улыбнулся краешком губ, - Мы решили еще разок допросить начальника заставы, на всякий случай. А он, шельмец такой разговорчивый попался, рассказал, как некоторое время назад к нему приезжал один офицер из нашего ведомства и допытывался о таинственном поляке, который в конце лета провез через границу важные архивы.… Еще так удивился – неужели мы ничего не знаем?
При этих словах Мише показалось, будто внутри у него что-то оборвалось, затем по спине стрелой пробежал противный колючий холодок.
– Но не это главное, князь. Оказывается, вышеозначенный офицер не только узнал много интересного об известном нам деле, но еще и забрал с собой найденный в то же самое время паспорт, по которому предположительно мог пройти один из заговорщиков. А документ-то, знаете на чье имя? – граф сладко улыбнулся, - Барона Владимира Ивановича Корфа…
Репнин продолжал молчать, лишь крепко сцепил пальцы за спиной, чтобы не выдать волнение.
– Чудеса, не правда ли? – тон Бенкендорфа вдруг стал нарочито резким, а улыбка тут же сошла с насмешливо изогнутых губ, - Что-то вы побледнели князь, - заметил он, явно наслаждаясь произведенным эффектом.
– Я просто удивлен, ваше сиятельство, - пробормотал Михаил, с тоской осознавая, какую глупость он говорит.
– Удивлены? – шеф жандармов неторопливо поднялся с кресла, обошел его со спины, медленно приблизился вплотную и, склонившись к уху, проговорил тихим, вкрадчивым голосом, - Где паспорт-то, Михаил Александрович?
– Я не понимаю о чем вы, - столь же тихо ответил Мишель, смотря прямо перед собой.
– Не делайте из меня дурака, Репнин, - неожиданно грубо оборвал его Бенкендорф, - Мне прекрасно известно, что вы получили достаточно сведений, чтобы сложить дважды два и понять, что Корф причастен к заговору. Кстати, если мне не изменяет память, он куда-то исчез несколько месяцев назад. Еще одно совпадение? – граф вернулся за свой стол, окинул Михаила ледяным взглядом, - Молчите? Хорошо, пойдем дальше. А дальше у нас постоялый двор с тем дурацким названием… «Злото дое» кажется. Тут вы были правы, трактирщик действительно в сговоре с Вейсом и долгое время помогал ему скрываться от полиции, и ваши сведенья дополнили наши давние предположения. Кстати, одна из горничных дала против него показания. Уж не ваша ли это старая знакомая, о который вы мне рассказывали? – граф вновь слегка усмехнулся, - На первых же допросах он рассказал нам, что Вейс был не один, а с товарищем, имя которого мы с вами оба знаем.
«Господи, какой же я идиот, - простонал про себя Мишель, - Сдал хозяина гостиницы и себя вместе с ним. Ну и конечно Владимира. Теперь-то уж точно будет все сваливать на Корфа, чтобы отвести подозренья от Вейса и заставить полицию думать, будто бумаги до сих пор у него».
– Мне продолжать или вы все же одумаетесь и сделаете это за меня?
– Ваше сиятельство, я ничего не знал, у меня были другие сведенья… - начал было Михаил.
– Хватит врать! – рявкнул Бенкендорф так, что Миша слегка вздрогнул, - Вы не умеете это делать. Вы пытались прикрыть барона и обмануть меня, что было с вашей стороны величайшей глупостью. Вы знаете, что за вашу выходку я могу вас отправить в тюрьму? Надолго… на всю жизнь. Или того хуже, - граф слегка приподнял глаза кверху, красноречиво показывая направление, которое грозило князю в ближайшем будущем, - Вы этого очень хотите?
Бенкендорф чуть подался вперед, наклонившись над столом, и спросил тихо и жестко:
– Где Корф?
– Я не знаю, ваше сиятельство, - выдохнул в ответ Михаил.
«Самое смешное – мелькнула в его голове мрачная мысль, – Что как раз вот тут я не вру. Я в самом деле понятия не имею, куда его понесло на этот раз».
– Поразительное упрямство, князь, - нахмурился шеф жандармов, - Только не пойму, чего ради вы играете с огнем. У вас впереди перспективы сделать блестящую карьеру, вам доверяет сам император, наследник прислушивается к вам и дорожит вашей дружбой. Я уж не говорю о том, что дома вас ждет красавица-жена и маленький сын, а вы здесь ломаете комедию и подписываете себе смертный приговор. И всё это ради жалкого баронишки, который наплевал на данную государю присягу и запятнал честь офицерского мундира? Вы же здравомыслящий человек, князь!
– Я не знаю, где Владимир, - еле слышно отозвался Мишель, - Правда, не знаю, - добавил он зачем-то, вновь чувствуя себя провинившимся школяром перед доской позора.
Бенкендорф устало провел рукой по лбу, зажмурился на мгновенье, потом произнес:
– Хорошо. Я дам вам последний шанс оправдаться. Допустим, вам действительно неизвестно где прячется Корф. Но он же был вашим другом, кто кроме вас лучше знает его привычки, манеры, вам проще других будет напасть на его след. Докажите мне свою верность престолу. У вас будет две недели, чтобы предоставить мне сведенья о бароне Корфе, если же по истечению этого срока всё будет так как сейчас… - граф замолчал, выдержав паузу, - Пеняйте на себя, Репнин.
В кабинете шефа жандармов повисла звенящая тишина, Бенкендорф смотрел на Михаила, ожидая его ответа, князь не шевелясь стоял посреди комнаты, лишь сильнее сжимая в замок убранные за спину руки. Казалось, от замершего в воздухе напряжения вот-вот должны были треснуть стекла.
– Я согласен, - наконец вымолвил Мишель, - Я докажу свою верность присяге.
– Последний шанс, Репнин, - повторил Бенкендорф, - Помните об этом и не вздумайте больше со мной играть. Вы всё равно проиграете.
Миша опустил взгляд в пол, в горле пересохло, плечи свело судорогой – он сам не мог поверить в только что произнесенные слова хоть и понимал, что другого выхода у него не было.
– Вы свободны, - будто в тумане услышал он голос Бенкендорфа, - Пока свободны. Попробуйте на вкус это слово, Репнин. Оно дорогого стоит.
На ватных ногах Михаил вышел из комнаты. Времени оставалось все меньше.

Дышать стало легче лишь когда Михаил наконец покинул стены кабинета начальника Третьего отделения. Не помня себя от стянувшего грудь напряжения, он проследовал по длинным коридорам императорского дворца, и почти бегом выскочил на улицу. Еще только-только рассвело, и сиренево-серое декабрьское небо слегка озарили первые солнечные лучи. В воздухе стояла звенящая тишина, свидетельствующая о том, что день еще только начинался. Репнин глубоко вздохнул, пропуская в легкие морозную свежесть. Наконец, утренняя прохлада окутала его и взбодрила как ковш ледяной воды, постепенно избавляя от недавнего оцепенения.
Мишель пересек покрытую тонкой снежной дымкой площадь, казавшуюся в нависшем полумраке невероятно огромной, затем свернул в ближайший от нее переулок. Здесь было совсем темно и тихо. Фонари, зажженные вчерашним вечером, уже почти потухли, а их тусклые огоньки, прежде чем навсегда погаснуть, кидали на землю короткие блеклые тени, расплывавшиеся по снегу широкими рваными пятнами. Пройдя еще пару кварталов, Михаил почувствовал, что ему почти удалось вернуть себе только что потерянное равновесие. Где-то глубоко внутри он ждал всего произошедшего – Бенкендорфа невозможно было обманывать вечно. Но когда он решился на этот рискованный поступок, его грела надежда, что он успеет опередить шефа жандармов и его путанная длинная ложь сама собой сойдет на нет. Однако теперь эта надежда растаяла – Бенкендорф знал почти всё, шаг за шагом приближаясь к разгадке и то, что, несмотря на свое недавнее вранье, он все еще продолжает оставаться на свободе воистину казалось настоящим чудом. Хотя теперь уже, обдумывая происходящее, Репнин не особенно удивлялся – вряд ли Бенкендорф отпустил его из-за веры в его невиновность. Шеф жандармов явно надеялся с его помощью выйти на след Корфа, и умело расставив ловушки, наконец, с триумфом завершить это запутанное дело. Наверняка Александр Христофорович уже отдал приказ следить за ним, и ищейки ведомства скоро будут поджидать его в каждой подворотне. От этой мысли Мишель поежился и невольно огляделся, точно ожидал увидеть притаившихся где-нибудь за углом всевидящих жандармов. Однако, не обнаружив рядом с собой ничего кроме затихшей утренней пустоты, он мгновенно пришел в себя. Нервы, похоже, стали неумолимо сдавать, - если так и дальше будет продолжаться, никакого здоровья не хватит. А силы ему сейчас пригодятся – Бенкендорф дал всего две недели на то, что бы доказать свою верность престолу. Выдать Корфа или найти доводы в пользу его невиновности. Михаил горько усмехнулся. «Господи, - проговорил он про себя, - Хоть в церковь иди молиться. Ну и исповедоваться заодно».
Стоило Мише подумать о церкви, как внезапно он ощутил странное чувство, словно напоминание о чем-то важном и неразрывно связанным с мучившими на протяжении последнего времени загадками. И вдруг его осенила неожиданная мысль, так что он остановился и замер на месте как вкопанный. В голове тут же всплыло найденное утром Евангелие. А что если…. Перед глазами один за другим стройной цепочкой пронеслись смазанные образы из прошлого. Может такое быть или нет? – спросил сам себя Михаил, - Или вновь разыгралось воображение? Впрочем, если учесть безысходность положения, можно попробовать и такой вариант, в конце концов, он ничего не теряет. Репнин быстро выскочил из переулка на главную дорогу, обернулся по сторонам в поисках извозчика. Улица была пуста - похоже, что в такую рань найти пролетку невозможно, значит, до места придется идти пешком. Оставалось лишь надеяться, что усилия не пройдут даром.

Князь поднялся по ступенькам на крыльцо небольшого деревянного дома, местного трактира, расположенного недалеко от старой часовни, названной в честь святого Иоанна Предтечи. Среди местных постояльцев – солдат и мелких чиновников, или изредка заглядывающих крестьян из близлежащих деревень он был известен чаще как Святоиоанновский трактир. Репнин не бывал здесь уже очень давно. Последний раз, кажется несколько лет назад, когда они с Владимиром, будучи еще совсем молодыми офицерами, гуляли здесь вместе с друзьями на многочисленных пирушках. В те годы трактир числился в рядах их излюбленных заведений для беззаботного времяпровождения. Скользнувшее в памяти мгновенье из ранней юности и обнаруженный утром знак неожиданно пересеклись и хоть и были больше похожи на глупую случайность, Миша пусть и от безнадежности не стал ими пренебрегать. Он отворил скрипучую дверь, прошел внутрь огромного полутемного зала, - трактир всегда славился своими просторными помещениями, способными выдержать веселье даже самого широкого размаха. Неспешно пройдясь вдоль пустынных столиков, князь окинул взглядом комнату – с утра народу было немного. Владимира среди посетителей он не увидел. Значит, все же ошибся… Михаил развернулся и медленно направился к выходу. По пути к двери он случайно задел локтем один из придвинутых к столу стульев.
– Михаил Александрович, - тут же услышал князь рядом с собой негромкий знакомый голос, - Вы часом не меня ищите?
Репнин живо обернулся – Владимир сидел за столом, облокотившись на его грубую выскобленную ножом крышку. Вокруг шеи, барон плотно обмотал шерстяной шарф, скрывавший почти все лицо, ворот зимнего пальто тоже был поднят. Михаил молча подошел к нему, присел рядом, спиной к двери.
– Ты что так долго соображаешь, Миш? – иронично спросил его Корф, - Я тебя уже заждался.
– Дела были, - коротко отозвался Репнин, - Которые, кстати, касаются тебя напрямую. Но об этом после. Что у вас произошло с Лизой?
– Она меня выгнала, - усмехнулся Владимир, - Сказала, что если я не покину ваш дом, она вызовет полицию. И ты знаешь, я ей поверил. Ух, какая женщина, - восхищенно протянул он, - Я себя перед ней чувствовал как солдат перед генералом. Ты как с ней вообще справляешься, Миш? Я прямо за тебя боюсь.
– Мне не до шуток, Володя, - озабоченно покачал головой Мишель, - У меня плохие новости. Я только что был у Бенкендорфа. Он знает, что ты это ты.
– Не понял, - нахмурился барон.
– Ему известно имя человека, помогшего Вейсу избежать ареста. Бенкендорф знает, что это был ты.
Владимир слегка вздохнул, подтянул к себе стоявшую рядом кружку:
– Что ж я этого ждал, - спокойно ответил он, отпивая глоток, - Рано или поздно он в любом случае обо всем бы догадался.
– Хуже другое. Бенкендорф потребовал от меня выдать тебя ему. Он не поверил ни одному моему слову и теперь думает, что я тебя покрываю. Правда, Его сиятельство был столь любезен, что дал мне шанс оправдаться. У меня есть две недели, чтобы предоставить ему сведенья о тебе.
– Вот как? – бровь барона выгнулась, изображая удивление, - И что же ты решил?
– Обстоятельства решили за нас обоих, - отозвался Миша, - Две недели сроку или петля.
Корф потер переносицу, вновь приложился губами к кружке:
– Прямо скажем, выбор небогатый.
– Больше у нас все равно ничего нет.
Владимир ослабил плотно замотанный вокруг шеи шарф, слегка кашлянул и придвинулся поближе к другу:
– У меня есть кое-какие соображения по поводу Вейса и его шайки. Здесь в Петербурге у него две конспиративные квартиры, во всяком случае, те, о которых я знаю. Одна на Мойке, в подвале дома кого-то из его дальних родственников, вторая на Обводном канале. Надо бы нам с тобой туда наведаться. Сегодня утром, когда твоя женушка меня выставила из дома, я вернулся в Маринов трактир и видел там Мещерского. Он спешно собирал свои пожитки и убирался восвояси. Мне удалось за ним проследить, сейчас он спрятался в той самой квартире в рабочем квартале на Обводном. Мещерский боится Бенкендорфа как огня и теперь вряд ли станет вылезать из своей норы.
– Думаешь, Бенкендорф ничего не знает об этой квартире?
– Вряд ли, он о ней знает. Наши друзья любят менять места своего пребывания и редко задерживаются в одном доме надолго. Стоит им почувствовать хоть намек на слежку – сразу же бегут как крысы с тонущего корабля. Поэтому и нам медлить нельзя, пока мы их еще не потеряли.
– И как ты собираешься туда попасть? – наморщил лоб Михаил, - Залезть через окно как вор? Да и каков шанс, что бумаги спрятаны там? Ведь ты уже пытался однажды устроить обыск в номере Мещерского в трактире и ничего не нашел.
– Ни Вейс, ни Мещерский не отпустят архивы далеко от себя, - уверенно ответил ему Владимир, - Пробраться в комнату к Мещерскому с моей стороны и в самом деле было глупо – он не стал бы прятать столь ценные ему документы в месте, где столько свидетелей. Но в своих тайных норах они чувствуют себя в куда большей безопасности. Держать все время бумаги при себе они бы тоже не стали. Значит, велика вероятность, что архивы находятся на одной из их квартир. Миш, я понимаю, вся эта история отдает безумством и безрассудством, у нас нет четкого плана, время постоянно поджимает. Но лучше что-то делать, чем ждать.
– Хорошо, допустим, - согласился Репнин, - Но я всё равно не понимаю. Как ты собираешься залезать в чужую квартиру и обыскивать ее, не зная ни расположения комнат и не имея представления, где хотя бы приблизительно могут храниться бумаги? Это все равно, что искать иголку в стоге сена. К тому же, памятуя твой предыдущий обыск, Мещерский сразу поймет, что мы у него были. А если мы ничего не найдем – спугнем его окончательно и концы в воду.
– Ты, что думаешь, я этого не понимаю? – с легким раздражением прервал его барон, - Но у нас нет времени придумывать хитроумные комбинации и рассчитывать каждый шаг. Ты что забыл об угрозе Бенкендорфа и данном тебе сроке? Держу пари, не сегодня, завтра на твоем хвосте будут сидеть его соглядатаи и не сможешь дыхнуть без того, чтобы он об этом не узнал. Кстати, - заметил Владимир, - Ты по сторонам смотрел, когда сюда шел?
– Старался, - ответил Репнин, - Добрался обходными путями. Да и не думаю, что он будет за мной сразу следить, скорее даст время расслабиться.
– Ну так что, Миш? – нетерпеливо спросил Корф, - Ты пойдешь со мной?
– Твое безумство, Володя, давно уже стало притчей во языцех, - смягчился князь, - Однако из раза в раз ты придумываешь что-то новое еще более безрассудное… Ладно, давай съездим на эту квартиру, посмотрим что там и как. А на месте решим, есть ли у нас возможность туда пролезть незаметно. Заодно, покажешь мне своего приятеля. С Вейсом я уже имел честь встречаться. А вот с Мещерским пока еще не доводилось.
– Ты его ни разу не видел? – улыбнулся краешком губ Владимир, - Ну что ж, пойдем познакомлю.
Корф залпом допил из кружки последние капли и с шумом отодвинув свой стул, поднялся из-за стол. Михаил встал вслед за ним и, по ставшим привычным обыкновению, огляделся, потом застегнул ворот пальто и направился к выходу. Их освободившийся стол тут же заняла пара подвыпивших солдат, пару минут назад зашедших в кабак.

Глава двенадцатая

Лизавета Петровна не умела долго обижаться. Утренняя ссора с Мишей только поначалу рассердила ее, и она, хлопнув дверью, убежала к себе в спальню совершенно расстроенная и подавленная. Однако вскоре равнодушная Мишина отрешенность и то, как категорически он отказался понять её и встать на её сторону, резко поубавила пыл княгини и лишило прежней уверенности в своей правоте. Так и не сумев пробить броню безразличия мужа, Лиза пулей влетела в комнату, не глядя швырнула в угол ставшую невыносимо колючей шаль, и упала на постель, подоткнув под щеку пуховую подушку. Лизавета привыкла так поступать еще с детства: если что-то шло иначе, чем ей хотелось, она, надувала губки и бежала в свою спальню, где пряталась от несправедливостей судьбы в мягких перинах огромной кровати. В таких случаях ей, как правило, всегда удавалось получить желаемое, благо отец совершенно не умевший терпеть слезы любимой дочери тут же приходил к ней в детскую и начинал утешать маленькую упрямицу, обещая во что бы то ни стало исполнить любой каприз, лишь бы она перестала плакать. В результате Лиза не стесняясь пользовалась своим завидным положением отцовской любимицы, и даже все последующие события столь резко и быстро переменившие ее жизнь и заставившие смотреть иначе на многие вещи не избавили ее от привычки добиваться своего любым способом. Тем более Миша также был склонен смотреть сквозь пальцы на все прихоти супруги, и пусть и не шел у нее на поводу, как отец когда-то, но всегда умел найти способ сгладить острые углы и утешить любимую, чтобы она вновь почувствовала себя самой важной и значимой в его жизни. Сегодня в глубине души она ждала того же, но когда дверь перед ее носом бесцеремонно закрылась, а муж не пожелал с ней разговаривать, Лиза не только растерялась, но и со страхом осознала, что эта ссора может впервые действительно надломить их отношения. Лиза всегда пребывала в уверенности, что Миша обладал воистину ангельским терпением, которое ей самой с ее взрывным характером и не снилось, но вместе с тем каким-то шестым чувством улавливала, что чем дольше он способен выдерживать её капризы или попросту закрывать на них глаза, тем опаснее будет последствия, если однажды он все же дойдет до точки кипения и по-настоящему разозлиться. И, похоже, сегодня она эту грань перешла – никакие объяснения, доводы и уговоры в пользу её поступка не предотвратили той ледяной стены, которая в одно мгновение выросла между ними.
Целое утро провалявшись в постели, ворочаясь с боку на бок и мучаясь от дурных мыслей, княгиня всё же решилась вновь поговорить с мужем и уже даже начала придумывать в голове слова, которые ему скажет. Покормив непривычно спокойного для раннего часа сына, Лизавета направилась в кабинет к мужу, но застала там лишь протирающую пыль горничную, которая известила барыню, что князь уже давно уехал.
– Уехал? – растерянно переспросила Лиза, чувствуя, как новый приступ волнения подкатывает к горлу, - И ничего мне не сказал? А куда?
Глаша обеспокоенно посмотрела на княгиню – от нее не укрылась ее нездоровая бледность и еле уловимый испуг в блестящих глазах. Отчего-то стало необычайно тревожно за любимую хозяйку, и она ответила:
– Не знаю, Лизавета Петровна, - солгала служанка, не желая упоминать об утреннем визите жандармов, - Кажется, Михаил Александрович собирался во дворец.
Лиза рассеянно кивнула ей в ответ и вернулась в спальню. Бессонная ночь вскоре дала о себе знать и стоило ей снова опустить голову на подушку, как веки сами собой сомкнулись и она проспала несколько часов подряд. Весь последующий день княгиня провела как на иголках, считая минуты до возвращения мужа, даже не пытаясь отвлечься от беспокойства, которое нарастало все больше и больше.
На часах было уже около полуночи, когда, наконец, негромко хлопнула входная дверь, и Лиза услышала знакомые шаги. Княгиня молниеносно подскочила с места и выбежала из комнаты. Михаил зашел в гостиную, устало расстегнул пальто, скинул его на руки подоспевшей горничной, попутно о чём-то её попросив, затем медленно опустился на диван. Лиза замерла на верхней ступени лестницы: внезапно накопленная за целый день решимость в одну секунду куда-то испарилась, уступив место незнакомой прежде неловкости. Еще пару минут княгиня наблюдала за мужем, борясь с внезапно сковавшей робостью, затем развернулась и быстро скрылась в дверях спальни. Нахлынувшее смятение оказалось столь велико, что она так и не смогла сделать первый шаг в примирении с мужем и осталась ждать, пока Миша сам поднимется наверх. Чтобы скоротать невыносимо медленно тянущиеся минуты Лизавета взялась за оставленное на прикроватном столике шитье, но по рассеянности тут же уколола палец и с досадой отшвырнула его в сторону. Пройдясь пару раз вдоль по комнате, она заглянула к безмятежно спавшему сыну, аккуратно поправила кружевное одеяльце, накрывавшее детскую кроватку, и вновь вернулась в спальню. Время шло, а муж всё не приходил, и не в силах больше терпеть, Лиза опять выглянула на лестницу. Михаил уже покинул гостиную, зато из полуоткрытой двери кабинета тонкой полоской проникал свет. Просидев в бесплодном ожидании еще с полчаса, Лиза, наконец, поняла, что муж, похоже, вовсе не собирается сегодня приходить в спальню. Она с ногами залезла на кровать, обняла обеими руками большого плюшевого медведя, любимую в детстве игрушку, и снова почувствовала себя маленькой девочкой, которую все позабыли и оставили без внимания. Миша не желает разговаривать с ней, теперь это уже очевидно по всему. Прежде, если муж и был сильно занят, он всегда находил возможность уделить ей хотя бы минутку времени, а сегодня даже не удостоил и мимолетным взглядом, как ни в чем не бывало занявшись своими делами, словно она значила для него не больше чем фарфоровая ваза на полке в кабинете.
Впервые за все время их брака, Лиза поняла, что по-настоящему скучает по нему. Даже когда муж уезжал в Польшу, проведенные в разлуке дни не казались такими унылыми, потому что она была уверена, что находясь за сотни вёрст, Миша думает и тоскует о ней, как и она о нём. Ей вдруг так сильно захотелось сорваться с места, забежать к нему в кабинет, обнять, уткнуться носом в шею и ощутить запах его одеколона, заглянуть в теплые карие глаза и услышать ласковый шепот, склонившихся к уху губ, чтобы вновь почувствовать себя защищенной и прогнать прочь все страхи. Оказывается, нет ничего хуже, чем раз и навсегда разочаровать любимого и собственными руками уничтожить всё самое лучшее, что было между ними.
Лизавета откинулась на подушку, по-прежнему крепко прижав к груди игрушечного медвежонка. Нужно было срочно что-то придумать, чтобы разбить ледяную стену, выросшую между ними и всё вернуть на свои места. Миша должен понять её, поверить, что она искренне сожалеет и хочет всё исправить, что она готова поддержать его, даже если сердце сжимается от мысли, чем может обернуться его затея. Она во что бы то ни стало обязана убедить его, что готова смириться с его преданностью Владимиру, если ему это так важно, лишь бы больше никогда не читать в его глазах ту разочарованную отрешенность, с которой она столкнулась сегодня утром. Ведь несмотря ни на что, Корф очень много значил для Миши – лучший друг, с которым они вместе повзрослели, затем прошли войну, разделили на двоих много радостей и горя, который однажды готов был рискнуть своей жизнью и уехать вместо друга на Кавказ, для того чтобы они с Мишей могли построить свое семейное счастье. И, значит, она тоже должна признать его и не вмешиваться в их дружбу.
Лиза вспомнила, как однажды у них с Анной случился разговор о дуэли, произошедшей между Владимиром и Михаилом, и княгиня, сгорая от любопытства поинтересовалась у сестры, какого это стать яблоком раздора между двумя лучшими друзьями. Вместо ответа баронесса грустно отвела взгляд, словно вновь перенеслась в тот миг, когда, вздымая пушистый снег, мчалась верхом на лесную опушку, где два друга, потерявшие голову от охвативших их чувств, готовы были нажать на курок.
«Это ужасно, - произнесла Анна, после недолгого молчания, - Ты даже не можешь представить, насколько невыносимо смотреть на то, как Владимир с Мишей, еще вчера без раздумья бы отдавшие жизнь один за другого, сегодня целятся друг в друга и говорят такие ужасные вещи, которые можно никогда и не простить. Слава Богу, Лизонька, они смогли помириться и пережить эту дуэль. Мне до сих пор страшно представить, чем всё могло закончиться, если бы они не остановились. – Анна помолчала еще мгновение, а потом выговорила очень твердо, - Не должна женщина становится между двумя мужчинами, тем более между лучшими друзьями. Ничего кроме боли и страданий для всех троих это не принесет».
Тогда Лиза не стала больше расспрашивать сестру, согласившись, что нынче нет более смысла бередить старые раны, но теперь тот давний разговор вновь всплыл в её памяти и начал приобретать новый смысл. Слова Анны стали ей вдруг необычайно близки и понятны, и она впервые почувствовал то, о чём говорила сестра. Нет, конечно, Миша и Владимир не дрались из-за нее на дуэли, не ссорились и не целились друг в друга из пистолета, но своей неудержимой ревностью она невольно вставала между ними, мешая их дружбе. Лизавета со стыдом вспомнила, как требовала от мужа выбрать между ней и другом, давила на него, вместо того, чтобы поддержать и без того в нелегком положении. Как прошлой ночью выгнала из дома Владимира, угрожая выдать его полиции, не на секунду не задумываясь о том, как воспримет ее поступок Михаил, как шла на поводу лишь у своего страха и эгоизма.
Княгиня свернулась калачиком на постели, уткнувшись носом в мягкий плюш любимой игрушки: господи, какой же она была дурочкой! Ведь теперь Миша может никогда её не простить. Смахнув непрошеную слезу, Лиза живо поднялась с кровати, бегом выскочила из спальни. Свет в кабинете мужа всё еще горел, хотя и было совсем поздно. На цыпочках Лизавета подкралась к двери и не дыша заглянула в щелку. Михаил сидел за столом в глубоком кресле, склонившись над какими-то бумагами, и явно находился целиком в своих мыслях, ничего не замечая вокруг себя. Через приоткрытую дверь Лиза увидела его ссутуленные плечи, кончики пальцев теребивших отточенное гусиное перо, упавшую на лоб густую челку и сразу же почувствовала его усталость. И ей едва хватило сил, чтобы тут же не вбежать в комнату и обнять, прижавшись к напряженным плечам, поцеловать, лишь бы хоть как-то помочь ему - ведь, только одному Богу известно, как ему сейчас тяжело от навалившихся трудностей. Лиза уже готова была постучаться и почти потянулась пальчиками к дверному косяку, но вдруг резко отпрянула и отдернула руку. До чего же оказывается нелегко вот так вот открыть дверь, подойти, сказать «прости», объяснить, как она сожалеет о произошедшем. Больше всего она боялась, что Михаил не захочет с ней разговаривать, замкнется в себе или прогонит прочь, что ей вновь придется увидеть его холодное непроницаемое лицо, так удивившее и испугавшее ее сегодня утром.
Лизавета вернулась в гостиную и села на диван. Она не помнила, сколько прошло времени, пока боролась с мучившими противоречиями и очнулась лишь тогда, когда в залу зашла Глаша и с удивлением обнаружила там хозяйку.
– Лизавета Петровна, куда ж вы в такую рань? – спросила горничная, - Только-только половина пятого пробило. Никак Алешенька разбудил?
– Нет, Глаша. С Алёшей всё хорошо, он в последние дни спит как ангел, - покачала головой княгиня, - А я и не заметила, что уже утро.
– И Михаил Александрович, я погляжу, еще не ложился, - продолжала служанка, заметив горящий в кабинете свет, - Что ж у нас за дела-то нынче творятся?
Лизавета ничего не ответила на последнее замечание Глаши, только поджала губы и отвела взгляд в сторону – уже даже служанка чувствует нависшее в их доме напряжение.
И тут в голове промелькнула неожиданная идея:
– Глаша, ты ведь сейчас на кухню идешь?
– Да, барыня, - кивнула горничная, - Вам принести что-нибудь?
– Нет, нет, - поспешно прервала ее Лиза, - У меня к тебе будет небольшая просьба… Научи меня кофе варить, - на одном дыхании выпалила она.
От столь неожиданного заявления горничная растерялась и ненадолго лишилась дара речи:
– Кофе варить? – изумленно пробормотала она, - Зачем?
– Миша всю ночь не спал, он очень занят. Я хочу отнести ему завтрак.
– Так давайте я сама всё сделаю, - продолжала недоумевать Глаша, - Виданное ли дело – княгиня на кухне готовит?
– Нет, я хочу сама, - упрямо повторила свою просьбу Лизавета, - Ну пожалуйста, мне очень надо.
Служанка пару секунд внимательно разглядывала лицо хозяйки, а потом лукаво улыбнулась:
– Никак поругались с Михаилом Александровичем? Задобрить хотите?
– Да, Глаша, я перед ним очень виновата. Не знаю теперь под каким предлогом подступиться.
– Боитесь, что сердится еще? – добродушно спросила горничная, продолжая улыбаться, - Бог с вами, Лизавета Петровна! Михаил Александрович в вас души не чает. Как посмотрит в ваши ясные глазки, так вся злость сразу пропадет. А повинную голову, сами знаете, меч не сечет.
– Я его очень люблю, - оживилась княгиня, - Так люблю, что сердце в груди замирает, когда вспоминаю, что сделала и наговорила. Вдруг он меня не простит?
– Простит, барыня, простит, - твердо заверила Лизавету служанка, - Коли любит, всё простит. А в любви-то его вы, чай, не сомневаетесь?
– Миша мне как свет в оконце, я только с ним рядом и жить начала. Я ведь, Глаша, второй раз замужем. Первый раз меня маменька против воли за мерзкого старика выдала. Я от тоски такие безумства творила – вспомнить страшно. А потом Мишу встретила, и он мне столько счастья подарил, сколько я раньше и представить не могла. Я так боюсь его потерять!
– Вот и, слава Богу, что после невзгод свое счастье встретили. Это ведь такая радость, когда люди по любви женятся. Всё у вас будет хорошо, не волнуйтесь.
– Спасибо, - слабо улыбнулась Лиза, - А теперь пойдем, научишь меня готовить.
– Ну как знаете, - согласилась Глаша, - Я-то научу, кофе варить наука нехитрая.
И они обе проследовали на кухню.

Михаил вернулся домой очень поздно. Весь день до позднего вечера они с Владимиром следили за домом Мещерского на Обводном. Расположенный в одном из фабричных кварталов, которыми изобиловал берег канала, он представлял собой одноэтажное ничем непримечательное зданье, как и одно из многих построенных тут и используемых чаще всего в качестве складов или бараков. Через дорогу от дома находился какой-то дешевый трактир, служивший местом для сборищ здешних рабочих. Тут они просидели несколько часов, наблюдая за домом. Судя по тому, что в окнах одной из комнат горел, Мещерский был там. А вскоре поляк появился в трактире собственной персоной – озираясь, зашел в залу, о чем-то поговорил с хозяином заведенья, а затем вновь вернулся в квартиру. Подобно своему другу, он был также высок и худосочен, правда, лет ему на вид было несколько больше чем Вейсу. В течение дня в дом к Мещерскому заходили какие-то люди, задерживаясь там около получаса и затем уезжали, сам же поляк больше не показывался.
– Я тебе говорил, Миш, - заметил Владимир, когда они осторожно обходили дом, прикидывая, где что может в нем находится, - Он теперь долго носа не высунет.
– В трактир-то он зачем-то выходил, - ответил Репнин, заглядывая в окно одной из комнат, служивших по-видимому спальней, - Может и завтра также будет.
– Да он в трактире-то просидел все пару минут, и то дрожал как мышь перед котом. Даже если он и решится повторить свой подвиг, этого времени нам не хватит, - Корф задумался на секунду, - Надо его как-то отвлечь и задержать.
– Ну я мог бы попробовать. А ты бы пока залез в дом.
– Нет, тебе не надо, - покачал головой барон, - Тебя видел Вейс, мог и Мещерскому рассказать. Даже если он не знает тебя в лицо, может что-нибудь заподозрить. Нужно что-то другое. Только я пока не знаю что.
Распрощались они когда стало совсем темно и оба порядком устали, договорившись встретиться завтра на этом же месте. Узнать за минувший день удалось не особенно много, но тем не менее сегодняшний рейд помог хоть немного понять, как устроена квартира поляка. Придя домой, Михаил хотел тут же отправиться лечь спать, но заглянув в кабинет и увидев накопившуюся на столе гору бумаг и писем, оставленных управляющим, вспомнил, что, увлекшись поисками Владимира, совсем запустил поместье и забросил все дела. Похоже, что грядущую ночь вновь предстояло провести без сна: кто знает, когда в следующий раз он сможет выкроить минуты, чтобы разобраться со всеми счетами, купчими и бухгалтерскими книгами. Тяжело вздохнув, Репнин уселся в кресло, придвигая к себе кипу бумаг и прикидывая в уме, как бы ему со всем этим справиться за ближайшие несколько часов.
Настенные часы пробили пять утра, когда дверь кабинета тихонько отворилась. Князь поднял голову и перевел на нее взгляд, чтобы увидеть, кто к нему пожаловал в такую рань.
– Доброе утро, - нерешительно замерла в дверях Лиза, - К тебе можно?
Мишель посмотрел на жену с легким удивлением – она выглядела какой-то подавленной и расстроенный. Изящные ручки сжимали серебряный поднос с дымящимся кофе и горячей сдобой, аккуратно разложенной на маленькой тарелочке.
– Доброе, - ответил Михаил, с интересом рассматривая нежданно появившуюся супругу.
– Ты всю ночь не спал, - продолжала очень тихо Лизавета, - Наверное очень устал, - княгиня помялась немного у двери, затем подошла к его столу и поставила поднос, - Я приготовила тебе завтрак. Свежие пирожные, только что из кондитерской и кофе, с гвоздикой и корицей, как ты любишь.
Голос ее слегка дрожал, а руки беспрестанно теребили пояс платья, будто как не выучившая урок ученица, она не знала куда их деть.
– Не подлизывайся, - сощурился Мишель, с трудом пряча улыбку – уж слишком забавно выглядела жена, - Я всё еще на тебя сердит.
– Знаю, - согласно кивнула головой княгиня, подходя к мужу, - И как раз хотела с тобой об этом поговорить… Мишенька, прости меня, пожалуйста, - выговорила она чуть слышно, - Вчера я поступила неправильно, даже ужасно. Я очень сожалею.
Репнин откинулся в кресле, с любопытством слушая, что говорит супруга: надо же Лизавета Петровна пришла повиниться. Не каждый день такое увидишь.
– Я всю ночь думала над тем, что случилось, и теперь мне очень стыдно за свой поступок. Я не имела права решать за тебя. Я должна была считаться с твоими чувствами, должна была думать о том, как дружба с Владимиром много значит для тебя. Прости меня, - повторила Лиза и присела рядом с мужем, робко коснувшись его ладони, - Я виновата и много бы отдала, чтобы всё изменить.
Репнин повернулся к жене, осторожно убрал с её лица выбившейся из прически локон:
– И что же тебя заставило поменять свое мнение? – мягко спросил он.
– Я люблю тебя, - не задумываясь произнесла Лизавета, - И ты был совершенно прав, когда говорил, что мы должны доверять друг другу, уважать и понимать. Я твоя жена, Миша, я перед Богом и людьми давала обет быть тебе верной, делить с тобой все радости и горести. Я хочу быть с тобой, что бы не случилось. И я приму любое твое решение, если оно важно для тебя, всегда и во всем поддержу. Я хочу, чтобы ты мне верил и знал, что я всегда буду рядом.
– Лиза, - чуть слышно прошептал Михаил, - Лизонька…
Почувствовав, что образовавший лед между ними тает и не желая терять ни одной драгоценной секунды, Лиза тут же подскочила с места и кинувшись к мужу, уселась к нему на колени, крепко обняв за шею:
– Я теперь прощена? – княгиня лукаво улыбнулась – Ну, скажи прощена? Прощена? – она касалась губами его щеки, прокладывая дорожку от кончика рта до уха и перемежая слова с поцелуями.
– Лиза, если бы ты знала, как мне нужна твоя поддержка, - выдохнул ей в волосы Мишель, прижимая к себе, - Мне, в самом деле, сейчас очень тяжело.
– Я понимаю, - Лизавета посерьезнела, а потом спросила неуверенно, - А… Владимир? Ты снова не знаешь, где он?
– Знаю, - усмехнулся Репнин, гладя жену по голове, - Как бы ты не старалась избавить меня от общества барона Корфа, ему всё равно удалось оставить мне знак. Я сегодня с ним встречался.
– Знак? – округлила глазки Лиза, - Но когда же он успел?
– Выходит, не доглядели вы, госпожа Репнина, - развел руками Михаил.
– Слава Богу, - с облегченьем вздохнула княгиня, - А я думала, что опять всё начнется по новой и теперь я уже буду виновата… Знаешь о чём я подумала, - Лиза положила головку мужу на плечо, - Мы ведь и в самом деле могли бы спрятать Владимира у нас дома. Полиция вряд ли будет его здесь искать, и вы сможете спокойно решить свои дела.
– Ты не всё знаешь, Лиза, - покачал головой Мишель, - Меня вчера вызывал к себе Бенкендорф, он подозревает, что я в сговоре с Владимиром. Боюсь, что теперь он будет за мной следить.
– Тогда тем более остаться у нас самое безопасное, - отозвалась княгиня, - Сам посуди – Бенкендорф знает тебя как здравомыслящего человека, неспособного на такой рискованный поступок, как прятать опасного преступника у него под носом. И явно не будет этого ждать. К тому же даже если за нашим домом буду следить, у нас есть черный ход, через который каждый день проходит много людей – булочник, молочник, просто крестьяне, чтобы принести нам дрова. Не станут же они каждому из них заглядывать в лицо или обыскивать. Кроме того Владимир будет рядом и мы всегда сможем его предупредить если что-нибудь случится. Жандармам, если они и в самом деле вас выследят, арестовать вас в каком-нибудь трактире будет куда проще.
– Узнаю прежнюю Лизавету, - улыбнулся Миша, - И что это ты вдруг стала такой доброй к Владимиру?
– Мне его жаль… Вернее не его, а Анну. Она, бедняжка, так исстрадалась. Да и я очень хочу, чтобы эта история поскорее закончилась. А это будет возможно только тогда, когда вы, наконец, найдете нужные вам бумаги.
– Выдумщица ты моя, - князь поцеловал жену в нос, - Твоя идея безрассудна, хотя, признаться, кое-что разумное в ней есть. Можно подумать.
Лизавета улыбнулась и теснее прижалась к мужу. Несмотря на все свалившееся опасности и невзгоды, на душе у нее вдруг стало легко и спокойно.


Глава тринадцатая

– Лизавета Петровна, вы даже не можете представить, как я признателен вам за то, что вы согласились пустить меня на порог своего дома, - приветствовал княгиню Владимир, когда они вместе с Михаилом зашли в гостиную, - Я и надеяться не мог на такую щедрость.
– Не обольщайтесь, - встала ему навстречу Лиза, - Я делаю это не ради вас, а ради мужа. Будь моя воля, ноги бы вашей здесь не было, - добавила она чуть тише.
– Ах, вот оно что, - барон изобразил на лице необычайно расстройство, - А я-то уж грешным делом подумал… - Корф приблизился к княгине и галантно склонился к её руке, - Но в любом случае большое вам спасибо. И, позвольте сказать вам, - он улыбнулся своей самой обворожительной улыбкой, - Вы как всегда очаровательны.
– А от вас как всегда одни неприятности, - с насмешкой парировала Лизавета, аккуратно выдергивая свою ладонь из его, как раз в ту секунду, когда он почти коснулся поцелуем её тонких пальчиков, - Впрочем, я этому давно уже не удивляюсь.
– Родные мои, - обратил на себе внимание Репнин, - Может, быть мы сначала придумаем, как будем выбираться из истории, в которой очутились, а потом вы продолжите обмен любезностями?
– В самом деле, Владимир, вы уже решили, как поступить дальше? – посерьезнела княгиня, - Моё гостеприимство не спасет вас от людей Бенкендорфа. Вы не сможете остаться у нас надолго.
– Мы с Мишей кое-что уже придумали, - барон перевел осторожный взгляд на друга, словно спрашивая его, может ли он быть до конца откровенным, - Не знаю, насколько вы осведомлены о произошедшем.
– Не волнуйтесь, я знаю достаточно, - убедила его Лиза, - Кстати, я забыла вас спросить – вы, наверное, голодны?
– Как волк, Лизавета Петровна, - Владимир прошел вглубь гостиной и с наслаждением опустился на диван, - Не хотелось бы злоупотреблять вашим радушием, но я бы не отказался от жаркого, которое столь превосходно готовит ваша кухарка. А еще, я знаю, у Миши в погребе хранится несколько бутылок коллекционного французского вина, - он вновь мило улыбнулся, - Вы ведь угостите меня парой бокалов?
От такого нахальства брови княгини удивленно поползли вверх, и на несколько секунд она потеряла дар речи, лишь рассеянно качая головой:
– Вот уж правду люди говорят – пусти козла в огород, - выдала она, наконец.
– Лиза! – возмущенно воскликнул Михаил, а Владимир лишь заливисто рассмеялся.
– Ну а что я такого сказала? - оправила складку на юбке княгиня, - Ладно, пойду, распоряжусь насчет вина.
– А Лизавета Петровна не меняется, - произнес барон, откидываясь на мягкую спинку, - Как тебе удалось её уговорить меня принять?
– Ты же знаешь Лизу, она иногда поступает опрометчиво, - Репнин присел на соседнее кресло, - Теперь она поняла, что погорячилась, когда выставила тебя за дверь.
– Спасибо, Миш, - совершенно серьезно проговорил Владимир, - Я знал, что смогу на вас рассчитывать.
– И всё же, что мы будем делать, Володя? Ждать, пока Мещерский выберется из своего укрытия, а время неумолимо кончается?
– Ты знаешь, мне почему-то кажется, что он должен скоро вновь вернуться в трактир, - ответил Корф, - Может быть даже сегодня или завтра. Вспомни, он ведь туда заходил не стаканчик водки пропустить, а поговорить с хозяином. Скорее всего, этот трактир служит ему связующим звеном с остальными. Вероятно так он узнает новости от Вейса, пока сам не может свободно разгуливать по улицам. Во всяком случае, если он опять заглянет в эту дыру, мы должны будем воспользоваться его отсутствием и проникнуть в дом.
В дверях залы вновь появилась Лизавета неся в руках обернутую в салфетку бутылку с вином, которую она поставила перед бароном:
– Вы это вино имели ввиду? – спросила она, - Жаркое вам подадут чуть позже.
– Именно его, - Владимир в мгновение ока откупорил бутылку и наполнил вином бокал, - Мм, Миша, как же я люблю твои погреба! – вдохновенно произнес он, отпив первый глоток.
– Не отвлекайся, Корф, - князь нетерпеливым жестом отобрал у него фужер, - Как мы задержим Мещерского? Оглушим палкой по голове?
– А ты знаешь, я не против, - барон вновь приложился губами к бокалу, - Я бы не отказался собственноручно размозжить ему череп. Ну, или хотя бы ненадолго отправить смотреть сладкие сны.
– Да он же сразу обо всем догадается, едва придет в себя!
– А он в любом случае обо всем догадается, когда обнаружит пропажу бумаг, - усмехнулся Владимир, - Так хоть душу отвести.
– Какие же вы странные, мужчины, - неожиданно вымолвила стоящая рядом Лиза, - Почему вам так хочется прибегать к помощи силы? Ведь можно попробовать другие способы.
– У вас есть какие-то предложения, Лизавета Петровна? – с интересом посмотрел на неё Владимир.
– Конечно, - княгиня подошла к ним и опустилась в кресло рядом с мужем, - У каждого человека есть слабости, которыми иногда полезно воспользоваться. Скажем, у этого вашего Мещерского наверняка также можно найти уязвимое место?
Барон задумался на мгновение:
– Можно, - проговорил он с расстановкой, - У него слабости такие же как у многих: деньги и женщины.
– Ну, вот видите, - удовлетворенно кивнула головой Лиза, - И если первое нам вряд ли поможет, то вторым было бы грех не воспользоваться.
– Лизонька, - подозрительно прищурился Михаил, - Поясни-ка нам получше, что ты имеешь ввиду?
– То, что задержать вашего Мещерского, пока вы ищите бумаги, может общество красивой женщины.
– А красивая женщина, это вы? – осторожно спросил Владимир.
– У вас есть какие-то сомнения? – улыбнулась ему в ответ Лизавета, - Думаете, я не подойду для этой роли?
– Лиза, перестань, ради Бога, - недовольно отмахнулся Репнин, - Еще тебе не хватало в это ввязываться.
– Ну а что здесь такого, Миша? – оживленно отозвалась княгиня, - Мне будет совсем нетрудно его задержать, зато у вас появится больше времени обыскать его дом. Владимир, - обратилась она к барону за поддержкой, - Вы так не считаете?
– Миша прав, это слишком опасно, - мягко возразил ей Корф, - Я понимаю, вы хотите нам помочь, но мы не имеем право рисковать вами. Да и поверьте мне, привлекать внимание Мещерского не самое приятное занятие.
– Боже, да что тут опасного? – не унималась Лиза, - Всего-то подыграть ему несколько минут. К тому же вы всё время будете рядом и придете мне на выручку, если что-нибудь случиться.
– Не знаю, - неуверенно выговорил Владимир, переводя взгляд на друга, - Может, вы и правы и стоит попробовать…. Если только, конечно, Миша позволит, - поспешил добавить он.
– Нет, не позволит, - решительно оборвал его Репнин, - Вы оба с ума сошли? Что бы я использовал свою жену как приманку и разрешил ей соблазнять опасного преступника в каком-то грязном трактире? Даже думать об этом забудьте.
– Миша, обещаю, я буду очень осторожна, - княгиня наклонилась к мужу, преданно глядя ему в глаза, - Я хочу помочь вам.
– Нет, и еще раз нет! Лиза, ты, что не понимаешь? – спросил с легким раздражением Мишель, - Это не шутки!
– Мишенька, ну пожалуйста, разреши мне, - не сдавалась Лизавета, ласково поглаживая его по плечу, - Ничего страшного не случится, ты будешь следить за нами и всегда сможешь вмешаться. К тому же, у вас все равно нет других идей. Владимира Мещерский хорошо знает, тебе тоже не стоит появляться у него на виду, а если в трактире покажусь я, он ничего не заподозрит.
По прошествии еще пары минут потраченных на настойчивые уговоры, Михаил, наконец, сдался и досадливо махнул рукой:
– Ладно, хорошо… Господи, неужели я на это согласился? – выдохнул он с тоской, - Лиза, умоляю, только без глупостей.
– Конечно, конечно, - поспешно успокоила мужа княгиня, - Увидишь, всё пройдет как по маслу.
– Теперь нам нужно решить, что каждый из нас будет делать, - подал голос молчавший до сих пор Владимир, - У нас нет права на ошибку, - он плеснул в свой бокал немного вина из бутылки, - Как только Мещерский появится в трактире, то наверняка вновь пойдет к хозяину. В этот момент вы, Лиза, должны будете привлечь его внимание, заговорить, ну а потом, - он запнулся, - При помощи ваших женских чар постараться его задержать. Когда вы поймете, что он клюнул на нашу удочку, дайте нам какой-нибудь знак… К примеру, поправьте воротник на шубке, вот так, - Корф скользнул пальцами по лацкану собственного сюртука, - Тогда мы с Мишей будем знать, что всё идет как надо.
– Хорошо, я поняла, - кивнула головой Лизавета, - А сколько времени мне нужно будет его задерживать?
– Минут десять, я думаю. Я как раз успею добраться до его дома и залезть внутрь. Миша останется в трактире и будет следить за вами, чтобы вы были в безопасности. Как только я вернусь, мы дадим вам знать, что можно уходить. Главное, ничего не бойтесь и ведите себя как ни в чём не бывало, тогда он, в самом деле, не успеет ничего заметить.
– Я не боюсь, - улыбнулась Лиза, - Я рада, что могу оказаться вам полезной.
– Ну что ж друзья мои, - торжественно произнес Владимир, - Похоже, в нашей непроглядной тьме заблестел маленький лучик надежды. Думаю, за это надо выпить. И пусть в нашем нелегком предприятии нам сопутствует удача.
В тишине гостиной раздался тонкий игривый звон фужеров, ему вдруг вспомнился тот далекий день, в Двугорском, когда они точно также поднимали бокалы за их будущее счастье и придумывали, как провести старого ханжу Долгорукого. Несмотря ни на что верные друзья вновь оказались рядом, вот только враги у них теперь были намного опаснее, а возможность проиграть яснее и зримее.

По дороге в трактир Репнин был как на иголках, не мог усидеть на месте, беспрестанно выглядывая в окно кареты и нервно кусая сжатые в тонкую ниточку губы. Владимир расположился напротив, откинувшись на спинку диванчика, и неотрывно смотрел перед собой. Его волнение выдавала лишь еле заметная морщинка на лбу и стиснутая в ладонях перчатка, которую он время от времени комкал резкими почти механическими движениями. Лиза переводила взгляд то на одного, то на другого – гнетущая тишина и мрачное молчание двух мужчин давили как тяжелый пресс и делали поездку тяжелой и невыносимо длинной. Осторожно, будто боясь нарушить нависшее напряжение, княгиня подвинулась ближе к мужу и положила свою руку поверх его, - ей показалось, что так ему станет легче. Михаил обернулся к жене, посмотрел ей в лицо блуждающим взглядом, но ничего не ответил. Она тихонько вздохнула и, поправив облегающую шею шаль, отвернулась к окну. Остаток дороги они провели в таком же молчании, не проронив ни слова.
Карета остановилась в нескольких саженях от ворот двора кабака, первым вышел Владимир, быстро огляделся по сторонам, решительно направился к входу. Лиза с Мишей остались на крыльце, замерев в ожидании.
– Он здесь, - жестко отчеканил барон, заглянув внутрь, - Разговаривает с трактирщиком… Лизавета Петровна, вы готовы? – тихо спросил Корф.
– Да, разумеется, - шепотом ответила княгиня, проследив за его взглядом, - Это вот тот человек, в пальто с барашковым воротником?
– Верно, это Мещерский, - кивнул головой Владимир, - Ну если вы готовы, тогда с Богом.
– Лиза, подожди, - сжал её руку Михаил, - Ты хорошо запомнила, что должна сделать?
– Я всё помню, мы же сто раз повторяли, - успокаивающе заверила мужа Лизавета и нежно погладила пальчиком по напрягшейся и ставшей словно стальной скуле, - Не волнуйся, всё будет хорошо.
– Пожалуйста, Лизонька, будь очень осторожна, - тихо попросил князь, - И не предпринимай ничего, кроме того, о чем мы договорились. Ты обещаешь?
– Обещаю, милый, - княгиня быстро чмокнула его в щеку, - Я люблю тебя, - шепнула она напоследок, так чтобы услышать мог только он.
Усилием воли Миша отпустил из своих рук её маленькую ладошку и, не отрываясь, следил за тем, как она неторопливой и беззаботной походкой вошла в трактир и направилась к стойке. Кокетливо улыбнулась согнувшемуся в приветливом поклоне трактирщику, перекинулась с ним парой слов, потом повернулась к Мещерскому, уже успевшему её заметить и остановить заинтересованный взгляд. Репнин не дыша продолжал наблюдать за ними. Поляк о чём-то говорил с Лизой и постоянно улыбался, затем обернулся к кабатчику, шепнув ему что-то на ухо, и подал руку княгине. Лизавета стеснительно потупила взор, сделала вид, что необычайно смущена, но уже через секунду приняла приглашение, и они вместе пересели за ближайший столик. Еще пару минут спустя её изящная ручка юрко погладила воротник шубы, ненадолго задержавшись на накинутом на плечи платке. Михаил и Владимир как по команде переглянулись:
– Кажется, птичка попалась, - сухим шепотом произнес барон, - Я пошел.
– Быстрее! – так же прошипел ему в ответ Репнин, не отрывая прожигающего взора от жены, - Пулей туда и обратно. Я не смогу на это долго смотреть.
Ему показалось, что с момента ухода Владимира прошла целая вечность. Стоя на пороге трактира и мертвой хваткой вцепившись в щербатый наличник, обрамляющий полуоткрытую дверь, Мишель проклинал про себя ту минуту, когда дал согласие на эту безумную авантюру. Лизавета покуда продолжала беспечно щебетать с, кажется, увлекшимся не на шутку поляком и чувствовала себя очень спокойно. Он видел, как заливисто она смеялась, когда Мещерский о чем-то шептал ей на ушко, как дрожали при этом её легкие завитые кудри и с трудом давил в себе раздражение. Пару раз грубая ладонь поляка даже накрывала тонкие пальцы княгини, и Мише понадобилось собрать всю волю в кулак, чтобы не кинуться к ним и не вытащить жену прочь из этого ада. От сковавшего все тело напряжения, он даже не сразу почувствовал, как на плечо ему легла рука друга. Репнин слегка вздрогнул и обернулась. Стоявший рядом барон был мрачнее тучи.
– Там ничего нет, Миша, - похоронным голосом произнес Владимир, - Нам снова не повезло.
– Ты уверен? – нахмурился князь, оторвавшись на секунду от наблюдения за Лизаветой и поляком, - Ты хорошо всё посмотрел?
– Да там и проверять нечего, - вздохнул Корф, глядя куда-то в сторону, - Дом почти пуст, из мебели пара стульев, да кровать. Бумаг тут нет. Надо звать Лизу и уходить. Придется попробовать пробраться во вторую квартиру на Мойке.
Михаил слабо кивнул и с облегчением махнул рукой Лизавете, давая понять, что спектакль можно заканчивать. Но в ответ ему княгиня лишь мило улыбнулась и вновь обернулась к Мещерскому. Не веря своим глазам, Репнин перевел недоумевающий взор на друга, который также с удивлением наблюдал за княгиней.
– Чёрт побери! – выругался Мишель, - Что происходит?
– Не знаю, - прошептал Корф, - Может, она нас не поняла? – и барон, как и Миша повторил условный сигнал, означавший, что пора уходить. Но Лизавета опять оставила жест без внимания и даже позволила назойливому поляку склониться так близко, что он почти коснулся губами её белоснежной шейки. В ту же секунду правая рука княгини медленно потянулась к карману сюртука Мещерского, выглядывающего из-под расстегнутого пальто.
– Что она затеяла? – зло процедил сквозь зубы Репнин, - Вот упрямая девчонка, ничего не хочет слушать!
Он рванулся было вперед с намерением тот час же прекратить весь этот кошмар, но Корф властно удержал его за рукав пальто:
– Подожди, Миш, - попросил он, - Кажется, Лиза знает больше чем мы. Она увидела что-то у него в кармане.
– Ты издеваешься? – огрызнулся Мишель, - Мою жену трогает руками какой-то мерзавец, почти целует, а ты говоришь, подожди?
– Я понимаю твои чувства, Миша, - терпеливо настаивал барон, - Но давай позволим ей завершить задуманное. Обещаю, если через две минуты ничего не изменится, я первый брошусь ей на помощь.
– Ты мне за это заплатишь, Корф! – мрачно выговорил он, вырвав рукав пальто из его пальцев и вновь вперив взор в Мещерского. В ту минуту, наблюдая за другом, Владимиру подумалось, что если бы взглядом можно было бы убить, поляк мгновенно превратился бы в бездыханный труп. Тем временем княгиня предприняла очередную попытку исследовать сюртук своего собеседника, вновь позволив преступить ему грань дозволенного. Пока поляк настойчиво гладил её плечо и что-то шептал в золотистые локоны, Лизины пальчики быстро проникли под его пальто, задержались на мгновение в области бокового кармана, затем аккуратно вернулись обратно, крепко сжимая какой-то предмет. Получив желаемое, княгиня тут же благополучно переместила его в собственный карман.
– Умница! – восхищенно произнес Владимир, - Какая твоя жена умница, Миша… - но поймав, бешеный взгляд друга тут же прикусил себя язык, - Думаю, теперь, точно всё.
Он не успел закончить фразу, когда Михаил сорвался с места и в мгновение ока оказался рядом со столиком.
– Дама занята, - резко бросил он оторопевшему от его внезапного появления поляку и, ухватив княгиню за локоть, выдернул её из-за стола, - Пошли.
– Я не понял, - поднялся со своего места Мещерский, - Что вы себе позволяете?
– Я сказал, дама занята, - угрожающе выговорил Репнин, чувствуя, как на скулах начинают ходить желваки, - Это ясно?
И не сдержавшись, схватил поляка за грудки и, хорошенько встряхнув, швырнул его обратно на стул.
– Миша…. – пролепетала совершенно сбитая с толку Лиза, - Что происходит?
– Быстро отсюда, - произнес Репнин не терпящим возражения тоном и указал взглядом на дверь.
Рассеянно глянув на поверженного Мещерского, Лизавета торопливо направилась к выходу, где едва переступив порог, была встречена взволнованным Владимиром.
– Лиза, что вы вытащили у него из кармана? – сразу же осведомился барон.
– Вот, - княгиня извлекла на свет маленький блестящий ключик, - Я подумала, вам это может пригодиться.
– Ключ от сейфа, - пробормотал барон, принимая из её рук только что добытый трофей, - Господи, какая же вы молодец, Лиза! – он восторженно сжал её ладони в своих, - Вы даже представить не можете, как вы нам помогли… Миша, - он обратился к другу, - Это наверняка ключ от сейфа, где спрятаны бумаги. Срочно едем на Мойку, пока Мещерский еще окончательно не пришел в себя.
Репнин неоднозначно хмыкнул и отошел в сторону. Лицо его от пережитого напряжения стало почти серым.
– Что с ним? – с опаской спросила у Владимира княгиня.
– Он страшно зол на вас за то, что вы его не послушались. Да и на меня заодно. Я бы советовал подождать пару минут, пока он успокоится. Не дай Бог попадетесь под горячую руку.
– Не учите меня, как обращаться с собственным мужем, - капризно отозвалась Лиза, - Я поговорю с ним сейчас, и он всё поймет.
– Ну, я вас предупредил, - загадочно усмехнулся Корф, - Если что – зовите на помощь, - подмигнул он ей и вышел из сеней на улицу, чтобы не мешать их разговору.
– Миша, - тихонько позвала Лизавета, приблизившись к мужу, - Ты на меня рассердился, да?
– Лизонька, - Мишель перевел взгляд на жену, голос его слегка дрожал, - Скажи мне, я просил тебе не делать ничего, кроме того, о чем мы договорились?
– Да, но… - начала было оправдываться княгиня.
– Было такое или нет? – сурово остановил её Репнин, глядя прямо в глаза.
– Было, я обещала, но послушай меня…
– Тогда, какого черта ты придумала всю эту историю с ключом? – рявкнул он, так что Лизавета не на шутку испугалась, - Ты даже представить не можешь, что я пережил за эти минуты!
– Мишенька, но я же ради вас старалась, - она попробовала дотронуться до его лица, но Миша резко увернулся от её руки, - Когда я увидела ключ, я решила, что он имеет прямое отношение к делу и не могла упустить такой шанс. Подумай сам, если бы я не вытащила ключ, что бы у нас сейчас было? Ведь, со слов Владимира, я поняла, что он ничего не нашел.
– Да я чуть с ума не сошел, глядя на то, как этот поляк трогает тебя своими руками, прикасается к твоему лицу, шепчет на ушко какие-то мерзости. Бог знает, чем это всё могло закончиться.
– Ну, вы же с Владимиром были рядом и спасли бы меня, - возразила Лиза, кладя ладонь ему на плечо, - Пожалуйста, прости меня. Мне жаль, что я заставила тебя так сильно волноваться, но я правда пыталась сделать как лучше, - она прильнула к его груди, чувствуя, что напряжение постепенно спадает.
– Ремня бы тебе всыпать хорошего, - проворчал Михаил, однако всё же обнял жену, - Чтобы научилась сначала думать.
– Делай со мной что хочешь, только не сердись, - тут же отозвалась княгиня, с облегчением отмечая, что муж почти успокоился, - А ты за меня так сильно переживал, потому что очень любишь?
– Ну, конечно же, дуреха, - покачал головой Мишель, глядя в её блестящие лукавые глаза, - Это были самые ужасные минуты в моей жизни.
– Но всё же закончилось хорошо, - улыбнулась Лизавета, - Обещаю, в следующий раз я буду неукоснительно следовать всему, что ты мне скажешь.
– Следующий раз? – с плохо скрываемым ужасом переспросил князь, - Да упаси меня Бог взять тебя с собой ещё куда-нибудь. Ты сейчас же, немедленно поедешь домой, вспомнишь, что ты уже не шестнадцатилетняя девчонка, а жена и мать и займешься своими прямыми обязанностями.
– Миша, так нечестно, я тоже хочу знать, чем всё закончится, - разочарованно протянула княгиня.
– Лиза, не зли меня, - поморщился Репнин, - А то, в самом деле, придется заняться твоим воспитанием.
– Неужели пороть будешь? - сделала страшные глаза Лизавета.
– Пороть тебя уже поздно, - усмехнулся Миша и поцеловал жену в переносицу, - Лиза, безо всяких шуток, отправляйся домой. Ты уже сделала всё, что могла. Теперь нам с Владимиром предстоит трудное и опасное дело. Ты не можешь нас сопровождать.
– Ну, хорошо, как скажешь, - кивнула головой княгиня, - Только, пожалуйста, береги себя, я тоже буду очень сильно переживать за тебя.
Когда Михаил закрыл за женой дверцу кареты и сделал знак кучеру трогаться, Владимир спустился с крыльца, где со скучающим видом подпирал спиной дверной косяк, всё время пока длилась семейная сцена.
– Только без рук, - предупредил он на всякий случай устремившего на него недовольный взгляд Мишеля, - Ты сам на это пошел. Первый раз, когда сказал «да» у алтаря, а второй, когда согласился отпустить жену в эту рискованную авантюру.
– Шут гороховый, - фыркнул в ответ князь, - Ну что поехали на Мойку? Времени у нас как всегда в обрез.

Квартира Вейса располагалась на втором этаже старого обшарпанного дома, ютившегося в тени других более солидных и приятных глазу зданий, расположенных вдоль берега реки. По уже ставшему привычному плану, Владимир и Михаил обошли дом, вглядываясь в темневшие на фоне бледных стен стекла окон. Убежище поляка занимало весь верхний этаж, под самой крышей, свет, в отличие от дома Мещерского не был зажжен.
– Похоже, внутри его нет, - заметил Владимир, - Вряд ли он будет сидеть в темноте. Осталось придумать, как туда добраться. Ломать дверь – соседи заметят.
– Смотри, Володя, - Мишель указал глазами на маленькое чердачное окно, - Через него можно пробраться на мансарду. В таких домах они всегда соединены с последним этажом.
Осторожно, чтобы не привлекать внимание прохожих они проследовали во двор, остановились напротив мансарды. Владимир запрокинул голову, внимательно оглядев окно и стену.
– Высоко, - медленно проговорил он, - Сорвешься - шею сломаешь.
– Вон там есть пара уступов, можно зацепиться.
Барон еще раз прикинул расстояние до окна, поплевал на перчатки и легко подтянувшись, запрыгнул на один из выпирающих из стены каменных вензелей, служивших украшением, потом аккуратно переставил ногу на следующий и спустя некоторое время добрался до окна. – Давай, Миш, - крикнул он другу, когда перелез через карниз и оказался на чердаке, - Я подам тебе руку.
Михаил быстро повторил путь, проделанный Владимиром и спрыгнул с подоконника в темноту мансарды, машинально обернувшись назад:
– Ого, - присвистнул он, кинув взгляд на землю, - Точно костей не соберешь.
– Пошли, - позвал его Корф, закрывая окно, - Нужно спешить, Бог его знает, когда Вейс надумает вернуться.
Квартира встретила их зловещим полумраком. В комнатах часть окон была зашторена длинными портьерами, стулья покрыты толстой суконной тканью, создавая вид театральных декораций. Под потолком завис запах пыли и спертого тяжелого воздуха. Стараясь ступать как можно тише, они заглянули в кабинет. Привыкшими к темноте глазами барон оглядел комнату в поисках лучины и зажег одну из стоявших на столе свечей. Пространство тут же озарил блеклый дрожащий свет, открыв взору старинную резную мебель, высокие как вековые дубы шкафы, зажатый между диваном и комодом бюст Гомера – единственное светлое пятно в этой мрачной комнате. Несколько секунд друзья молчали, замерев на месте и жадно оглядывая помещенье.
– Я посмотрю здесь, - прошептал Владимир, - Может, найду что-нибудь в секретере. А ты иди в соседнюю комнату.
Репнин зажег от горящего огонька еще одну свечу и так же на цыпочках пробрался в смежную комнату, гораздо меньшую в размерах и вероятно служившую её хозяину спальней. К одной из стен была придвинута кровать, заваленная старым тряпьем, рядом на низком столике в беспорядке разбросаны какие-то письма и газетные вырезки. В самом дальнем углу, в мрачном полумраке возвышался глухой платяной шкаф. Миша подошел к кровати, брезгливо поворошил кучу одежды, кинул взгляд на письма. Все они были на польском и на немецком языках. Репнин повертел одно из них, пробежал глазами первые строки и вернул на место. В следующее мгновение его взгляд упал на шкаф; подобно всем вещам в доме его древний величественный вид внушал какой-то благоговейный трепет. Открыв скрипучую дверцу, Миша заглянул внутрь. К его удивлению шифоньер был совершенно пуст – он даже поводил рукой по стенкам, чтобы в этом убедиться. Здесь не оказалось не единой полки. Князь придвинул свечу и посветил в самой глубине, одновременно проверяя рукой всё внутреннее пространство. Неожиданно ладонь его наткнулась на что-то твердое. В отблеске пламени он увидел у самой дальней стенки шкафа маленький деревянный ящик с передней дверцей. На её блестящей поверхности зияла крошечная замочная скважина.
Сердце в груди Миши забилось как сумасшедшее. Вытерев со лба выступившую испарину, он глубоко вздохнул и повернулся в сторону кабинета:
– Володя! – крикнул он негромко, - Иди сюда. Смотри, что я нашел.
– Чёрт побери, - прошептал Корф, глядя туда, куда указывал друг, - Неужели…
– Давай ключ, - перебил его Репнин, - Скорее, скорее.
Рука барона слегка дрожала, когда он извлек из нагрудного кармана маленький ключик и приставил его к отверстию в дверце. Замок легко принял его в себя, тихонько скрипнул и через секунду открылся, открывая взору всё содержимое ящика.
– Посвети мне, - хрипло пробормотал Владимир, склоняясь всё ниже, - Здесь куча бумаг.
– Давай лучше я, - сам не слыша своего голоса, ответил Михаил, - Бенкендорф мне точно описал архивы, я быстрее их узнаю.
Лихорадочно перебирая пожелтевшие листы и слушая свое тяжелое прерывистое дыхание, Репнин молился про себя, взывая ко всем святым. Никогда еще они не были так близко к заветной цели. Перевернув еще несколько шелестящих тетрадей, он наткнулся на толстую папку, обтянутую плотной темно-красной телячьей кожей. От сжавшего горло волнения ему на несколько секунд не хватило воздуха.
– Вот они, - выдавил наконец, Мишель, повернувшись к бледному как смерть другу, - Мы нашли их, Володя…
– Какая неожиданная встреча! – вдруг услышали они позади себя резкий, каркающий голос, заставивший их обернуться.
На пороге комнаты стоял Вейс, глядя на них в упор своими острыми, как нож глазами и усмехаясь дьявольской усмешкой:
– Барон Корф и князь Репнин собственной персоной, - иронично проговорил он, - Ну что ж добро пожаловать, друзья. Я так рад вас видеть. Редкая удача - одним выстрелом убить сразу двух зайцев.
В ту же секунду в тишине комнаты звонко лязгнул затвор. Еще через мгновение они увидели перед собой угрожающе нацеленное и черное как ночь дуло пистолета.

Глава четырнадцатая

Огонек свечи c тихим свистом змеился в нависшем полумраке, отбрасывая на письменный стол длинные дрожащие тени. Корф и Репнин не шевелясь стояли под прицелом пистолета, слушая собственное тяжелое дыхание и стук колотящегося сердца, гулко отдающийся в висках. Поляк подступил к ним еще на шаг, все так же криво ухмыляясь, передвинул указательный палец на курок, перевел дуло сперва на одного, затем на другого, отчего в свете пламени ствол зловеще сверкнул кованым металлом.
– Вы даже представить себе не можете, как долго я ждал минуты, когда смогу отправить вас к праотцам, - продолжал приглушенным полушепотом Вейс, - Если б вы знали, как вы мне оба надоели.
Владимир осторожно повернул голову к Михаилу. В глазах князя он прочел немой вопрос, едва заметно кивнул и вновь устремил взгляд на Вейса.
– Держу пари, вы решили, что победили? Наконец, нашли то, что искали, и теперь уже ничто не помешает спасти ваши шкуры? Однако вы поторопились друзья. Прежде чем залезать в чужие квартиры без приглашения, стоит удостовериться, что туда вскоре не вернется хозяин.
– В следующий раз непременно так и сделаем, - мрачно отозвался Владимир, неотрывно следя за зияющим дулом пистолета в руках поляка.
– Следующего раза у тебя не будет, Корф, - глумливо усмехнулся Вейс, - Всё-таки ты безнадежный дурак. Так близко подойти к заветной цели и столь глупо попасться. Я сделал правильную ставку на твое безрассудство. А ты, Репнин, - поляк перевел взор на Михаила, - Решил меня перехитрить и сыграть в жандармскую ищейку? Думал, я не замечу твои жалкие попытки проследить за мной? Что-то господин Бенкендорф оплошал с выбором соглядатая, раньше его сыщики были более расторопны. Зато, какая красивая получилась драма – два лучших друга умрут в один день плечом к плечу. Как в рыцарском романе.
– Меньше пафоса, Вейс, - оборвал его барон, - Ты, кажется, собирался нас пристрелить? Так, давай, нажимай на курок.
– Ну, подожди, не торопись, - с издевкой отозвался поляк, - Мне еще так много нужно сказать вам обоим. Не лишайте меня удовольствия видеть разочарование в ваших глазах, прежде чем вы поймете, что погибнете напрасно.
– О чем ты? – глухо спросил Владимир, и неровная складка тут же пробежала по его лбу.
Вейс переложил пистолет в другую руку и вновь придвинулся к ним еще на полшага:
– В папке, которую вы держите в руках не все бумаги. Я не так глуп, чтобы хранить столь ценные документы в одном месте… Да, да, Репнин, посмотри на них внимательно, - удовлетворенно кивнул он Михаилу, заметив, как тот после его слов с отчаянием уставился на пожелтевшие страницы, - Бенкендорф говорил тебе, что их должно быть гораздо больше?
– Это правда, Володя, - тихо отозвался Мишель, - Здесь не все.
– Ну конечно, правда, зачем мне вас обманывать? А, знаете, что самое забавное, друзья? Вы так долго пытались найти их, ломая головы над тем, где я мог их спрятать, а на самом деле, даже не подозревали, что они находятся у вас перед носом. Особенно перед твоим, Корф. Да, да, ключ к этой загадке гораздо ближе, чем ты думаешь. Я и тут не ошибся – вам не хватило ума догадаться.
– Ответь мне на один вопрос, Вейс, - произнес Владимир негромко, - Почему ты не оставил меня в покое, когда тебе удалось с моей помощью избежать ареста?
– Прости, брат, ты стал опасным свидетелем. У меня не было уверенности, что ты не станешь распускать язык. Впрочем, есть еще одна причина, но о ней я с твоего позволения промолчу. Твоя участь от этого не станет легче. Тебя бы все равно погубила бы твоя принципиальность.
– Я давал присягу государю, - спокойно ответил Корф, - И ты, кстати, тоже, поручик Мелевский.
Вейс громко рассмеялся, отчего огонек горевшей на столе свечи задрожал еще сильнее.
– Государю? – переспросил он, и знакомая уже издевка вновь прозвучала в его словах, - Да я скорее присягну самому дьяволу, чем вашему государю. В моих жилах течет польская кровь, у меня есть свой народ и своя родина, которую топчет грязными сапогами ваш царственный солдафон, и нужно быть полным идиотом, чтобы думать, что я стану хранить верность тому, кто превратил мою страну в жалкий осколок великой империи. Мне слишком дорога моя свобода, чтобы стать прислужником вашего царя и его полицейских ищеек в синих мундирах. Так что оставь свои благородные речи при себе, Вольдемар, мне они неинтересны.
Голос поляка стал неожиданно резким и грубым, темные глубокие глаза вновь заблестели болезненно-диким огнем:
– Впрочем, хватит болтать, - Вейс быстрым движеньем взвел пистолетный курок, - Вы меня оба утомили. Репнин, - обратился он к Михаилу, - Положи бумаги на стол. Не хочу, чтобы они испачкались вашей кровью.… Ну, живо! – прикрикнул он, видя, что князь не торопится исполнять его приказ.
Мишель тяжело вдохнул, набирая в легкие воздух, правая скула слегка дернулась от стянувшего внутри напряжения. Потом осторожно посмотрел на стол, на который указывал Вейс. Задержав взор на прыгающих язычках желто-синего пламени, Миша слегка повернул голову к другу и вновь встретился с ним взглядом. Владимир ему в ответ еле заметно моргнул одним глазом.
– Пошевеливайся, Репнин, - вновь раздался дребезжащий голос Вейса, - Не заставляй меня ждать.
Михаил сильнее сжал ладонью листы, затем медленно двинулся с места, чувствуя сбоку от себя холодное дыхание дула пистолета и колючий взгляд поляка. Остановился в паре шагов от стола и осторожно протянул к нему руку, услышав, как негромко зашелестела под его пальцами измятая бумага. Поляк неотрывно следил за ним и слегка улыбнулся, едва страницы коснулись жесткой дубовой покрышки:
– Ну вот и все… - тихо вымолвил он.
В ту же секунду князь резко смахнул со стола подсвечник, и в комнате в один миг воцарился непроглядный мрак. Силуэт поляка зловеще нависавший в мерцающем огне, смешался с темнотой. Еще через мгновение прежде замерший соляным столпом барон рванулся вперед, и Миша услышал гулкий удар, будто на пол упало что-то тяжелое, а затем раздался звук бряцающего металла.
– Владимир! – крикнул он, подбирая вылетевший из темноты к его ногам какой-то предмет, - Он безоружен. Пистолет у меня.
Звуки борьбы рядом лишь усилились, вперемешку с шорохом возившихся на полу тел, раздалось негромкое польское ругательство. Михаил нащупал рядом с ножкой стола уроненный канделябр, метнулся к камину и дрожащими руками зажег от догоравших там угольков свечу.
Владимир и Вейс, сцепившись, катались по полу. Воротник пальто Корфа был разорван, губа разбита и сочилась кровью. Несмотря на свою худосочность, поляк явно не уступал ему в силе.
Неожиданно яркий свет на секунду ослепил барона, и Вейс быстро отшвырнул его от себя, молниеносно вскочил на ноги и с гибкостью дикой кошки взметнулся на подоконник. Раздался хруст вышибаемого вместе с рамой стекла, и еще через мгновенье фигура поляка исчезла за окном.
– Быстрее! – не своим голосом заорал Владимир, - Он сейчас уйдет!
Почти одновременно они оказались у подоконника и выглянули наружу. Вейс лежал в свежем снегу, неестественно выбросив вперед руки. Голова была как-то странно повернута вбок, с уголка рта стекала тонкая струйка крови.
Князь машинально дернулся вперед, но рука барона с силой удержала его за плечо:
– Куда собрался? – жестко выговорил Владимир, - Рядом хочешь лежать? Он шею себе сломал, Миша. Он мертв.
Репнин нервно сглотнул и внимательно посмотрел в глаза другу. Лицо Корфа стало бледным как полотно.
– Какая нелепая смерть, - тихо произнес Мишель, переводя взгляд на распластанное на земле тело Вейса.
– Собаке собачья смерть, - столь же тихо отозвался барон, - Забираем бумаги и уходим отсюда. Пока еще весь дом не сбежался…
Им понадобилось не более пяти минут, чтобы вновь пролезть на мансарду и спуститься через чердачное окно по другую сторону дома. На улице было безлюдно и тихо, только одинокая пролетка с дремавшим на козлах извозчиком ютилась на другой стороне мостовой.
Приятели быстро пересекли дорогу и скрылись в ближайшем переулке, где миновав несколько кварталов, наконец, остановились и смогли отдышаться и прийти в себя.
– Скоро в дом Вейса приедет полиция, - прерывистым голосом произнес Михаил, - И я не поручусь, что мы не оставили там следов.
– Ничего, пусть приезжает. Будет новая задачка для Бенкендорфа, - усмехнулся Владимир, вытирая перчаткой все еще кровоточащую губу, - Мне сейчас не дает покое другое – где вторая часть архивов? Что он там плел про то, что бумаги находятся под носом?
– Под твоим носом, - заметил Репнин.
– Черт побери, - поморщился барон, держась за затылок, - Голова раскалывается. Кажется, я здорово ударился, когда он меня толкнул.
– Ничего, жить будешь, - успокоил его Михаил, - Слушай, Володя, - добавил он через минуту, - Мне тут одна мысль пришла на ум. Помнишь, ты мне рассказывал, что Вейс приезжал к тебе домой?
– Да, было дело, - кивнул головой Владимир.
– Где вы с ним разговаривали?
– У меня в кабинете, - ответил барон, все еще не понимая к чему клонит Репнин.
– Вспомни, пожалуйста, - серьезно продолжал князь, - Ты его хоть на минуту, хоть на полминуты оставлял одного?
– Да, я выходил закрывать дверь в коридор, чтобы никто из слуг нас не увидел… - Корф запнулся, разом изменился в лице, - Ты на что намекаешь, Миша?
– Можешь считать меня сумасшедшим, но в свете последних событий, я уже ничему не удивлюсь.
– Боже правый, да неужели? - Владимир потер рукой разгоряченный от пота лоб, - Это же безумие!
– Наоборот, Вейс нашел очень удачный тайник. И бумаги надежно спрятать и тебя держать на крючке. А когда ты стал ему мешать по-настоящему, он и решил тебя убить. Ты и вправду опасный свидетель.
– Поехали, - свирепо выпалил Корф, чувствуя, как внутри него сжимается тугая пружина, - Мещерский скоро узнает, что Вейс мертв и ему понадобятся бумаги. В том, что он может запросто пролезть в дом, я не сомневаюсь, - барон понизил голос, - Там моя жена…
Друзья вновь переглянулись и быстрым шагом двинулись по переулку. Под ногами приветливо хрустел свежевыпавший снег.

Они остановились напротив кованых ворот дома на другой стороне улицы. Несколько минут простояли молча, прислонившись к черневшей на фоне мостовой ограде набережной. Барон рассеянным движением стряхнул навалившийся на нее снег, проследил взглядом за тем, как он медленно падает на хрусткий и холодный лед реки. Уже начинало темнеть – декабрьские дни были самыми короткими в году и ночные сумерки постепенно заполняли морозный воздух улицы.
Владимир негромко кашлянул, нарушив повисшее молчание, посмотрел на горевший в окне спальни свет. Неожиданно в блестящих огоньках свечи мелькнул тонкий темный силуэт женщины, задержался ненадолго, задергивая тяжелые шторы, и также быстро исчез, оставив после себя лишь слабое мерцание забытых на подоконнике канделябров. Барон тихонько вздохнул, покоившаяся на перилах каменной ограды ладонь вздрогнула, лицо в одну секунду помрачнело. Михаил осторожно положил ему руку на плечо, без слов понимая, что с ним сейчас происходит – вне всяких сомнений в окне им только что показалась фигура Анны, женщины, без которой за свою жизнь Корф не дал бы и ломаного гроша.
– Пойдем, Володя, - позвал он негромко, - Нам надо торопиться.
– Через черный ход, - коротко отозвался барон.
Быстрым шагом они пересекли заледеневшую мостовую, вошли в полутемный покрытый пушистым снегом двор, обогнули молчаливо высившийся посреди него особняк. У заднего крыльца была брошена еще не разобранная слугами поленница дров, на ступеньках сиротливо валялась брошенная кем-то грубая суконная перчатка. Из приоткрытой двери тонкой полоской струился свет, слышался звон прибираемой кухаркой посуды. Владимир поднялся по запорошенной лесенке, беззвучно вошел в дом. Михаил так же тихо двинулся следом, привычно обернулся на пороге и прикрыл дверь. Внутри было тепло и спокойно – дом жил своей плавной, размеренной жизнью.
– Барин! – услышали они вдруг негромкий вскрик появившейся в проеме чулана служанки, - Владимир Иванович, миленький…
– Тсс, - Корф приложил палец к губам, - Не кричи, чай не воры. Все свои.
– Слава Богу! – горничная радостно перекрестилась, - Анна Петровна-то с вашего последнего приезда сама не своя. Только о вас и разговоров. Я пойду скорее, скажу ей, что вы дома!
Крепостная уже было кинулась с места в сторону гостиной, но барон быстро остановил ее:
– Не надо никому говорить, Даша. Ты нас не видела.
– Да почему же, барин?
– Потому, - бросил Владимир, проследовав мимо нее, - Иди, занимайся своими делами.
Оставив замершую в недоумении горничную стоять в коридоре, мужчины проследовали в кабинет. Барон поочередно зажег несколько свечей, плотно закрыл за собой дверь, повернул в замке ключ и оборотился к Репнину.
– Ну что, Миш, ты все еще веришь в эту затею?
– Пока мы не придумали ничего умнее, верю, - ответил князь, внимательно следя за прохаживающимся вдоль комнаты другом. Владимир с видом хозяина, давно не бывавшего в родных стенах, оглядывал свои владения:
– А мне кажется это полнейшая глупость, - Корф разворошил стопку сложенных на письменном столе бумаг, - Здесь можно долго искать, в одной только библиотеке несколько сотен книг.
– Лучше вспомни, где находился Вейс в тот день. Где он стоял, что делал? Подходил ли к столу или, может быть, секретеру.
Владимир потер лоб рукой, потом присел на корточки возле нетопленного камина, зачем-то пошевелил кочергой давно остывшие угольки.
– Да вот примерно там, где ты сейчас стоишь, - задумчиво отозвался он, - Спиной к книжному шкафу.
– Он все время стоял здесь? Не садился в кресло, не перемещался в другой угол комнаты?
– Нет. Во всяком случае, пока я был в кабинете, он не двинулся с места.
– А когда ты выходил?
– Мы с ним уже порядком повздорили, он вывел меня из себя и я едва сдерживался, чтобы прямо там не свернуть ему шею. Потом я решил закрыть дверь, чтобы никто из домашних не услышал нашу ссору. Я вышел в коридор, сначала запер гостиную, потом вход в крыло для слуг. Самое большое, меня не было минуту… Может две, - добавил он после паузы.
– Значит, отсюда и начнем, - Миша расстегнул пальто и скинул перчатки, - Глубоко спрятать он все равно бы их не успел.
– Представляешь, сколько нам понадобится, чтобы исследовать каждую книгу? – Владимир окинул взором шкаф от пола до потолка, - Давай хоть разделимся. Ты ищи с той стороны, я посмотрю с этой.
Прошло немногим больше часа поистине жандармского обыска, прежде чем перед ними выросла гора перетряхнутых книг, бесчисленных фолиантов, хранящих наследие человеческой мудрости от древних греков до Вольтера. Бумаг среди них не оказалось.
– Это все бесполезно! – Корф с досадой откинул от себя одну из книг, - Возможно, мы вообще не там ищем. Мы с тобой уже оба спятили из-за этих архивов.
– Подожди, давай подумаем еще раз, - попытался успокоить его Репнин, - Если он и в самом деле спрятал документы здесь, то это должно быть место, в которое никто просто так не полезет. В конце концов любую из этих книг ты мог взять почитать, вероятно Вейс так и рассуждал и придумал что-то другое.
Барон еще раз обвел взглядом кабинет – письменный стол, кресла, каминную полку, висящий на стене портрет отца. Потом пересек комнату и подошел к низкому резному ковчегу, запертому в углу двумя книжными шкафами.
– По мне так это самый ненужный предмет в доме, - произнес Владимир, снимая с крышки сундука венчающую его бронзовую статую, - Он тут стоит неизвестно с каких времен, я им никогда не пользовался.
– Вейс этого, конечно, знать не мог, - заметил Миша, подходя к другу, - Но из твоих вещей, он и вправду самый неприметный.
– Слушай, тут между шкафом и стеной есть щель, - барон поводил рукой по блестящей поверхности ковчега, - Посвети-ка мне.
Мишель снял со стола подсвечник и поднес его к узкому пыльному проему. Владимир согнулся над шкафом, силясь разглядеть полутемную лазейку.
– Пусто, - объявил он через минуту, - Еще какие-нибудь предложения?
– Подожди-ка, - князь опустился на корточки рядом с другом, внимательно всматриваясь в прыгающие огоньки пламени, освещающие щелку, - Вон там в углу что-то есть.
– Мы ищем черную кошку в темной комнате, - усмехнулся Владимир, - Ладно, давай отодвинем его.
– Напрасно смеешься, - вдруг каким-то странным голосом прервал его Михаил, просовывая пальцы в расширивший проем.
Вмиг глаза его будто остекленели, он медленно вытащил руку, сжимая в ладони свернутые в трубочку документы, - Вот они, - шепотом выговорил он и тяжело выдохнул. – Вторая часть архива.
Точно не веря в происходящее, Владимир уставился на зажатые в руках друга бумаги, несколько секунд жадно ловил ртом воздух, а потом весело рассмеялся:
– Господи ну наконец-то, Миша! – воскликнул он, - Мы нашли их!
– Все закончилось, Володя! - подхватил его радость Репнин, - Мы вернем их Бенкендорфу и докажем твою невиновность.
– Давай посмотрим, что там, - нетерпеливо заговорил барон, вырывая из рук князя сверток и снимая обмотанную поверх ленту, - Польская конституция, список участников, карта с указанием расположения их кружков…
Во дворе вдруг раздался громкий лай собак. Потом к нему добавился какой-то шум и голоса. Но друзья были слишком увлечены находкой, чтобы обратить на них внимания.
– Эти поляки сумасшедшие, Володя, - покачал головой Мишель, - И они ведь надеялись выиграть!
– Без Вейса и этих архивов они ничего не смогут сделать. Мещерский трус и слабак, ему будет не справиться с такой махиной. А пана Мелевского погубила уверенность в собственной неуязвимости. Теперь они беззащитны как стадо баранов.
Звук голосов на улице нарастал, отчетливо слышались какие-то резкие крики. Собачий лай перешел в надсадный визг, казалось, сторожевые псы вот-вот готовы были сорваться с цепей. Владимир обернулся и прислушался:
– Что там случилось? – нахмурился он, поднимаясь с пола, - Такое чувство, что снаружи начался Армагеддон.
Быстро подойдя к окну Корф, отодвинул штору и выглянул во двор:
– Черт возьми, - сдавленным шепотом выругался он, - Полиция!
– Что? – живо подскочил Михаил, - Откуда? Когда они успели обо всем узнать?
Шум с улицы неумолимо переместились в дом, теперь к громким выкрикам жандармов добавился топот тяжелых сапог.
– В чем дело, господа? – за дверью кабинета прозвенел растерянный голос Анны, - По какому праву вы врываетесь в наш дом?
Владимир вздрогнул и сжал в руке бумаги.
– Прошу прощения, госпожа баронесса, - ответил ей другой голос, в котором они тут же узнали шефа Третьего отделения, - У меня есть сведения о том, что в вашем доме спрятаны секретные документы, принадлежащие заговорщикам, которых мы ищем. Нам необходимо осмотреть кабинет вашего мужа.
– Причем здесь мой муж? – в отчаяние выкрикнула Анна, - Он уже три месяца как исчез и не давал о себе ничего знать!
– Мне не доставляет никакой радости сообщать вам эту новость, госпожа баронесса, но ваш муж барон Корф состоит в участниках польского заговора и прячет от полиции важные бумаги, которые нам необходимо найти.
– Это неправда! – от вырвавшегося в этом крике отчаяния у Владимира сжалось сердце, - Мой муж не может быть государственным преступником!
– Давайте это проверим, - Бенкендорф казался совершенно спокойным и уверенным в своей правоте, - Прошу вас, не мешайте нам.
Не желая слушать дальше, Михаил быстро схватил стоящий рядом стул, подпер им ручку двери, затем повернулся к бледному как смерть барону:
– Что мы будем делать? – прошипел он, - Нас сейчас возьмут с поличным!
– Нас сдал кто-то из людей Вейса… Или у Третьего отделения была своя ищейка.
– Какая разница? – раздраженно рявкнул Репнин, - Ты слышал, что сказал Бенкендорф? Он уверен, что ты прятал бумаги как сообщник. И через минуту у него будут тому доказательства. Нам надо бежать!
– Снова бежать? – переспросил Владимир, - Сколько можно, Миша?
– Нельзя допустить, чтобы полиция видела архивы в твоем кабинете. Нам надо уходить, мы отдадим их Бенкендорфу позже.
– Дом окружен, - барон снова выглянул в окно, - На улице полным-полно жандармов… Хотя, - Владимир замолчал на мгновение, - Если мы выберемся через окно и незаметно обогнем двор, можно попробовать перелезть через ограду.
– Тогда какого черта мы медлим? – князь лихорадочно принялся открывать окно кабинета, - Давай, ты первый.
Владимир еще раз обернулся на дверь, которая вот-вот должна была отвориться под натиском людей Третьего отделения, перевел взор на друга:
– Ну что ж рискнем, - Корф слегка усмехнулся, - Где наша не пропадала!
Запахнув влажное от растаявшего снега пальто, он легко вскочил на подоконник и спрыгнул наружу. Слегка согнувшись, как солдат под обстрелом вражеских снарядов, барон перебежал двор, оглянулся на толпившихся у крыльца жандармов и вдруг резко выпрямившись кинулся к решетке, обносивший особняк с переулка. До спасительной ограды оставалось несколько саженей, когда его догнал грубый крик:
– Стоять!
Барон повернул голову – его увидел один из дежуривших поодаль офицеров Бенкендорфа. Задержав на нем мимолетный взгляд Владимир глубоко вздохнул и побежал дальше. В ту же секунду жандарм выхватил пистолет и взвел курок.
– Не стрелять! – вдруг разрезал напряженный воздух возглас, в котором все тут же узнали цесаревича
По ту сторону ограды, гарцуя на вздыбленном коне, словно из ниоткуда появилась фигура наследника престола.
– Не сметь! – в остервенении выкрикнул он, задыхаясь от ворвавшегося в легкие морозного воздуха.
Но было уже поздно – выпущенная пуля с тихим свистом неумолимо летела в цель. Владимир слегка пошатнулся, издал еле слышный сдавленный стон и, прижав ладонь к груди, рухнул в снег.
– Нет! – заорал Репнин, мгновенно выйдя из сковавшего в последние секунды оцепенения, - Володя, нет!
Позабыв обо всем на свете, путаясь в наваливших сугробах, он кинулся к другу, чувствуя, как в груди бешено колотится сердце, а рот наполняется странным горько-соленым вкусом отчаяния.
Барон лежал на земле с закрытыми глазами, слегка раскинув руки. В первое мгновение Михаилу показалось, что он мертв.
– Володя, - срывающимся голосом позвал его князь, опускаясь на колени рядом с ним, - Очнись, немедленно очнись!
Трясущимися, одеревенелыми пальцами он принялся расстегивать на груди друга пальто, пытаясь добраться до раны:
– Не вздумай умирать, черт тебя побери! Не вздумай!
– Рано хоронишь, Репнин, - барон приоткрыл помутневшие глаза, затем осторожно дотронулся до груди и вытащил из-под рубашки покореженный бронзовый образок, - Пуля срикошетила…
– Ты меня в гроб вгонишь, Корф, - расхохотался Мишель, ощущая подступающую к горлу истерику, - Тебе опять повезло!
– Я бы не был в этом так уверен, господин Репнин, - раздался рядом с ними невозмутимый голос шефа жандармов, - Вот наконец-то все встало на свои места.
Владимир приподнялся на локтях, кинул на Бенкендорфа отрешенный взгляд и слегка усмехнулся:
– Вы только что совершили большую ошибку, Ваше сиятельство, - проговорил он негромко.
– Это мы скоро узнаем, - граф кивнул головой своим жандармам, - Взять его!
– Не утруждайтесь, господа, я пойду сам, - барон неторопливо поднялся с земли и отряхнул с полы пальто налипший снег.
– Ваше сиятельство… - начал было Репнин.
– Где бумаги? – не слушая остановил его граф.
Князь молча передал ему папку:
– Ну вот, - удовлетворенно кивнул головой Бенкендорф, - А говорили, что ничего не знаете. Обманывали, значит? – губы шефа жандармов искривила усмешка, - Нехорошо, нехорошо.
– Ваше сиятельство, барон Корф ни в чем не виноват, - Мишель сам не понял, откуда у него в голосе вдруг появилось столько уверенности, - Он стал жертвой обстоятельств, и я вам это докажу!
– Докажете, докажете, - язвительно отозвался граф, - Вот сядете в одну камеру с бароном и будете друг другу доказывать. Я же вас предупреждал – не играть со мной.… Жду вас немедленно во дворце у себя в кабинете. Конвой, надеюсь, за вами присылать не нужно.
– Владимир! – позади них раздался звонкий, полный тоски и боли голосок баронессы, - Что происходит?
Анна бегом спустилась с крыльца, решительно оттолкнув преграждавших ей путь к мужу жандармов, которые от неожиданности даже не успели ее остановить, и кинулась к нему в объятия.
– Почему тебя арестовали? – она подняла на него полные слез глаза, - Ты же невиноват!
– Я скоро вернусь, Аня, - тихо и ласково ответил Корф, гладя ее по голове, - Иди домой.
– Я никуда не пойду, я останусь с тобой…
Опомнившиеся жандармы осторожно удержали ее за руку и оттащили от мужа:
– Нельзя, сударыня, - мягко проговорил один из них.
– Отпустите, - баронесса попыталась вырваться, - Это мой муж!
– Иди домой, - повторил Владимир, - Даша, уведи ее, - обратился он к выбежавшей вслед за хозяйкой горничной.
– Пойдемте, барыня, пойдемте, - служанка накинула на плечи плачущей баронессы шубку и невзирая на ее слабые сопротивления проводила в дом. В это самое время офицеры Бенкендорфа связывали барону руки.
– Репнин! – сурово окликнул князя подъехавший цесаревич, о котором Мишель уже успел позабыть, - Я жду объяснений!
– Как вы здесь оказались ваше высочество? – непонимающе посмотрел на него Михаил.
– Я случайно узнал, что господин граф собирается устроить облаву в доме Корфа, и приехал. Как видите инкогнито. Бенкендорф рвет и мечет, но это ладно, Бог с ним… Я спрашиваю вас, почему вы молчали, черт побери! Почему не рассказали правду? Я же мог вам помочь!
– Простите, Александр Николаевич, я виноват…
– Да, вы виноваты! Виноваты, что не доверились мне!
– Это была не моя тайна…
– Кому вы сделали лучше? Теперь вы оба окажитесь в тюрьме! – продолжал негодовать наследник. Миша ничего ему не ответил, только стоял по колено в снегу посреди опустевшего двора и смотрел, как скрывался из виду мрачный жандармский кортеж.


Глава пятнадцатая

Шеф жандармов по своей привычке стоял у окна, сложив руки на груди, когда Михаил осторожным неслышным шагом зашел к нему в кабинет и как обычно остановился на пороге. Несколько секунд они провели в полной тишине. Репнин прекрасно знал, что Бенкендорф заметил его появление, но продолжал молчать, ожидая, пока тот решит обратить на него внимание.
– Откровенно говоря, вы сильно разочаровали меня, князь, - с расстановкой проговорил Александр Христофорович, все так же стоя к нему спиной, - Я думал, вы верный своему слову человек, слуга царя и отечества, а оказалось, вы лгун и такой же неудачник, как это ваш барон Корф.
– Я не мог предать своего друга, - тихо отозвался Михаил.
– Разве вы помогли ему? – Бенкендорф, наконец, повернулся к своему собеседнику, - Барон арестован и отправлен в тюрьму как заговорщик, а вам грозит Сибирь за укрывательство опасного преступника. Этого вы добивались?
– Я все же надеюсь, что вы выслушаете меня. И я смогу вас убедить в невиновности Владимира.
– Барона Корфа взяли с поличным, - прервал его Бенкендорф, - И он ответит перед законом как того и заслуживает. Дело взял под свой контроль лично Его величество государь.
Михаил слегка покачал головой, устало провел руками по лицу:
– Стало быть, Его величеству уже известны все подробности?
– Совершенно верно, - голос шефа жандармов звучал холодно и беспристрастно, - Что касается вашей судьбы, то она также уже решена. Это решение вам озвучит сам император. Он желает видеть вас немедленно.
Последняя фраза прозвучала набатным колоколом в ушах Михаила, земля как будто враз ушла из-под ног. Значит, он все же опоздал и теперь можно позабыть о снисхождении, отныне любое слово, сказанное в свое оправдание, обернется не в его пользу. О Владимире и говорить нечего – страшно представить, что его сиятельство успел поведать о нем императору.
Репнин шел по ставшему таким длинным и мрачным коридору дворца, нечего не замечая вокруг себя. Перед глазами встал образ Лизы: ее перепуганное, залитое слезами лицо в тот вечер, когда она обо всем узнала и умоляла его остановиться, уверяя, что не сможет пережить, если с ним что-нибудь случится. Михаил до боли стиснул зубы. Жена скоро обо всем узнает, и сердце ее разобьется от горя, а его не окажется с ней рядом. Что теперь будет? – свербел внутри мучительный вопрос. Кавказ? Сибирь? Или сразу петля?
– Какая статная выправка, князь, - похлопал по плечу Репнина Николай Павлович и благодушно улыбнулся, - Чувствуется прицел на новый чин!
Михаил почтительно поклонился и с удивлением посмотрел на императора, стараясь угадать его настроение. Совершенно нежданно государь был приветлив и весел – ни одна черточка на его лице не выдавала, что он собирается принять у себя государственного преступника. Мишель по привычке вытянулся перед царем в струнку, все так же вопросительно глядя ему в глаза.
– Ну вот все и закончилось, - продолжал тем временем император, - Преступники пойманы, архив в руках Третьего отделения, смятение в умах неблагонадежных подданных подавлено, и я спешу поздравить вас, князь, с удачным завершением еще одного расследования. Господин Бенкендорф рассказал мне о том, как много вы сделали для того, чтобы бумаги оказались в наших руках.
Михаилу показалось, что он находится в каком-то странном невероятном сне. Слова Николая с трудом доходили до его рассудка:
– Простите? – пролепетал он, пытаясь понять, не ослышался ли.
– Не скромничайте, Репнин, - улыбнулся император, - Господин граф доложил мне, что вы не только поспособствовали поимке изменника, но и нашли и передали ему документы, принадлежавшие заговорщикам. Я вами очень доволен.
Михаил все еще ничего не понимал, только жадно ловил каждое слово, сказанное государем – поимка преступника, бумаги… Черт побери, Бенкендорф не выдал его! Николай пребывает в уверенности, что Мишель не встал на сторону барона, а наоборот, участвовал в его аресте. Значит, он не знает и сотой доли настоящей правды. Не веря услышанному, князь продолжал молчать, глядя на императора полными изумления глазами.
– Безусловно, я не могу оставить без внимания столь доблестный поступок, - голос императора пробивался, будто через пелену вязкого густого тумана, - И уже подготовил достойную вас награду. Я с большим удовольствием вручу ее вам.
Николай неспешно приблизился к своему столу, отодвинул один из ящиков и вытащил оттуда небольшую коробочку, оббитую темным бархатом. Затем аккуратно откинул крышку, осмотрел торжественным взглядом ее содержимое и кивнул Репнину:
– Подойдите ко мне, князь!
Мишель повиновался, хотя от волнения ноги почти перестали его слушаться. Тем временем Николай вынул из коробочки какой-то небольшой блестящий предмет и показал его Михаилу:
– Вы заслужили эту награду, Репнин!
В руках император держал орден – на алой ленте большой сверкающий золотой крест, украшенный рубинами.
– Святая Анна…, - оторопело прошептал Миша, следя за каждым движением государя.
Николай вновь слегка улыбнулся:
– Именно! За благочестие и верность, - процитировал он девиз ордена, - Этот крест прекрасно будет смотреться рядом с вашим Святым Георгием. Ну же, подойдите ко мне ближе.
Вместо ответа Михаил только отрешенно мотнул головой и, напротив, отступил назад на пару шагов:
– Я… я не могу ее принять, ваше величество, - пробормотал князь чуть слышно.
Император еле заметно нахмурился, но радушная улыбка еще не успела сойти с его губ:
– Что вы сказали?
– Я не достоин такой почетной награды, - уже твердо выговорил Репнин, чувствуя, что самообладание начинает понемногу к нему возвращаться.
Николай с интересом посмотрел на него, выдержал секундную паузу:
– Скромность к лицу кисейной барышне, а не офицеру, - в голосе прозвучали почти неприметные нотки недовольства, - Позвольте мне самому решать, каких орденов достойны мои подданные. Вы заслужили его по праву.
– Делайте со мной, что угодно, ваше величество, но ордена я не приму.
В царском кабинете повисла гнетущая тишина. Брови государя нахмурились, в глазах вспыхнул нехороший огонек.
– Что вы себе позволяете? – тихо спросил император, - От подобных почестей не отказываются.
– И, тем не менее, таково мое решение. Я не изменю его.
– Вы белены что ли объелись, Репнин? – Николай не скрывал раздражения, - Я, император Российской империи, должен уговаривать вас принять государственную награду? Что за нелепое упрямство?
Михаил не стал ничего отвечать, только опустил поникший взгляд в пол, ожидая пока государь сам озвучит причину его отказа.
– Молчите? – император спрятал орден обратно в шкатулку и приблизился к Мишелю, - Что ж, как вам угодно. Я догадываюсь, в чем причины вашего столь немыслимого поведения… Преступником оказался ваш лучший друг, барон Корф. Потому вы тут ломаете эту комедию?
– Владимир не преступник, - Миша поднял на государя глаза, - Он стал жертвой оговора.
– Молчать! – оборвал его Николай, - Вы царский офицер, вы давали присягу служить верой и правдой императору и отечеству. Я думал, вы давно научились делать правильный выбор. Но, вижу, я ошибся. Дружба с бароном Корфом вам важнее.
– Ваше величество, я всегда буду верен вам и своей Родине, - спокойно и уверенно ответил Михаил, - Но я бы перестал себя уважать, если бы принял этот орден. Поймите меня.
– Еще пара слов, Репнин, - процедил сквозь зубы государь, - И я начну жалеть, что назначил вас адъютантом своего сына. В вашей голове бродят странные и крамольные мысли, они могут дурно повлиять на него.
– Простите, государь, но ваш сын уже давно вырос. Боюсь, теперь вряд ли кто-то может повлиять на него.
– Мне кажется, вы забываетесь, князь, - вскинул подбородок Николай, - Благодарите Бога, что Александр дорожит дружбой с вами. Это единственное, что удерживает меня от вашей отставки.
Император вернулся к своему столу, одарил Михаила ледяным взглядом:
– Вы можете быть свободны. Я не желаю вас больше видеть.
– Ваше величество, - цепляясь за соломинку попросил Репнин, - Я прошу у вас только две минуты, чтобы рассказать, как все обстояло на самом деле. Я смогу доказать вам, что барон Корф ни в чем не виноват…
– Вон, я сказал! – рявкнул Николай, - Вы желаете и дальше испытывать мое терпение?
Миша замолчал, понимая бессмысленность последующих уговоров, коротко поклонился не глядящему на него государю и вышел прочь. Мир перед глазами рассыпался на тысячи мелких кусочков.
– Что-то вы быстро, Репнин, - Бенкендорф ждал его у выхода из царского кабинета, - И где же ваша награда? – с легким удивлением осведомился он, разглядывая мундир князя.
– Стало быть, этой святой Анной я обязан вам? – горько усмехнулся Мишель, - За что такая честь? Почему вы не рассказали императору всей правды?
Губы графа расплылись в загадочной улыбке:
– А вы не догадываетесь? – произнес он после небольшой паузы, - Эх молодость, молодость… Ну считайте, что вы мне нравитесь, князь. От таких людей как вы гораздо больше пользы на свободе, чем за решеткой.
Михаил сощурился, неотрывно глядя шефу жандармов прямо в глаза:
– Вы знаете, что Владимир не виновен, - наконец, выговорил он, - Вы знаете…
– Это еще нужно доказать. Суду при вынесении приговора требуются факты, а не ваши желания.
– Вспомните, ваше сиятельство, - торопливо начал Миша, - Я говорил вам о горничной, Марии, работающей в «Злото дое». Перед обыском в трактире она принимала Владимира вместе с Вейсом, сама подносила им вино и видела, как поляк уводил его в комнату едва держащимся на ногах. Она сможет подтвердить, что Корф не участвовал в заговоре, а только лишь стал пешкой в чужой игре!
– Ваша Мария уже ничего не сможет рассказать, - каким-то странным голосом произнес Бенкендорф, - Сразу после того как она свидетельствовала против хозяина постоялого двора, ее нашли мертвой. Польская полиция объявила ее смерть несчастным случаем.
– Господи, - в отчаянии прошептал Михаил, - Но тогда все становится еще более очевидным – ее убили, как только она раскрыла рот. Для людей Вейса служанка была опасным свидетелем.
– Однако в пользу вашего друга она не успела ничего сказать. Кроме того, вы еще не знаете главного – Мещерский дал показания против барона.
– Его клевета - месть за смерть Вейса! – почти выкрикнул Михаил, ощущая, как сгорает последняя надежда, - Их главарь погиб, когда Владимир пытался отнять у него бумаги.
– И потом, вы забываете, что барон Корф был арестован при попытке бегства с архивами на руках, - продолжал Александр Христофорович, - Как, по-вашему, государь должен трактовать этот поступок?
Репнин промолчал, понимая, как безжалостно прав в своих словах глава Третьего отделения. И все же последний вопрос продолжал его мучить:
– Я так и не понял, ваше сиятельство, - произнес он негромко, - Почему вы не выдали меня? Ведь я пытался ввести вас в заблуждение. Как же возмездие за мою ложь?
Граф склонил голову набок, сверля Мишеля своим пронзительным взглядом. Уголки губ вновь удовлетворенно поползли вверх:
– А вы подумайте сами, князь, - миролюбиво ответил ему Бенкендорф, - Ваш лучший друг в тюрьме, ему грозят годы каторги, а то и смертная казнь. А вы на свободе… Но ничем не можете ему помочь. Это и будет вашим самым страшным наказанием.

– Миша! – встретил Репнина звонкий, полный отчаяния голосок жены, - Мишенька, родной!
Княгиня прямо с порога кинулась обнимать супруга. Несмотря на поздний час она была полностью одета к выходу – шубка застегнута на все пуговицы, шею облегала плотная шерстяная шаль.
– Анна приезжала недавно, - торопливо начала Лизавета, - Она рассказала мне, как вас с Владимиром арестовали люди Третьего отделения. Я страшно испугалась, я места себе не находила и уже собиралась ехать в полицию, - она крепко прижалась к Мишиному плечу, покрывая его лицо поцелуями, и даже не обращая внимания на его холодный отсутствующий взгляд, - Слава Богу, слава Богу, ты вернулся!
– Меня отпустили, - тихо отозвался Репнин, почти механически коснувшись губами Лизиного лба и устало опускаясь в кресло, - Бенкендорф не стал говорить императору о моем истинном участии в этом деле.
– Господи, какое счастье, - выдохнула княгиня, садясь рядом с ним и сжимая его ладони в своих, - Я так боялась, что не увижу тебя больше!
–Чему ты радуешься, Лиза? – Мишель перевел на жену полный тоски взгляд, - Владимир в тюрьме. Все улики против него. Государь сказал, что не выпустит его живым.
– Но почему? – воскликнула Лизавета, - Ведь он ничего не делал противозаконного! Ты же знаешь правду, ты видел собственными глазами все, что произошло, ты можешь свидетельствовать в его пользу.
– Суд не будет меня слушать. Кроме того, дело взял под свой контроль сам император, а в его глазах всякий, кто осмелился приблизиться к преступнику, сам становится таковым. Речь идет о государственной измене. Его величество никого не станет жалеть.
– Как же нам быть? – с нескрываемым ужасом прошептала Лиза.
– Я не знаю, - Миша уронил голову на сложенные в замок руки, - Мне надо что-то срочно придумать. Но… я совершенно не знаю, что мне делать.
Княгиня с горестью смотрела на мужа, не зная как помочь любимому в его отчаянии, потом нерешительно склонилась к нему и осторожно обняв, положила голову ему на плечо. Больше она ничего не могла для него сделать.

Глава шестнадцатая

Михаил стоял на пороге детской и наблюдал за тем, как жена укладывает сына в колыбельку. Алешенька как всегда быстро засыпал на руках у матери, стоило ей слегка покачать его, тихонько напевая какую-то незатейливую детскую песенку. Лиза затушила стоявшие на комоде свечи, оставив только одну, горевшую в самом углу комнаты и присела рядом с кроваткой мальчика. В полумраке комнаты, освещенной лишь крошечным огоньком единственного канделябра, ее точеный профиль лучился теплым матовым светом, а ясные голубые глаза горели, точно два маленьких уголька в камине. Миша видел плавные движенья тонких рук жены, слышал мягкий звон золотых сережек, раздающийся в тишине, когда Лиза наклонялась над спящим сыном, поправляя одеяльце и каждое движение, каждый звук отдавался в сердце, наполняя тихой грустью. Боже правый, он едва всего этого не лишился! Сумасшедшие дни и ночи, долгие недели, прошедшие в поисках барона, разоблачение Вейса, арест Владимира и начавшийся процесс по польскому делу, захватили его в каком-то неистовом вихре, заставив позабыть обо всем прочем. И лишь стоя у двери царского кабинета в тот день, когда Бенкендорф объявил ему приговор, Репнин впервые по-настоящему осознал, какой страшной может быть его расплата, мысли о которой он так старательно гнал прочь – потерять любимую и сына. Навсегда. Князь еле слышно вздохнул, провел рукой по облицевавшему дверь наличнику, приблизился к жене:
– Уснул? – шепотом спросил Репнин.
Княгиня подняла на него глаза, кивнула в ответ.
– Лиза, иди сюда, - Михаил сжал ее запястья и потянул к себе, - Лизонька…
– Что с тобой? – княгиня погладила мужа по щеке, напряженно глядя ему в лицо, - Ты на себя не похож.
– Я просто очень устал, - Михаил крепко прижал жену к себе, - Я смотрел сейчас на тебя, на Алёшку, у меня внутри все перевернулось от мысли, что я едва вас не потерял.
– Это все из-за истории с Владимиром… Ты так мучаешься.
– Да, надежда тает с каждым днем. Боюсь, что даже цесаревич не в силах помочь, его величество слишком уверен в виновности Корфа и не желает внимать никаким доводам. А Бенкендорф не торопится его в этом разубеждать, - князь с горечью покачал головой, - Хотя у нас все равно ничего нет, кроме моих показаний, а для императора они не многого стоят.
– Я верю Александру, он сказал, что поможет разобраться в этом деле. Самое главное, что он знает всю правду и не позволит, чтобы Владимира невинно осудили.
– Расследование держат в строжайшем секрете, до него не допускают даже наследника престола. Ему с боем удается узнавать каждую новость с процесса.
– Так ужасно, что Корфу не разрешают свидания. Мы ведь даже не знаем, что с ним и как. Бедная Анна уже обила все пороги тюрьмы, но всякий раз получала отказ. Мне так жаль ее… Ты знаешь, она мне сказала, что каким бы не был приговор и если Владимира отправят в Сибирь, она не раздумывая поедет за ним даже на самый дальний рудник.
– Не думаю, что Корф на это согласится. Сибирские морозы не каждый выдержит.
– А я бы на ее месте поступила точно так же. Жить вдали от любимого куда страшнее самых лютых морозов.
Дверь в детскую приоткрылась, и на пороге возник силуэт горничной. Чтобы не разбудить спящего ребенка она сделала князю жест рукой, а когда он подошел, шепнула на ухо:
– Михаил Александрович, вас внизу дожидаются.
– Кто?
– Я не знаю, не представились. Какой-то молодой мужчина, из господ. Я не очень хорошо его разглядела.
Спускаясь по лестнице, Михаил сразу увидел замершую посреди гостиной фигуру наследника. Александр был в штатском – длинное темное пальто с высоким воротником, надвинутая на лоб шляпа. Похоже, из дворца в его особняк он вновь прибыл инкогнито.
– Добрый вечер, ваше высочество, - Репнин пожал протянутую цесаревичем руку в суконной перчатке, - Моя горничная вас не признала, а я не ожидал увидеть вас в столь поздний час.
– Не беспокойтесь, Мишель, я не долго вас ждал, - Александр снял с головы цилиндр и присел на диван поближе к огню, полыхающему в камине, - На улице такой холод.
– Желаете чего-нибудь выпить? Я сейчас распоряжусь.
– Не нужно, я ненадолго, - наследник перевел взгляд с разноцветных языков пламени на своего адъютанта, - Речь пойдет о Владимире.
Михаил прислонился к каминной полке, сложил руки на груди, выжидательно глядя на цесаревича. Тот почему-то медлил.
– Следствие близится к завершению, - начал, наконец, он, вновь смотря куда-то вдаль, - Император не желает тянуть с этим делом. Он полагает, что Третье отделение предоставило достаточно материалов, чтобы вынести приговор всем участникам. Судьба большинства из них уже решена… Мещерский и трое его главных приспешников будут казнены, остальным грозит каторга самое меньшее на десять лет.
При этих словах цесаревича Репнину показалось, что в горле застряло что-то острое и колючее, он быстро сглотнул, боясь спросить главное.
– А Владимир? – чуть слышно вымолвил он.
– Нашим главным козырем было то, что имя барона не значилось не в одном из их списков, это ставило под сомнение реальность его участие в польском деле. Однако показания Мещерского и факт нахождения документов у него дома сильно осложняют наше положение. Кроме всего прочего, памятуя прошлое Владимира, увы, он не числится в фаворитах моего батюшки. А для нас это сейчас немаловажно.
– Но я правильно понимаю, что приговор еще не вынесен?
– Насколько мне известно у следствия остались сомнения… Знаете, Миша, вся эта история в очередной раз дала мне понять как несовершенно наше судейство. Отправить человека на долгие годы за решетку, даже слова не давая сказать в свое оправдание ничего не стоит. Дело разбирают в отсутствии подсудимого, без очных ставок, опираясь лишь на собранное из чужих уст. У несчастного почти ничего нет, чтобы себя защитить, - Александр задумался на пару секунд, - Впрочем, есть и хорошая новость. Мне удалось добиться свидания для барона. Завтра утром вы и Анна сможете с ним встретиться.
– Замечательно! - тут же оживился Репнин, - Бедная Анна уже отчаялась его увидеть, ей столько раз отказывали.
– Миша нам нужны доказательства, что Владимир не знал о том, где на самом деле хранятся бумаги, - серьезно произнес наследник, - Поговорите с ним еще раз, может он что-нибудь вспомнит.
– У меня у самого из головы не идет эта мысль. На допросах я уже не раз давал показания на этот счет, но, боюсь, император видит во мне заинтересованное лицо и не примет мои слова всерьез.
– Но все же неуверенность в его душе мы породили, иначе бы суд не стал тянуть с приговором, - Александр поднялся с места, вновь укутался в пальто, - Мне пора, князь, я не могу больше задерживаться. Передайте Владимиру мои наилучшие пожелания, и пусть он не отчаивается, мы сделаем все возможное, чтобы ему помочь.


– Корф, к тебе пришли! - тяжелый железный затвор гулко ухнул в тишине камеры, скрипучая дверь отворилась, пуская внутрь тонкую полоску света. Вслед за ней в кирпичном проеме показалось сонное помятое лицо тюремщика, разбуженного нежданными утренними гостями, - Затеяли свидания в такую рань!
Владимир присел на жесткой постели, потер отвыкшие за ночь от света глаза, тряхнул головой, чтобы окончательно проснуться:
– Какие свидания, Степаныч? – недовольно откликнулся он, - Ко мне ж никого не пускают!
Все последние недели пролетели как череда цветных картинок калейдоскопа. Он потерял им счет в затянувшейся веренице судебных тяжб, сменявшихся одна за другой. Точно яркие всполохи огня перед глазами становились обрывки минувших событий – допросы в Третьем отделении, под непроницаемым взглядом Бенкендорфа, снующие туда-сюда исправники, саднящая боль в запястьях от грубых тюремных веревок и тревожная, почти заговорщицкая неизвестность служившая всему этому унылым рефреном. Просыпаясь каждое утро он не знал чем закончится нынешний вечер и по сравнению с пыткой ожиданием все остальное казалось незначимой мелочью.
На его вопрос тюремщик не ответил, только шире открыл грохочущую дверь, пропуская вперед чью-то тонкую полупрозрачную фигурку. Владимир подскочил с места, вновь машинально протер глаза, словно не веря в происходящее. На пороге камеры стояла Анна – потерянная, уставшая и осунувшаяся как тающий апрельский снег, только ее огромные глаза по-прежнему сверкали таким же ярким и чистым светом.
– Володя, - голос ее прозвучал совсем жалобно, - Как же так, Володенька?
Барон не ответил, только одними губами произнес ее имя, слушая как бешено начинает колотиться в груди сердце. Анна скользнула к нему бесшумно словно тень, ни слова не говоря обняла за шею, прижавшись губами к небритой щеке.
– Аня, осторожно, испачкаешься, - пробормотал Владимир, водя руками по ее спине, - Рубашка грязная.
– Какая рубашка, Господи, - перебила его баронесса, покрывая поцелуями лицо мужа, - Я так ждала этой встречи. Столько раз ходила к начальнику тюрьмы, просила, умоляла, а они говорили, что ничего не могут сделать, будто бы свидания с государственными преступниками не полагаются… - она запнулась, - Что теперь будет? Тебя осудят?
– Я не знаю, - Владимир запустил пальцы в волосы жены, - Я только и делаю, что целыми днями даю показания, но не имею понятия, чем все это закончится. Меня здесь держат как в склепе и ничего не говорят. Как тебе удалось добиться встречи?
– Это Александр Николаевич, он нам помог. Миша тоже приехал, он хочет тебя видеть.
– Хорошо, - кивнул головой Корф, затем провел рукой по лицу супруги, будто все еще не веря в ее реальность, - Анечка моя, родная…
– Я так устала ждать, Володя. Я постоянно молюсь о том, чтобы все разрешилось благополучно, но мне так страшно… Если они решат отправить тебя на каторгу, я поеду с тобой. Если бы ты знал, как меня убивает эта разлука, медленно по капли, - Анна тихонько всхлипнула и еще теснее прижалась к мужу, - Мне все равно где теперь быть, лишь бы с тобой.
Владимир слегка усмехнулся, уткнулся подбородком в ее растрепавшуюся макушку:
– Декабристка ты моя, - ласково произнес он, - Куда ты поедешь? Ты хоть представляешь что такое Сибирь? Ты мерзнешь даже во время наших Петербургских зим, а там, в лесах и на рудниках слова заледеневают на ветру. Ты не выдержишь…
– Выдержу, я сильная. Или ты думаешь, расставание с тобой и вечное ожидание лучше? – она заглянула ему в глаза, - Я поеду в Сибирь, по-другому и быть не может.
– Нет, Аня, я не возьму тебя с собой, - Владимир был очень серьезен, - Я не могу допустить, чтобы ты вновь страдала из-за меня. Я сам во всем виноват, и если мне суждено отправится в ссылку, я поеду туда один. А ты останешься здесь, в Петербурге. Я уже распорядился переписать все имущество на тебя, даже если по приговору меня всего лишат, хозяйкой станешь ты…
– Замолчи, замолчи немедленно, - прервала его Анна и ее щеки даже запылали от гнева, - Я не собираюсь быть хозяйкой в пустом доме, где каждая вещь напоминает мне о тебе и о том временем, когда мы были так счастливы. Неужели ты думаешь, что я променяю право быть с тобой на сытую жизнь в особняке? Я поеду с тобой, - твердо повторила она, - И ничто не заставит меня поступить иначе.
Владимир не ответил, не стал ее разубеждать, понимая, что сейчас любые его слова окажутся не к месту, но для себя уже все решил. Анна не вынесет Сибири, и он ни за что на свете не позволит ей пускаться в это бессмысленное геройство:
– Ну подожди, - он улыбнулся, пробуя ее успокоить, - Я пока не теряю надежды выйти отсюда. Если они так долго тянут с приговором, значит еще не все ясно.
– Я тоже не теряю надежды. Ты же знаешь, как я тебя жду.
– У вас пять минут, - в проеме камеры неожиданно возникла лохматая голова тюремщика, - Собирайтесь, сударыня, тут еще один гость.
– Мне надо идти, - Анна сцепила его пальцы со своими, - Как же трудно, - глаза ее мгновенно наполнились слезами, хотя она и старалась изо всех сил сдержаться, - Я думаю о тебе каждую минуту…
– Я тоже, - барон быстро коснулся губами ее лба, - Я так счастлив, что ты пришла. Ты подарила мне силы.
Анна поцеловала его на прощание, стерла перчаткой выбежавшую слезу и, не оборачиваясь, направилась к двери.
Минуту спустя на пороге появился Репнин.
– Мишка, - увидев его барон, неожиданно расплылся в улыбке – несмотря ни на что появление друга его несказанно обрадовало, - Свиделись, наконец.
– Здравствуй, Володя, - князь осмотрел его с головы до ног, - Ужасно выглядишь!
– Ты вообще-то тоже не Аполлон, - усмехнулся Корф, усаживаясь на свою постель и указывая взглядом на соседний стул.
– Как ты тут?
Владимир поморщился:
– Так себе. Кормят скверно, матрасы жесткие, охранники порядочные свиньи… Есть новости?
– Мещерского и еще троих приговорили к расстрелу. Остальных отправят на каторгу.
– А в моем деле они продолжают тянуть кота за хвост?
– Суд не уверен в твоей виновности до конца. Твое имя ни разу не всплыло ни в одном из польских документов, и это показалось странным.
Корф рассеянно кивнул головой:
– Есть кое-что еще. Пока меня тут допрашивали, я узнал, что Мещерского арестовали в тот же день, в паре кварталов от моего дома. И это при том, что его нора вместе с тем трактиром находятся на другом конце города. Да и как ты помнишь, он никогда не был большим любителем высовывать нос без надобности. Тебе не кажется это подозрительным?
– Ты хочешь сказать, что он собирался проникнуть к тебе в кабинет и забрать документы?
– Я в этом почти уверен. Вспомни, когда мы залезли в квартиру на Мойке, туда почти сразу нагрянул Вейс, явно за бумагами. А Мещерский должен был поехать за второй частью. И я также уверен в том, что по доброй воле он бы не отправился, его явно предупредил Вейс. Ну а мы с тобой им помешали.
– Ты говорил об этом Бенкендорфу?
– Говорил, но мои слова не более чем предположения. К тому же господин граф не сильно желает моего освобождения.
Миша пожал плечами:
– Можешь не верить, но он лучше многих знает о твоей невиновности. Потому и отпустил меня.
– Единственное, что меня радует в этой истории, - Владимир слегка усмехнулся и перевел взгляд на друга, - Хотя признаться, с тобой тут сидеть было бы куда веселее… Миш, - барон посерьезнел, - Пожалуйста, съезди еще раз в дом к Мещерскому, осмотрись там, поговори с кем-нибудь из соседей. Возможно, нам удастся найти подтверждения моей версия и мы сможем доказать, что я понятия не имел о местонахождении тех бумаг.
– Я уже ездил к нему некоторое время назад, тогда там не продохнуть было от полицейских ищеек, быть может сейчас стало поспокойнее. Я постараюсь что-нибудь выяснить.
Корф опять слегка кивнул, на несколько секунд закрыл лицо руками, затем вновь обратился к Репнину:
– И еще, Миша… Позаботьтесь с Лизой о моей жене. Кроме вас сейчас этого некому сделать.
– Разумеется, мог бы и не говорить.
Владимир как-то странно сжал губы, отвернул голову в сторону зарешеченного окна и замолчал. А князь вдруг подумал о том, каким чувствительным и уязвимым становится даже самый сильный мужчина, когда речь заходит о его любимой женщине.

Глава семнадцатая

На улице, где находилась квартира Мещерского как обычно было немноголюдно, изредка заметенную вновь пошедшим снегом дорогу пересекали одинокие прохожие или проносились дребезжащие пролетки извозчиков. Репнин вывернул из-за угла соседствующего дома, остановился недалеко от парадного входа, в задумчивости огляделся по сторонам. Судя по всему жандармы Третьего отделения и в самом деле успели потерять интерес к бывшему убежищу польского заговорщика: привычно стоявшего у дверей караула не оказалось, только одинокий дворник старательно вычищал крыльцо от наваливших сугробов. Выждав еще несколько минут, Михаил неторопливым шагом направился к дому.
– Доброго дня, барин, - поприветствовал его дворник, сняв с головы шапку и слегка поклонившись.
– Здравствуй, голубчик, - ответил ему князь, поднимаясь на ступеньку, - Стало быть, у вас снова здесь тихо?
Мужик сощурил темные глазки-угольки, горевшие из-под густых столь же темных бровей, и слегка усмехнулся:
– Что-то я вас сударь не припомню, а вы, видать, о делах наших знаете. Неужто далеко слух прошел?
– Да нет, я бывал у вас пару раз. У меня сестра сюда переехала недавно. И на господ из известного ведомства успел наглядеться.
– Ваша правда, навели эти польские собаки здесь шороху. Кто же знал, что у нас под носом столько времени государевы преступники таились.
– Государевы преступники? – с праздным любопытством осведомился Михаил.
– Именно, барин, заговор какой-то решили устроить. Один из их главарей вот в этом доме как раз и скрывался.
– А что ж ты тут целыми днями улицы метешь, а странного ничего не приметил?
– Да разве же я слежу за этими господами, - усмехнулся дворник, - Ну жил здесь барин какой-то, ну поляк. Да мало ли их тут? То, что из дома редко выходил, да дальше соседнего трактира носа не казал, все сидел в комнатах у себя как сыч, разве странность? А оказалось – заговоры творил.
– Как же его жандармы-то нашли?
– Бог его знает. Только помню в один из дней, я стоял тут по обычаю своему снег убирал, и пришел к нему посыльный. А через каких-то пару минут он из дома выскочил как ошпаренный, бегом мимо меня пролетел и что-то под нос себе по-польски бормотал. Потом со двора вышел и не как по обыкновению своему в трактир направился, а в другую сторону. Извозчика остановил и укатил куда-то. Ну а назавтра уж мы узнали, что он арестован. Будто вся полиция Петербурга сюда нагрянула.
- Да, неожиданно, - рассеяно отозвался князь, в голове которого уже потихоньку стала вырисовываться картина недавних событий, - Ладно, голубчик, не буду тебя больше от работы отвлекать. Да и нет мне дела до этих сплетен, поймали вашего преступника и, слава Богу.
Дворник еще раз почтительно поклонился и с прежним усердием принялся подметать двор, а Репнин быстрым и неслышным шагом проскользнул в полутемную парадную, дохнувшую ему в лицо сыростью и запахом застарелого свечного сала. Оказавшись на площадке перед квартирой Мещерского, он на ощупь нашел входную дверь и слегка дернул на себя ржавую ручку. На его счастье она легко поддалась: господа жандармы, видимо, не позаботились закрыть дом, или возможно, здесь уже успели поживиться мародеры, прознавшие о брошенном жилище.
Мишель все так же тихо проследовал в залу, раздвинул тяжелые шторы, пустив внутрь неяркий зимний свет, остановился посередине комнаты, чтобы привести мысли в порядок. Владимир как в воду глядел – Мещерский был схвачен полицией сразу же после ареста Корфа, на другом конце города. И квартиру свою он оставил сразу же как только получил письмо от Вейса, с явной целью проникнуть в дом барона за второй частью архивов. В том, что упомянутый дворником посыльный принес записку от Вейса, князь ни капли не сомневался. Мещерского и его приятеля они опередили на каких-то полчаса, волей случая найдя ключ к разгадке. Как бы только убедить в этом его величество и полицию.
Михаил повертел головой по сторонам – интересно, куда делось отправленное Вейсом письмо, ведь если жандармы устраивали в доме обыск, они непременно наткнулись бы на него, но в известных ему со слов наследника материалах дела ни о какой подобной записке не было ни слова. Нельзя, конечно, было исключать, что письмо могло содержать шифр и сейчас хранится где-нибудь в тайных секретерах Третьего отделения, но верить в эту версию ему очень не хотелось.
Репнин несколько раз прошелся вдоль единственной комнаты; как когда-то говорил наведывавшийся сюда Корф, что-либо прятать здесь было негде. Из мебели узкая обшарпанная зала располагала только старой кроватью, столом и скрипучим шкафом, наполовину вывернутым – жандармы Бенкендорфа потрудились на славу. Мишель перевел взгляд на разбитые часы, висящие на противоположной стене, затем на картину, блестевшую сквозь толстый слой пыли каким-то незатейливым пасторальным сюжетом, пробежался глазами по брошенным в беспорядке вещам, усмехнулся про себя. Не съел же Мещерский, в самом деле, это злосчастное письмо.
Единственной вещью в комнате, обделенной Мишиным вниманием, оставался камин, спрятавшийся в самом углу. Как и вся мебель в доме его переднюю стенку покрывала густая пелена из пыли и паутины. У самой решетки валялась длинная местами погнутая кочерга. Князь подошел к камину, присел рядом на корточки, коснулся рукой до обращенного к топке края кочерги. Кончики пальцев тут же почернели от золы и копоти. Михаил машинально вытер испачканную ладонь о полу пальто, склонился ниже, заглянув на внутреннюю сторону устья. Сажа явно была совсем свежей, похоже, хозяин дома топил его незадолго до своего ухода. Глубоко вздохнув и молясь про себя, чтобы постигшая его внезапно мысль не оказалась совсем безумной, Миша поднял с дощатого пола кочергу и медленно пошевелил горы пепла, заполнявшие камин. В нос ему тот же вдарил запах горькой угольной пыли, закашлявшись и разогнав вылетевшее из разворошенной топки дымное облако, князь провел рукой по устланному золой днищу. Среди кучи обугленных не до конца сгоревших дров, он наткнулся на сморщенную, наполовину сгоревшую бумагу, почти целиком засыпанную пеплом. Дрожащими от нетерпениями пальцами, боясь неосторожным движением погубить дышащий на ладан обрывок, Мишель вытащил его наружу, сдул налипшую копоть и поднес к окну. В лучах медленно клонившегося к закату зимнего солнца он разглядел несколько начертанных неровным почерком слов и вновь теперь уже с облегчением выдохнул.
– Скажи спасибо своему ангелу-хранителю, Корф, - еле слышно прошептал князь, - Кажется, он снова пришел тебе на помощь.

Александр резким движением и без лишних церемоний отворил двери царского кабинета и, невзирая на слабые возражения адъютанта его величества, порывисто вошел в покои государя. Николай сидел за своим столом, склонившись над разложенными перед ним бумагами. Казалось, он не проявил ни малейшего интереса на влетевшего подобно урагану цесаревича и оторвался от дел лишь тогда, когда наследник вплотную приблизился к нему и настойчиво потребовал к себе внимания.
– Александр, иногда мне кажется, что вы путаете мой кабинет с покоями фрейлин вашей матери, - невозмутимо отозвался государь, поднимая голову и откладывая в сторону перо, - Что у вас стряслось? Где-то пожар?
– Ваше величество, у меня очень важные сведения, которые вы должны узнать тот час же, - наследник слегка откашлялся, - Речь пойдет о деле барона Корфа.
По лбу царя пробежала чуть заметная складка:
– Откровенно говоря, у меня нет ни малейшего желания беседовать об этом человеке. Дело о польском заговоре раскрыто, преступники понесут справедливое наказание. Барон также принимал в этом участие, у меня не осталось сомнений в его вине. Уже завтра ему вынесут приговор.
– Еще совсем недавно вы не были в этом столь уверены.
– У Корфа в доме нашли архивы заговорщиков. Какие еще вам нужны доказательства?
– Вы слишком поспешны в выводах. Бумаги могли попасть туда и иным путем.
– А вы слишком неразборчивы в связях наследник, - оборвал сына император, - Признаться, мне уже до смерти надоело ваше вечное заступничество за этого смутьяна. С того самого момента когда он швырнул вам в лицо перчатку на балу у Потоцких и до сегодняшнего дня вы постоянно принимаете его сторону, хотя я неоднократно говорил, что вам нужно научиться разделять личные пристрастия и государственные дела. Да, он ваш друг, но это не означает, что вы должны забыть о своем предназначении. Вы престолонаследник, будущий император и интересы страны для вас должны стоять на первом месте.
– Разумеется, отец, - почтительно кивнул головой цесаревич, - В сем факте я убежден не меньше вашего, и, поверьте, я бы не стал защищать Владимира, если бы не был уверен в его невиновности. Но я слишком хорошо знаю его и его преданность вам и престолу, чтобы подозревать в подобной гнусности.
– Бог с тобой, Александр, - отмахнулся Николай, - Да твой Корф только и делал что постоянно перечил мне и нарушал мои приказы. И я нисколько не удивлен, что он оказался замешен в этой истории.
– Да, он нарушал ваши запреты, но он всего лишь выполнял мои распоряжения…
– Ваши капризы, вы хотели сказать, - заметил государь.
– Лучше вспомните, как барон Корф предпочел застрелиться от одной мысли что должен направить дуло пистолета на наследника престола, а вы говорите заговорщик, - цесаревич горько усмехнулся, - Признайте, отец, просто Владимир имел наглость пару раз перебежать дорогу Третьему отделению и бросить вызов тем, с кем ему не по силам было тягаться. А вы не любите таких людей, считаете их неблагонадежными. И теперь когда на репутацию барона Корфа легло такое пятно, вы не желаете разбираться кто прав, кто виноват и готовы по недоразумению отправить его в Сибирь… И пусть ваше решение окажется ошибочно – что судьба одного человека по сравнению с широтой государственных интересов? Ведь, по-вашему, лес рубят – щепки летят?
– Александр… - грозно начал было император.
– Подождите, я закончу. В отличие от вас я считал и буду считать иначе. Мои наставники учили меня, что главной добродетелью правителя всегда было и остается милосердие и уважение к жизни каждого человека. И грош цена мне как престолонаследнику, если я буду смотреть на то, как погибает безвинный и ничего не сделаю… - Александр помолчал несколько секунд, затем вытащил из-за пазухи какой-то сверток, - Вы просили доказательства невиновности Владимира. Вот они.
На стол императора легла обугленная записка, обнаруженная Михаил в камине. Николай окинул ее недоуменным взглядом:
– Что это?
– Это письмо написал Вейс для Мещерского незадолго до своей гибели. Её нашел князь Репнин в доме на Обводном. По счастью тот слишком торопился и не успел ее сжечь без остатка. Прочтите.
Николай нехотя придвинул к себе обгоревший обрывок и пробежал глазами по нацарапанным на нем буквам. «…бери архив, пока Корф ни о чем не догадыва…», было написано по-польски, часть первого и последнего слова оказалась съедена огнем. Государь поднял взгляд на сына и, слегка склонив голову набок, ожидал, что тот скажет.
– Сравните почерк этой записки и почерк Вейса. Станет очевидно, что писал один и тот же человек. Также очевидно, как и то, что барон долгое время не знал о том, что поляки спрятали вторую часть бумаг у него в кабинете. И теперь понятно, почему его имя не значилось ни в одном из списков участников общества, которые изъяли жандармы. Владимир узнал о местонахождении документов случайно и хотел забрать их с одной-единственной целью – отдать полиции… Ваше величество, - наследник склонился над столом, пристально глядя отцу в глаза, - Будьте справедливы, примите единственно правильное решение, опираясь хотя бы лишь на самые очевидные факты. Отправив в тюрьму Владимира, вы лишите себя одного из самых верных и преданных престолу офицеров. В какие бы безумные авантюры, он не пускался, нарушить данную присягу для него было бы равносильно смерти. И вы тоже это знаете…
Цесаревич замолчал, выжидательно глядя на государя, который в задумчивости хмурил брови, рассматривая все еще лежащую перед ним записку. Через минуту он поднял голову, встретился с полными ожесточенной решимости глазами сына. Еще мгновение спустя его рука потянулась к гербовому свитку, лежавшему на краю стола. А Александр, заметив его жест, лишь слегка улыбнулся.

Шум, донесшийся за тяжелой тюремной дверью, заставил барона оторваться от созерцания закопченного потолка камеры и прислушаться. В последние дни к постоянно снедавшей его тревоги добавилась еще и томительная страшная скука. Допросы, ставшие неотъемлемой частью его арестантской жизни, неожиданно прекратились и ему ничего более не оставалось как целые сутки напролет ожидать решения своей судьбы в полном одиночестве, сходя с ума от неведенья. За дверью вновь послышались голоса, кто-то о чем-то разговаривал с тюремщиками - Владимир уже научился различать их хриплый простуженный рокот. Второй голос также показался ему слишком знакомым. По ту сторону камеры громко лязгнули ключи и дверь со скрипом отворилась. На пороге перед ним стоял наследник, а через мгновение за его плечом появилась фигура Михаила.
– Ваше высочество, - оторопело выговорил Корф, поднимаясь с постели, - Это вы…
– Я по вашу душу, барон, - голос Александра звучал в тишине мрачной камеры как рождественский колокольчик, - У меня для вас подарок.
Владимир с изумлением смотрел на счастливые лица цесаревича и Михаила и непроизвольно улыбнулся:
– Неужели… - он не посмел закончить, боясь спугнуть забрезживший свет надежды.
– Вы свободны, Владимир, - не медля ни секунды, Александр извлек из кармана пальто только что подписанный указ, - С вас сняты все обвинения, так что можете забыть эту историю как страшный сон.
Корф все еще продолжал стоять на месте с застывшей на губах радостной улыбкой, осмысливая происходящее, а затем с облегчением рассмеялся:
– Слава Богу… Ваше высочество, я не знаю как вас благодарить. Как вам это удалось?
– Вы повторяетесь барон, - также беззаботно отозвался цесаревич, - Нечто подобное я уже слышал у стены Петропавловской крепости. Однако благодарить нужно не меня, а Михаила. Он нашел доказательство вашей непричастности к заговору, а мне лишь потребовалось донести их до императора.
– Мишка! – Корф обнял подошедшего к нему друга, - Спасибо, огромное тебе спасибо. Я твой вечный должник.
– С тебя бутылка французского коньяка, - совершенно серьезно заявил Репнин, - Хотя нет, пожалуй, две. Сорокалетней выдержки.
– Что-то вы продешевили, князь, - иронично заметил цесаревич, - Берите по меньшей мере ящик… Кстати, друзья мои, по-моему это дело нужно как следует отметить, - Александр сделал жест маячившему в дверях охраннику и тут же в камере появился столик, сервированный шампанским и тремя бокалами.
– Однако, ваше высочество, вы хорошо подготовились, - удивленно вскинул брови Владимир, - Первый раз в жизни пью шампанское в тюрьме.
– Дай Бог, чтобы последний, - усмехнулся Михаил.
– Друзья, я предлагаю тост, - Александр поднял свой бокал и окинул присутствующих торжественным взглядом, - В тот памятный вечер, когда мы с вами пили за ветер свободы в небезызвестном трактире в Двугорском…
– О… – тихонько простонал Репнин, картинно возведя взгляд к потолку.
– Так вот тогда, вы, Владимир, предложили прекрасный тост, вы подняли бокал за мужскую дружбу, которая несмотря ни на что проходит все испытания и из года в год только крепнет. Теперь я понимаю, насколько вы были правы, и насколько нам всем повезло однажды встретиться. Лишь с вами я увидел, что такое истинная верность, понял, какое это счастье иметь друга, на которого всегда и во всем можно положиться, быть уверенным, что он не предаст и не обманет. Я понял, что настоящая дружба как и любовь – это большой дар, который получает не каждый и я бесконечно благодарен судьбе, которая не лишила меня этого дара. За вас друзья, за мужскую дружбу!
– Александр Николаевич, вы в полной мере вернули мне мой тост, - Владимир чокнулся своим бокалом с фужером наследника, - Большое спасибо за ваши слова, они, в самом деле, очень многое для нас всех значат.
– Я тоже бесконечно благодарен судьбе, - вставил Мишель, разглядывая шампанское на дне бокала, - За то что встретил такого друга как барон Корф, который вот уже как дай Бог памяти пятнадцатый год моей жизни не дает мне скучать.
Александр и Владимир дружно рассмеялись от его слов:
– А теперь, господа, - Корф залпом выпил из своего бокала, - Я с вашего позволения вас оставлю. Мне очень нужно домой… я надеюсь, вы меня понимаете.
– Еще бы! – вскинул бровь цесаревич, кладя руку на плечо своему адъютанту, - Отпустим его, Мишель или сначала отправим за коньяком?
–Думаю, отпустим, - милостиво согласился князь, - От коньяка он все равно не отвертится.
Барон вновь рассмеялся, быстро поклонился наследнику, напоследок потрепал друга по плечу и в мгновения ока скрылся за дверью.
– Ну вот, в этой долгой истории, наконец, поставлена точка, - цесаревич вновь наполнил свой фужер шампанским, - Признаться, она меня здорово утомила.
– До сих пор не могу поверить что все закончилось, - покачал головой Михаил, - Мне казалось, что это будет длиться целую вечность.
– Кстати, Миша, а я ведь помню свое обещание про отпуск. По-моему сейчас самое время.
– Благодарю вас, ваше высочество, я, в самом деле, в последние дни и недели ужасно вымотался.
– Ну, вот и прекрасно, считайте, что вы уже на отдыхе. Я освобождаю вас от адъютантства на целых два месяца.
– Лиза будет в восторге, она уже столько раз мне говорила, что ей надоело видеть меня несколько часов в сутки. Из-за всей этой суматохи с заговором я почти не бывал дома.
– Ну что ж князь, - цесаревич протянул ему бокал, - Еще один тост и я отпущу вас к вашей драгоценной супруге.
– За что пьем?
– Разумеется, за наших прекрасных дам, которые верно ждут нас дома пока мы скитаемся по свету в поисках приключений.
При этих словах тишину ставшей праздничной камеры вновь наполнил переливистый звон стекла и громкий счастливый смех.

Горничная Корфов накрывала столик в гостиной к вечернему чаю, когда услышала тяжелые шаги в прихожей. Она быстро обернулась на шум и от неожиданности серебряная ложка выпала из ее рук.
– Владимир Иванович, - прошептала Дарья, - Вы… в самом деле вы…
– Да я это, я, - Владимир перешагнул через порог комнаты и приблизился к служанке, - Ну что ты на меня смотришь, как будто я с того света вернулся. Живой я как видишь и очень даже здоровой.
– Стало быть, насовсем вернулись? – с трепетом спросила горничная, - Не уедете больше никуда?
– Насовсем, Даш, насовсем.
– Слава Богу, барин! – служанка подбежала к хозяину и попыталась поцеловать его руку, - Если бы вы знали, как мы за вас переживали.
– Ну-ну, не надо, - решительно остановил ее барон, - Лучше скажи мне, где барыня?
– В комнате у себя. Тоскует по вам, сердечная…
– Вот что, Даш, чай нам сегодня не понадобится. И скажи слугам, что я всех отпускаю, идите отдыхайте.
Владимир потихоньку подошел к двери спальни: она оказалась приоткрыта. Анна сидела вполоборота к нему, подрезала свои любимые розы, поочередно ставя их в наполненную водой хрустальную вазу. Он приблизился еще на полшага, остановился на пороге, наблюдая за женой – Боже правый, как же она похудела и осунулась. Последний раз такой подавленной и уставшей он видел ее на похоронах отца и то, даже тогда, в глазах ее теплилось больше жизни, чем сейчас. Барон аккуратно надавил на дверную ручку, бесшумно проник внутрь, остановился совсем рядом, так близко, что сумел уловить аромат ее духов. Анна срезала кончик стебля еще одной розы, поставила его в воду и потянулась за следующим – и в это мгновение Владимир негромко произнес:
– Разрешите, сударыня, добавить в ваш букет еще один цветок, - он положил к ее ногам белую орхидею, тут же опустившись рядом на одно колено.
От неожиданности баронесса вскрикнула и соскочила со стула. Словно заговоренная смотрела на мужа, глядящего на нее полными любви глазами, потом протянула к нему ладони, словно боялась, что он всего лишь мираж и вот-вот должен исчезнуть. Голова закружилась, взор медленно застилала полупрозрачная пелена, ноги подкосились, и уже почти теряя сознание, она почувствовала как крепкие руки мужа подхватили ее, не позволив упасть.

Эпилог
– Лиза! – Михаил со всех ног влетел в гостиную, даже не закрыв за собой входную дверь. В груди все словно разлеталось на мелкие цветные кусочки, и он боялся задохнуться от переполнявшего его счастья, - Лиза, ты где?
– Что случилось, Миша? – княгиня осторожно выглянула из спальни, с удивлением наблюдая за буйной радостью мужа. Затем спустилась вниз по ступенькам лестницы и тут же оказалась в его объятиях.
– Да что такое? – все еще ничего не понимая, Лизавета рассмеялась вместе с ним, заразившись неудержимой веселостью, в последнее время ставшей для их дома сродни настоящему чуду.
– Я только что был в тюрьме, - начал Мишель, - Александр Николаевич принес подписанный государем указ о помиловании Корфа. Он оправдан, Лиза!
– Ты хочешь сказать, что Владимира отпустили?
– Да, он на свободе и уже поехал домой.
– Господи! – воскликнула Лизавета и сама кинулась обнимать супруга, - Ну наконец-то, наконец-то все закончилось. Анна перестанет страдать и плакать из-за своего непутевого мужа, а ты больше не будешь искать его и спасать из очередной дурацкой истории, - княгиня с облегчением выдохнула и посмотрела Мише в лицо, - Ты не представляешь, сколько я всего вытерпела за это время.
– Представляю, моя родная, еще как представляю. Но теперь всё это в прошлом, я обещаю, что отныне всегда-всегда буду рядом и возмещу каждую минуту, которую ты переживала из-за меня.
Его ответ заставил княгиню улыбнуться:
– Звучит многообещающе…
– Это еще не всё, - Миша положил ладони жене на плечи, быстро скользнул губами по неприкрытой воротником шейке, - Его высочество согласился дать мне два месяца отпуска. Так что мы можем поехать в Ниццу или в Италию, как и хотели. Помнишь, мы собирались?
– В Ниццу? – Лизины глаза восторженно загорелись, - Там, где всегда тепло, где плещется бескрайнее море и на огромных полях цветут розы, аромат которых слышен за несколько верст?
Репнин кивнул головой в ответ, с удовольствием наслаждаясь таким знакомым блеском ее лучистых голубых глаз:
– Да, только нужно подождать несколько дней, пока не оформят документы. Ты же знаешь, с этими бумажками такая волокита.
– Как же я счастлива, как же я счастлива, Мишенька! – смеялась княгиня, подпрыгивая на месте от нетерпения, - Я даже не верю, что мы всё-таки дождались минуты, когда нам никто не сможет помешать.
Лиза замерла на секунду, устремила на него полный лукавства взор, и слегка склонив голову набок, спросила:
– Но ведь все то время, которое понадобится для подготовки документов, ты будешь дома?
– Ну конечно, я же уже в отпуске. И в полном твоем распоряжении, - добавил князь.
– И тебе не нужно будет никуда уезжать, бежать и срываться на какие-нибудь неотложные дела?
– Нет, не нужно, - улыбнулся Мишель, - Я весь только твой.
Лизавета сощурилась, потянулась губами к его уху и прошептала заговорщицким шепотом:
– И ты готов выполнять все-все мои желания?
– А что их будет очень много? – Репнин сильнее сжал руки жены, чувствуя, как наполняющее ее счастливое возбуждение молниеносно передается ему.
– Очень! – княгиня обняла его за шею, - Пока ты выручал своего Корфа и бродил по разным трактирам и постоялым дворам, я сидела в полном одиночестве и скучала по тебе, а в моей голове рождались самые смелые и отчаянные фантазии, которые ты просто обязан воплотить в жизнь.
– Боже правый, я даже боюсь представить, что могло возникнуть в твоей хорошенькой головке, - князь сделал вид, что испугался, - Изволите поделиться, Лизавета Петровна?
– Непременно, Михаил Александрович, - и она снова приникла губами к его уху.
– Однако, Лиза, где ты всего этого нахваталась? – брови Миши непроизвольно поползли вверх, в то время пока княгиня в подробностях излагала ему свои тайные мечты.
– Я же говорю, одиночество и долгое ожидание моего ненаглядного муженька сподвигли меня на то, что мне пришлось… ай, Миша, - взвизгнула княгиня, когда он, оборвав ее на полуслове, ловко закинул к себе на плечо и принялся почти бегом подниматься по лестнице, - Куда ты меня тащишь?
– Как куда? – ухмыльнулся Репнин, - В спальню, желания твои выполнять, я же обещал.
От его слов Лиза тут же весело рассмеялась:
– Миш, пусти, - она все же изобразила слабую попытку высвободится, - Вдруг кто из слуг увидит, неприлично…
– Не бойся, не увидит, - Мишель рывком открыл дверь в комнату и через мгновение ее звонкий задорный смех раздавался уже в глубине супружеской спальни.

***

– Володя, - тихонько позвала Анна, поднимая голову с плеча мужа, - Ты спишь?
– Мм? – пробормотал в ответ Владимир, по-кошачьи открывая сначала один, затем второй глаз, - Нет, не сплю. Что такое?
– Я хотела спросить, - баронесса в задумчивости провела пальчиком по его груди, - Где ты взял орхидеи среди зимы?
– Орхидеи? – в полумраке спальни было заметно, как Корф слегка усмехнулся, - Позаимствовал в оранжерее у наших соседей.
– Что? – Анна враз подскочила на месте, и только рука Владимира удержала ее в его объятиях, вновь вернув на подушку, - Ты их украл?
– Ну почему украл, я же говорю, позаимствовал. Не мог же я право слово, вернуться к любимой женщине после долгого отсутствия с пустыми руками. Соседей дома не было… - барон погладил супругу по волосам, - Хочешь, я им завтра заплачу?
– Не вздумай! Не дай Бог, кто узнает, потом позора не оберешься, – воскликнула Анна и добавила с укоризной, - Какое мальчишество, Володя!
Корф беспечно пожал плечами и чмокнул любимую в щеку:
– Рядом с тобой я всегда теряю голову.
– Не пытайся меня задобрить, - баронесса придала голосу строгость, - Ужасно глупая выходка.
– А, по-моему, очень весело, сразу повеяло воспоминаниями из детства, когда я приносил для тебя из соседского сада белые розы. Ты помнишь?
– Помню, - не сразу ответила Анна, - Мне они очень нравились - огромные, пушистые и так божественно благоухали. Правда, хозяину твои рейды в сад были совершенно не по душе, и однажды он пожаловался Ивану Ивановичу, а тот в наказание оставил тебя без сладкого на целую неделю. Мне было тебя очень жаль, и я тайком таскала тебе пирожные.
Владимир рассмеялся:
– Да уж, ты всегда была такой сердобольной, - он приподнялся на локте и внимательно посмотрел жене в глаза, - Но, надеюсь, ты-то не оставишь меня без сладкого?
– Все пирожные Варвары в твоем распоряжении, - парировала баронесса, встречая его взгляд своим, смеющимся и беззаботным. Ни слова не говоря Владимир, склонился к ее губам и коснулся их поцелуем. Еще мгновение и он уже целовал все ее лицо, медленно спускаясь к подбородку и шее.
– Подожди, Володя, - ручка баронессы решительно уперлась ему в грудь, - Я должна тебе кое-что сказать.
В голос Анны неожиданно вернулась серьезность:
– Это очень важно для нас обоих.
– Я слушаю, Аня.
– Володя, я… - баронесса выбралась из объятий супруга, присела на постели и опустила взор на белоснежный шелк одеяла, комкая его край в тонких пальцах, - В общем, у нас будет ребенок, - тихо произнесла она, наконец.
– Что? – Владимир боялся ослышаться, склонился к лицу жены, сжав ладонью ее подбородок и заставляя смотреть себе в глаза, - Что ты сказала?
– Я беременна, - повторила баронесса, - Помнишь ту ночь, когда ты приезжал ко мне? Тогда все и случилось. Сначала, когда появились… признаки, я не поняла, думала, они из-за волнения и всех тех событий, которые произошли с нами. Но на днях был врач и совершенно точно подтвердил. Да и я сама уже поняла, - она запнулась, глядя на кажущееся окаменевшем лицо мужа, - Володя, ты так смотришь на меня, неужели ты не рад?
– Боже, Аня, - севшим голосом прошептал Владимир, привлекая жену к себе, - Когда я вышел из тюрьмы и представлял, как увижу тебя, думал, что большего счастья и быть не может. А оказывается, вот, может… Но почему ты мне сразу не сказала?
– Я просто не успела, ты появился так неожиданно, - Анна вновь расслабилась и положила голову ему на плечо, - Я же готовилась к самому худшему, а когда увидела тебя от счастья лишилась чувств, - баронесса вдруг осеклась, взгляд ее остановился где-то в районе его груди, - Что это? – сдавленным шепотом пробормотала она, дотронувшись пальцами до помятого образка.
– Это… - Владимир слегка нахмурился, сжал ее руку, затем быстро преподнес к своим губам, - Анечка, я прошу тебя, ты только не волнуйся. Это… след от жандармской пули. Во время ареста в меня стреляли. Твоя иконка спасла мне жизнь.
– Господи! – Анна села на постели, в ужасе прижав ладони к вискам, - Тебя могли убить, а ты так об этом спокойно говоришь! – она резко повернулась к мужу, - Умоляю тебя, перестань так рисковать, очень скоро судьбе надоест прощать твои безрассудства и может случится непоправимое.
– Успокойся, успокойся, пожалуйста, - ласково проговорил барон, обнимая жену, - Все уже закончилось. И мои безрассудства остались в прошлом, обещаю тебе. Давай как можно скорее забудем об этой истории, и никогда более не будем вспоминать. Ведь теперь у нас есть совсем другие заботы, гораздо приятнее, - ладонь Владимира осторожно легла ей на живот, - Ты уже знаешь, кто родится – мальчик или девочка?
Анна опустила взгляд, глядя на обручальное кольцо, поблескивающее на руке мужа, покоящейся как раз там, где совсем недавно забилось сердце новой жизни, и не смогла сдержать счастливых слез:
– Знаю, - ответила она, уткнувшись ему в плечо, - У нас родится мальчик. И будет твоей точной копией. Ты ведь хочешь сына?
– Для меня самое главное, что это наш ребенок. А мальчик или девочка… я об этом даже не думал, Но сын, так сын, хотя родись у нас дочка, я бы смог ее баловать даже больше чем ее маму.
– Нет, это мальчик, - твердо заверила его Анна, - Я чувствую.
Владимир улыбнулся жене, бережно опустил ее на подушку:
– Ты, должно быть устала, за последние часы столько всего произошло. Да и время уже позднее, поспи.
– А ты?
– А я буду рядом и стану охранять твой сон.
– И завтра утром, когда я проснусь, ты не исчезнешь? – почти беззвучно вымолвила баронесса.
– Нет, не исчезну. Отныне я всегда буду рядом.
Анна заснула очень быстро, пристроив голову на его руке, а он, не отрываясь смотрел на нее изредка водя рукой по налившейся румянцем щеке и пушистым волосам, разметавшимся на подушке. И лишь однажды барон Корф перевел взор на не зашторенное окно, в котором на несколько секунд появилась только что родившаяся большая яркая звезда.

Форум "Бедная Настя"