Автор: Gata Blanca
Название: "Небывальщина"
Рейтинг: R-13
Жанр: юмор, сказка
Герои: персонажи БН и других сериалов Амедии
Сюжет: о том, что настоящей любви не страшно никакое колдовство  

НЕБЫВАЛЬЩИНА
 
 
Ведьма Сычиха, запершись в своей избушке посреди дремучего леса, варила колдовское зелье. В огромном закопченном котле кипела и бурлила жидкость серо-зеленого цвета. Тараканы из-за печки, мыши из подполья и пауки с потолка с трепетом наблюдали за этим бурлением, гадая, кому из них выпадет сегодня вариться в котле.
– Напрасно трясетесь, – лениво сказал им жирный полосатый кот по кличке Огарок, – сегодня не ваш черед.
И в самом деле, Сычиха развязала туесок, с которым бродила по лесу, зачерпнула из него две пригоршни мухоморов пополам с поганками и бросила в котел. Красные шляпки окрасили зеленоватую жидкость в бурый цвет, а белые пятнышки с них рассыпались по ее поверхности, как горох по ситцу.
– Нынче она лягушек будет варить, – широко зевнул Огарок, выуживая из норки зазевавшегося мышонка и отправляя его в рот.
Ведьма пошарила на дне туеска, и шесть лягушек, дрыгнув лапками, бултыхнулись в котел. За ними последовали крапивные листья, клочок чьих-то волос, истолченные в порошок сушеные муравьи и щепотка сажи, соскобленной с того же котла.
Потом Сычиха достала из сундука толстую книгу в обглоданном мышами переплете, пошуршала пожелтевшими от времени страницами, нашла нужное заклинание и забубнила какую-то тарабарщину, читая слова задом наперед. Любопытные тараканы неосторожно выставили из-за печки свои усы, и Огарок тут же прихлопнул полдюжины их полосатым хвостом и смёл в щель между половицами.
Колдунья между тем покончила с чтением заклинания, захлопнула книгу и спрятала обратно в сундук.
– Это последнее средство, – пробормотала она, помешивая в котле мутную похлебку. – Если и оно не поможет, то не поможет уже ничто.
Отодвинула заслонку печки и выплеснула варево из котла на горящие угли.
Белое облако пара, вырвавшись из трубы, поднялось высоко над крышей избушки, над лесом и опало на деревья, поля и селенья толстым слоем снега. В Двугорский уезд, несмотря на июль, пришла зима.
Двугорцы обрадовались и стали готовиться к встрече Нового года.
 
– Как это чудесно – Новый год посреди лета! – говорил молодой поручик Миша Репнин, поддерживая за талию хрупкую белокурую девушку, взгромоздившуюся на высокий стул, чтобы повесить хрустальную звездочку на верхнюю ветку елки.
Елка, пушистая, стройная, возвышалась посреди гостиной, наполняя дом ароматом свежей хвои, а на полу рядом с ней стояла большая плетеная корзина, из которой Миша доставал разные игрушки – шарики, бантики, ангелочков с прозрачными крылышками – и подавал девушке, а та украшала ими елку.
Но хрустальная звездочка почему-то никак не хотела занимать свое место, как ни старалась приладить ее девушка то на одной, то на другой ветке.
– Осторожнее, Анна! – воскликнул Миша, увидев, что девушка потянулась к самой макушке елки.
Стул покачнулся, девушка на секунду потеряла равновесие… ах! Хрустальная звездочка, выскользнув из пальцев, разбилась об пол на десятки сверкающих брызг, а сама Анна упала на руки Мише. Оба весело рассмеялись.
Тут вдруг отворилась дверь, и на пороге возник хозяин дома – Владимир Корф, молодой человек красивой, но мрачной наружности. Люди говорили, будто был он родным племянником колдуньи Сычихи и, однажды в детстве по ошибке выпив ее отвару, навсегда разучился смеяться. Разгневанный старый барон, отец нынешнего, выгнал родственницу из дому. С тех пор жила она в дремучем лесу и с утра до ночи варила разные травы, пытаясь найти противоядие для любимого племянника, а тот вырос в угрюмого зловредного юношу, который и сам не умел веселиться, и не выносил, когда веселились другие.
Грозно насупив брови, он уставился на осколки звездочки.
– Это была моя любимая игрушка!
– Неправда, – пискнула Анна, выскальзывая из Мишиных объятий – ведь она была благовоспитанной барышней и знала, что нужно соблюдать правила приличия. – У вас, Владимир, никогда не было любимых игрушек, и Новый год вы не любили, и все праздники называли глупыми забавами, и…
– Это была МОЯ игрушка, – пресек Владимир поток обвинений из уст красавицы, – а ты ее разбила. Собери осколки, чтоб ни одного не потерялось, и склей из них звездочку!
– Почему ты обращаешься с Анной, как со своей рабыней?! – возмутился Миша.
– Я и есть рабыня, – всхлипнула девушка. – Я крепостная барона Корфа, но старый хозяин обещал дать мне вольную, а Владимир Иванович сжег бумагу и запретил мне и думать о свободе… – и с этими словами бедняжка наклонилась и покорно стала собирать с пола хрустальные осколки.
Потрясенный Миша застыл с открытым ртом, а Владимир сложил руки на груди, всем своим видом демонстрируя злобное удовлетворение.
Очнувшись, Миша бросился помогать Анне – кем бы она ни была, он видел в ней юную очаровательную особу, в которую готов был влюбиться, но Владимир схватил его за плечо и потащил к двери.
– Анна сама справится, – прошипел он сердито. – А ты, мил друг, не загостился ли у меня?
Вежливый Миша не нашелся, что сказать в ответ на бестактность хозяина, и, понуро сгорбившись, побрел к себе упаковывать вещи. Даже бросить на Аннушку прощальный взгляд ему не удалось: Владимир, со злобной миной на лице, стоял в дверном проеме, заслоняя собой и елку, и Анну.
 
Тихо падал снежок, легкий морозец покусывал за нос и щеки. Печальный Миша, едва понукая коня, медленно ехал вдоль кромки леса, чтобы не сбиться с пути в рано сгустившихся сумерках. Может, отправляться в дорогу на ночь глядя было и не слишком разумно, но поручик из гордости не захотел оставаться в негостеприимном доме до утра.
Внезапно его настиг слабый окрик:
– Миша!
– Анна! – обрадовался он, увидев, кто его догоняет.
Девушка споткнулась и упала в сугроб. Миша в два счета оказался рядом, помог ей подняться, отряхнул от снега и закружил в своих объятиях, радостно крича на весь лес:
– Анна! Я больше никуда вас не отпущу! Вы поедете со мной!
– Нет, нет, Миша, - испугалась девушка. – Я не могу поехать с вами. Я хотела только попрощаться.
– Неужели вы вернетесь к этому бессердечному тирану Владимиру? – ужаснулся Миша.
– Мне жаль его, – вздохнула Анна. – Вы не понимаете, Миша, какое это несчастье – не уметь смеяться!
Вдруг раздался яростный лай собак, из-за сугроба вынырнули два косматых волкодава и повисли на рукавах Миши, оттаскивая его от Анны, а вслед за волкодавами появился верхом на свирепом черном жеребце и их хозяин.
– Вот вы где! – гневно прогремел в ночи голос Корфа. – Хотели провести меня?! Ну, так узнаете теперь, как со мною шутки играть! – с этими словами он наклонился, поймал девушку за воротник пушистой шубки и втащил на своего коня, бросив поперек седла, а попытавшемуся вмешаться Мише крикнул: – Не двигайся, не то мои псы разорвут тебя на клочки! Езжай-ка в Петербург подобру-поздорову, а Анну я спрячу в подмосковном имении, где до нее ни один охотник за чужим добром не доберется!
Щелчок хлыста, и резвый жеребец, взбив задними копытами снежную пыль, исчез в темноте. Лохматые псы, отпустив Мишины рукава, с лаем побежали следом.
– Я не поеду в Петербург! – решил молодой поручик. – Я отыщу тебя, Анна, куда бы ни увез тебя этот самодур, и освобожу, пусть даже ценою собственной жизни!
Он подозвал свистом своего коня, вскарабкался в седло и смело поехал навстречу опасностям по отпечаткам конских копыт и собачьих лап на свежем снегу.
Но предрассветная метель замела эти следы, и утро Миша встретил посреди пустынной снежной равнины, не имея понятия, ни где он находится, ни куда ехать дальше. Тишина, пустота – ни дымка на горизонте, ни стука топора из черного леса. Путник совсем было приуныл, но тут белое безмолвие разрезали скрип полозьев и треньканье балалайки.  Миша устремился на этот звук, и едва не угодил под съезжавшую с пригорка печку. Печка легко скользила на полозьях, что твои сани, в ней весело потрескивали дрова и валил из трубы колечками дымок, а на печке сидел румяный парень в тулупе и валенках и наигрывал на балалайке. На широченных его плечах, как воротник, спал толстый полосатый котище.
– Ты кто же такой будешь? – спросил парня Миша, оправившись от первого изумления.
– Из конюхов мы, – охотно отозвался парень, продолжая тренькать на своей балалайке. – Зовут меня Никита, и еду я свататься к княжне Софье Петровне Долгорукой.
– Если ты конюх, почему ж на печке, не на коне? – полюбопытствовал Миша.
– На печке теплей, барин! – отозвался жених, приваливаясь спиной к горячей трубе.
– А ну как не захочет княжна за конюха идти?
– Захочет! – лениво процедил кот с конюхова плеча и шлепнул его лапкой по уху: – Играй потише, спать мне мешаешь!
– Правду полосатый говорит! – подмигнул Никита обалдевшему Мише, пряча балалайку под мышку. – Потому как – не простой они кот, а колдовской, ведьма Сычиха мне его на время сватовства ссудила, чтоб мне перед княжной не оконфузиться. Надо лишь сказать: «По кошачьему веленью, по моему хотенью!» – и всё так и станется!
– Хвастун! – буркнул кот, перевернулся на другой бок и сердито захрапел.
Миша хотел было попросить у парня волшебного кота, но подумал, что кота тот, пожалуй, ему не даст, а у Сычихи, верно, есть и другие волшебные звери, а если и нет, то она может показать дорогу в подмосковную усадьбу Корфа – ведьма про всё на свете должна ведать!
– Где ж эта Сычиха живет?
– Там! – махнул рукой Никита в сторону леса. – Ну, прощевайте, барин, недосуг мне тут с вами лясы точить, за невестой ехать надобно. По кошачьему веленью, по моему хотенью, катись, печка, прямо к Долгоруким!
Печка лихо сорвалась с места – Миша едва успел в сторону отскочить, чтоб его не раздавило – и исчезла в белом поле, даже санного следа не оставив. Миша пожал плечами и углубился в чащу леса.
– Уж не меня ли ищешь, добрый молодец? – раздался голос с высокой сосны.
Миша запрокинул голову, пытаясь рассмотреть, кто с ним разговаривает.
– Я ищу ведьму Сычиху! – крикнул он.
Большая черная ворона, взмахнув крыльями, спустилась на нижнюю ветку.
– Я и есть Сычиха. Чего тебе надобно?
Миша больше не удивлялся – если снег в июле выпадает и печки по кошачьему велению по полю разъезжают, отчего б и вороне человечьим голосом не говорить? И учтиво осведомился, не поможет ли ему любезная ворона найти подмосковное именье барона Корфа.
– Не стану я тебе помогать! – прокаркала ворона. – А ты и думать про Аннушку забудь, не про тебя она!
– Почему же не про меня? – обиделся Миша. – Разве я арап какой или деревенщина неотесанная?
– Может, ты и хорош, да только есть и получше! – ответила ворона-Сычиха.
– Для своего племянника стараешься? – рассердился Миша, припомнив слухи о родстве своего бывшего приятеля с ведьмой.
– Не твоего ума дело! – ворона подпрыгнула на ветке, стряхнув с нее на Мишу целый сугроб снега. – Возвращайся в свой Петербург, пока цел!
Пернатая колдунья сбила клювом две шишки, дунула на них, и стали они ступой и помелом, а сама ворона превратилась в тощую женщину с черными глазами и короткими рыжими волосами, впрыгнула в ступу, махнула помелом и была такова.
Миша вороньих угроз не испугался, только еще больше преисполнился решимости вырвать полюбившуюся ему девушку из лап жестокого хозяина, хоть бы тому вся нечисть в мире помогала. Кое-как выбрался он из кучи снега, вытащил коня и хотел отправиться дальше, да не тут-то было! Невесть откуда намело новых сугробов – один другого глубже, деревья вдруг грозно ощетинились ветками, в лицо хлестал колючий ветер. Конь заржал и встал на дыбы, и напрасно вонзал всадник шпоры в его бока – конь словно сговорился с лесом и пургой не пускать Мишу к Анне.
«А что, если…» - мелькнула в Мишиной голове мысль.
Он набрал в грудь побольше воздуху и зычно крикнул, пытаясь перекричать вой метели:
– По кошачьему велению, по моему хотению, остановись, вьюга!
И сразу стало тихо. Пурга улеглась, деревья присмирели и расступились, поникнув ветвями. Повеселевший Миша вновь тронулся в путь, но не проехал и нескольких шагов, как из чащи леса прямо под копыта его коню выскочил всклокоченный человек средних лет в стеганом халате и старомодных бакенбардах с истошным воплем:
– Оля! Оленька! Где ты?!
– Вы, сударь, верно, сошли с ума, – проворчал Миша, натягивая поводья, чтобы не затоптать незнакомца. – Разве я похож на Оленьку?
– Моя Оленька, моя любимая женушка, сбежала от меня, – запричитал несчастный. – И в этом виноват я, безумный ревнивец! Она говорила, что любит меня, а я не верил! Трижды осел! Оленька, девочка моя, где же ты?! – горестно возопил он и, выдрав клок волос из своей некогда пышной шевелюры, убежал обратно в лес.
Миша проводил недоуменным взглядом мелькающие среди сосен полы стеганого халата и поехал дальше. Лесная дорога сделалась подозрительно гладкой и в конце концов привела его на небольшую опушку, на которой суетились несколько темных фигур. Одна из фигур отделилась от остальных и побежала в сторону Миши, молитвенно простирая к нему руки. Она оказалась прехорошенькой белокурой барышней с прической, как у дам на портретах эпохи наполеоновского нашествия, и в кокетливой бархатной шубке с талией под мышками. Лицо незнакомки было залито слезами.
– Сударь, умоляю вас, помогите! Может произойти страшное несчастье! – рыдала она. – Нельзя допустить, чтобы два великих человека…
– Мадам Монго, осторожней! – не очень вежливо перебил ее молодой человек с заячьей губой. – Осторожней с государственными тайнами!
– Какие уж тут тайны! – досадливо крякнул хромой бледный господин в длинном, как уши спаниеля, парике, припрыгивая и хлопая себя по бокам, чтобы согреться. – О, эта terrible русская зима!
Два других человека: один – коротышка, похожий на итальянца, другой – высокий красивый блондин с царственной осанкой, деловито изучали дуэльные пистолеты на середине полянки, где прямо в сугроб была воткнута сабля, знаменующая, как догадался искушенный в подобных делах Миша, барьер.
– Ваши императорские величества! – обратился к ним хромой. – Холодно… Может, разъедетесь с миром по своим столицам?
– Оставьте, Талейран! – презрительно хмыкнул зайцегубый. – Вы всегда были никудышным политиком.
– А вы, мсье Черкасов – никудышный шпион! – не остался в долгу хромой, кутаясь в свой парик. – Умница д’Арни столько раз оставлял вас в дураках, что пальцев на руках и ногах не хватит сосчитать.
– Господа, сделайте же что-нибудь! – ломала руки та, которую называли мадам Монго.
– Надо вернуть эту новоявленную Елену Троянскую ее недотепе-мужу, – проворчал Талейран, – пока из-за нее все государи в Европе не перессорились!
– Князь Монго-Столыпин будет счастлив, – мрачно изрек Черкасов. – Он ведь так любит свою Оленьку!
– Так вы та самая Оленька, – обрадовался Миша, – которую по всему лесу разыскивает муж?
– Нет! – взвизгнула Оленька, тряхнув букольками в стиле ампир. – Я не хочу к этому несносному ревнивцу! Я хочу спокойной и тихой жизни! В деревне, в глухомани! Ну почему, почему, почему мне никто не верит?!
И в истерике упала на снег, колотя по нему кулачками. Дуэлянты бросили свои пистолеты, а Черкасов – препираться с Талейраном и побежали ее успокаивать. Оленька щедро отвесила всем троим по пощечине, а зайцегубому еще и лоб расцарапала, приговаривая:
– Все мужчины негодяи! И ты, Петя, и вы, Александр, и вы, Бонапарт! Подите сейчас же и скажите моему мужу, что я ему ни с кем из вас не изменяла!
– Куда я попал? – недоуменно почесал затылок Миша.
– А почему это вы, сударь, всё вынюхиваете да выспрашиваете? – с подозрением воззрился на него Черкасов. – А! Я тебя узнал! Ты – мерзавец д’Арни! Переоделся! Так твой маскарад тебя не спасет, я с тобой за всё поквитаюсь!
У Миши не было ни малейшего желания отвечать за грехи неведомого д’Арни, и драться из-за легкомысленной Оленьки с двумя императорами, в то время как где-то его помощи ждала бедная Аннушка, он не мог, а потому дал коню шенкелей и понесся прочь от венценосных дуэлянтов, сварливых секундантов и яблока их раздора.
Снова опустилась ночь. Луна сияла на фиолетовом бархате небес, освещая путнику дорогу, звезды озорно подмигивали с высоты, и весело похрустывал снежок под копытами коня. Миша даже забыл, что двое суток не спал, не отдыхал – не до отдыха тут, когда сами ночные светила указывают ему путь к ненаглядной Аннушке!
Но луна вдруг странно подпрыгнула и куда-то исчезла – как в яму провалилась. Миша тотчас догадался, чьи это проделки, и погрозил вверх кулаком:
– Верни луну, гадкая колдунья!
– Ишь, чего захотел! – фыркнула сверху Сычиха, помелом сметая с неба звезды себе в карман. – Может, тебе еще и фонарей вдоль дороги наставить, как на Невском проспекте?
– Я и без фонарей Анну найду! – крикнул Миша. – Стоит мне сказать волшебные слова «по кошачьему веленью»…
Противная колдунья расхохоталась квакающим смехом:
– Талдычь, талдычь свое заклинание! Я дурака Огарка лишила волшебной силы, чтоб неповадно было всякому встречному-поперечному помогать!
– Я не виноват! – обиженно мяукнул полосатый кот из Сычихиного рукава. – Тот валенок деревенский проболтался…
– И ты не болтай! – затолкнула его обратно в рукав Сычиха. – Будешь в подполе мышей ловить, пока Аннушка моего племянника не излечит от жестокости.
– Твоего племянника только могила излечит! – негодовал внизу Миша.
– Я в книге судеб прочитала, что когда в июле выпадет снег, Анна вернет моему племяннику Владимиру способность радоваться, и ты тут – третий лишний! – огрызнулась ведьма, сорвала с неба последнюю звездочку и улетела в своей ступе, оставив Мишу в кромешной темноте.
Долго блуждал бедняга по черным зарослям, пока не выехал, наконец, из лесу на приветливый огонек затерявшейся в снегах маленькой усадьбы.
Хозяева, несмотря на поздний час, еще не спали и радушно встретили измученного путника. Коню дали овса, а Мишу усадили к огромному самовару и стали поить чаем с земляничным вареньем.
– Земляники-то мы с Петрушей набрали, а малины не успели, – сокрушалась хозяйка – немолодая, но все еще красивая женщина по имени Марфа, и муж ее Петруша кивал лысой головой в такт словам супруги. – Самое время малине поспеть, а тут напасть такая – снег!
– Зимой на глухарей хорошая охота, – открыл было рот Петр, но Марфа его перебила:
– А чай с чем прикажешь пить – с глухариными гузками?
Петр съежился и замолчал, а Миша, отогревшись у самовара, стал рассказывать хозяевам, какими ветрами занесло его в эту глухомань. Марфа вздыхала и смахивала слезу платочком над злоключениями позднего гостя, а Петр ворчал себе под нос, что не напрасно когда-то не захотел отдать свою дочку Лизу за «этого жуткого Корфа» – иначе ей бы пришлось вместо Анны осколки с пола собирать.
– А далеко ль отсюда до Москвы? – спросил Миша.
– Да верст восемьсот будет, – ответил хозяин.
– Как – восемьсот?! – ахнул Миша, по подсчетам которого выходило, что никак не больше двухсот. «Куда занесла меня проклятая ведьма!» - подумал он и заявил хозяевам, что должен немедленно отправляться в дорогу.
– И думать забудьте! – не пустила его Марфа. – Ночью добрые люди спят, одни разбойники шалят, – и бросила укоризненный взгляд на мужа, а тот, виновато крякнув, пояснил:
– Старшая дочка моя, Лизавета Петровна, опозорила нашу фамилию – сбежала из дому от мужа, от хорошего человека – предводителя уездного дворянства, сколотила в лесу шайку и грабит честной народ, прозвали ее Лизка-атаманша… жена моя первая от того рассудком тронулась и чуть меня не убила, да вот Марфа меня выходила, с тех пор и живем мы здесь, от стыда глаз нигде не кажем…
Миша храбро заявил, что никаких атаманш не боится, однако же, сморенный усталостью, согласился принять приглашение добрых хозяев переночевать в их доме.
Поутру Марфа с Петром проводили гостя, подарив ему енотовую шубу и дав в дорогу узелок с пирожками, и долго махали руками ему вслед, стоя в обнимку на крыльце.
Радуясь, что не одними злобными ведьмами населен белый свет, есть на земле и добрые люди, Миша ехал по лесной дороге и жевал пирожки, как вдруг из-за сосен с гиканьем выскочили полдюжины лихих молодцов, сдернули его с коня, сунули головой в мешок и куда-то поволокли. Ударившись лбом о какой-то пенек, Миша потерял сознание, а когда пришел в себя, то обнаружил, что сидит, привязанный к табурету, посреди большой комнаты с ободранными стенами и голым полом, в окна без стекол задувает холодный ветер, в полуразрушенном камине дымят сырые дрова, а возле камина в кресле с березовой чуркой вместо четвертой ножки восседает девица в меховых сапожках и курточке и, поигрывая пистолетом, с любопытством рассматривает пленника.
За спинкой кресла, как два пажа, стояли разбойничьего вида мужики, с кривыми ножами и пистолетами за поясом.
– Что с ним делать будем? – спросила Лизка-атаманша. – При нем и добра-то одна шуба, да и та молью траченная.
– У вас, Лизавета Петровна, не глаз – алмаз! – угодливо пропел разбойник слева – молодой, смазливый.
– Дрянь шубейка, Павлуша, – согласился тот, что справа – чернявый, с широкой улыбкой. – Вот когда отыщу я уваровское золотишко, заведу большой модный дом, назову его «Зималетто»…
– Ни зимой, ни летом тебе, Платон, нашего золота не получить! – взвизгнул Павлуша. – Золото наш дед Григорий Уваров спрятал, нам оно и принадлежит, клянусь ипподромом, который на это золото построю!
– А ну, тихо! – перебила их атаманша. – Если золото найдется, девять десятых мои будут, или забыли про наши правила? – и помахала перед носами Павла и Платона дулом пистолета.
Миша поежился.
– Холодно? – сощурилась Лизка. – Или боишься, что тебя разрежут на десять кусочков, и девять мне отдадут?
Разбойники загоготали.
– Не бойся, – успокоила пленника атаманша. – Не будут тебя на куски резать, я тебя целиком себе возьму. Скучно мне с ними, – кивнула она на подручных, – один всё про лошадей, другой – про модный дом, а ты по виду человек образованный, будешь мне сказки рассказывать. Ну, а если не угодишь – не взыщи, красавчик, бросим тебя в камин вместо дровишек, эти-то, видишь – сырые, дымят.
– Так и я не пень трухлявый, – дерзко ответил Миша, решив, что ему терять нечего.
– Смелый, – одобрительно улыбнулась атаманша, подошла к Мише и ласково погладила его по щеке рукояткой пистолета. – И за словом в карман не лезешь. Пожалуй, я с тобой не заскучаю! – и приказала разбойникам: – Оставьте нас, я сказки буду слушать!
– Развяжи меня! – попросил Миша, когда разбойники ушли.
– Зачем? – удивилась Лизка. – Ты же языком будешь рассказывать, не руками. Только предупреждаю сразу: про гусей-лебедей и царевну-несмеяну я уже слышала!
– А про барона-несмеяна слышала? – спросил Миша.
И поведал ей всю свою историю от начала и до конца – от разбитой хрустальной звездочки и козней Сычихи до дуэли Александра с Наполеоном и нападения разбойников. Атаманша так заслушалась, что и не заметила, как веревки на Мише развязала.
– Знаю я Владимира, – взгрустнула она. – Папенька меня за него замуж не пустил, а отдал за мерзкого старика Забалуева, который всем врал, что он богат, а на самом деле жил в этих развалинах, – обвела она руками комнату. Несколько бедных мужичков, им обездоленных, помогли мне старого обманщика отсюда прогнать, а хозяйство-то поднимать на что-то надо, пришлось нам промышлять на большой дороге. Только богатые в эту глушь не заворачивают, а бедных грабить рука не поднимается, вот и перебиваемся с хлеба на квас.
– А как же ножи, пистолеты? – занедоумевал Миша.
– Ножи тупые, пистолеты не заряжены… и разбойница я не настоящая, – заплакала Лизка-атаманша.
– Бросала бы ты это воровское дело, да вышла б замуж за доброго человека, – посоветовал ей Миша.
Лизка еще пуще слезами залилась.
– Какой же добрый человек на мне женится?
– Добрый – женится, – уверенно сказал Миша, достал из кармана платок и стал разбойнице слезы вытирать, и тут заметил вдруг, что глаза у нее голубые как незабудки, и щечки бархатные, и косы золотые, и такой она ему красавицей показалась, что взял он и поцеловал ее в губы.
– Ты эти шалости брось! – стукнула его атаманша кулаком в ухо. – Разбойник какой! Я вольностей никому не позволяю! Езжай за своей Аннушкой, а в моем лесу больше не показывайся, не то разденем до нитки и сбросим в подвал крысам на ужин. Эй, ребята! – крикнула она.
Платон и Павел тут как тут, оба с подбитыми глазами – наверно, и за дверью продолжали уваровское золото делить.
– Отдайте этому красавчику шубу и коня и гоните отсюда взашей! – приказала Лизка-атаманша, а сама отвернулась к разбитому окну и заплакала.
Пленника завернули в шубу, посадили на коня и вытолкали за ворота, от которых остались два каменных столбика. Миша и опомниться не успел, как оказался снова на лесной дороге, только не знал он теперь, чего ему больше хочется – ехать Аннушку спасать или вернуться назад к голубоглазой разбойнице. Обругав себя за малодушные сомнения, пришпорил он коня и поскакал в сторону Москвы – Аннушка его ждет, Аннушке он нужен, а разбойница чуть в камине его не стопила, да к тому она еще и замужем за предводителем уездного дворянства, да и ухо после ее кулака болело.
Долго ли, коротко ли ехал Миша, уж и настоящая зима легла – не в одном Двугорском уезде, а по всей земле.
В далекой подмосковной усадьбе мужики срубили в лесу пушистую елочку и принесли в барский дом. Анна смотрела на елочку и улыбалась задумчиво: если загадать под Рождество какое желание, то непременно оно сбудется. Только вот что загадать? И морщила красавица белый лобик, перебирая на столе хрустальные осколки.
Мрачный Владимир с рюмкой бренди в одной руке и погасшей трубкой в другой изучал затейливые узоры на стекле, выписанные волшебником-морозом.
– А вот дуну я, и не будет вас! – барон отхлебнул бренди и подышал на стекло, и растаяли морозные узоры.
– Вольно ж вам, Владимир, красоту губить! – вздохнула Анна.
Тот, насупившись, покосился на нее.
– А ты долго еще будешь колдовать над этими осколками? Полгода не можешь звездочку из них собрать.
– Я уже не звездочку собираю, – тихо прошептала Анна.
– А что? – удивленно приподнял бровь Владимир.
– Вы же сами обещали, что дадите мне вольную, если я из осколков звездочки сложу слово «вольная»…
– И что – ты сложила это слово? – насторожился Владимир, приготовившись отказаться от собственного обещания – уж такой дурной был у него нрав.
– Нет… – всхлипнула Анна. – Как только я эти осколочки ни складывала – и справа налево, и слева направо, не выходит слово «вольная»… а выходит – «свадьба»… – и хрустальные слезинки закапали на осколки хрустальной звездочки.
Владимир растерянно затянулся из погасшей трубки.
– Если б ты сложила слово «вольная», мне пришлось бы дать тебе вольную, а ты сложила слово «свадьба» – теперь, значит, я должен на тебе жениться?
И вдруг неожиданно для Анны и еще больше для самого себя он начал смеяться и смеялся так долго и громко, что от этого смеха слезы потекли по его щекам и снова расцвели на окне морозные узоры. А потом с губ Владимира вместе со смехом сорвался холодный голубой шарик, пронесся по комнате ветерком и вылетел в каминную трубу. И хоть от холодного ветерка огонь в камине погас, в комнате стало жарко, и по тому, каким новым теплым взглядом посмотрел на нее Владимир и как ласково ей улыбнулся, Анна поняла, что это злоба улетела из его сердца и никогда больше туда не вернется.
Сычиха, сидя на крыше дома, поймала голубой шарик и забросила его далеко-далеко за темный лес, а мимо того леса ехал жадный и злобный помещик Забалуев с двумя приставами – отнимать поместье у барона Корфа по поддельному векселю. Увидел он этот голубой шарик, схватил и съел, приняв за пломбир, да и лопнул от избытка злости. А испуганные приставы разбежались кто куда.
Колдунья весело рассмеялась, погладила своего кота за ушком и вместе с ним спустилась по каминной трубе в комнату, посреди которой, держась за руки и влюбленно глядя друг на друга, стояли Анна и Владимир. Сычиха дунула на лежавшие на столе осколки хрустальной звездочки, и превратились они в золотые обручальные кольца, а полосатый кот Огарок схватил их в зубы и запрыгнул на плечо Владимиру.
– Да это же мой Лучик! – радостно воскликнула Анна.
– Так скажите этой ведьме, чтоб перестала называть меня Огарком, – проворчал кот, ставший опять маленьким пушистым котенком.
Счастливые влюбленные обменялись кольцами и стали тискать и целовать котенка, говоря, что теперь он будет жить с ними, и добрую тетушку Сычиху они тоже позвали жить в их доме – хватит ей коротать одинокие дни в заброшенной лесной избушке.
Тут отворилась дверь, и в комнату ввалился Миша, в снегу с ног до головы.
– Вижу, Аннушке больше не нужна моя помощь, – улыбнулся он.
– Я возвращаюсь в мир людей, – заявила Сычиха, – но сегодня последний вечер побуду колдуньей и выполню по одному вашему желанию.
– Я хочу, чтобы Анна всегда любила меня, – сказал Владимир.
– А я хочу, чтобы Владимир всегда любил меня, – сказала Анна.
– А я хочу всегда оставаться маленьким котенком, – пискнул Лучик-Огарок, – чтобы все меня любили и ласкали и не заставляли ловить мышей.
– Будь по-вашему, – кивнула Сычиха и повернулась к Мише. – А чего хочешь ты? Своей смелостью ты заслужил особой награды.
– Я хочу, чтобы разбойница Лиза меня полюбила! – выпалил Миша, не раздумывая.
– Она и так тебя любит, – ухмыльнулась Сычиха. – Поэтому ты можешь загадать еще одно желание.
– Тогда освободи ее от старого противного мужа, – попросил Миша.
– И это твое желание давно исполнено.
– Тогда мне больше нечего желать! – просиял Миша. – Остального я добьюсь сам, – и направился к двери.
– Подожди! – окликнул его Владимир. – Останься с нами отпраздновать Рождество!
Миша поблагодарил друзей, но сказал, что не может с ними остаться – сердце его рвалось назад, к голубоглазой разбойнице.
Обратный путь был легким, не вырастало на нем ни корявых пней, ни глубоких оврагов, и версты весело летели из-под копыт коня, как мелодия вальса из-под пальцев пианиста.
Вот уж и Двугорский уезд, и знакомый лес, и заснеженное поле… и знакомая печка катится между сугробами, только сидит на ней подле конюха Никиты не толстый полосатый кот, а румяная красавица в сарафане и кокошнике, в которой Миша не без удивления признал бледную Оленьку, хоть и не было на ней буклей и салопа с талией под мышками.
– Везу домой хозяйку, барин, – широко улыбнулся Никита. – К Долгоруким-то я тогда опоздал – увез Софью Петровну какой-то хлыщ Платон Амелин… Потом приключилась вьюга, заплутал я и оказался на полянке в лесу, а там какие-то господа барышню обижают. Расшвырял я этих господ-то в разные стороны, а барышня полюбилась мне, и позвал я ее за меня замуж.
– А я с радостью согласилась! – нежно пропела Оленька, кладя головку мужу на плечо. – Сыграй мне на балалайке, Никитушка! Уж больно хорошо ты поешь – так бы всю жизнь тебя и слушала!
«Понятно теперь, как Наполеона забросило на остров Святой Елены, и почему царь Александр таинственно исчез, и никто до сих пор не знает, то ли он умер, то ли постригся в монахи», – подумал Миша, посмотрев на конюховы кулачищи, а вслух пожелал Никите с Оленькой счастья и поехал дальше своей дорогой, которая привела его вскорости к заброшенной усадьбе.
Думал он принести голубоглазой разбойнице радостную весть, что не надо ей больше прятаться от старого противного мужа в доме-развалюхе без окон, глядь – а усадьба обнесена новой оградой, и ворота ажурные, чугунные, и расчищенная дорожка ведет к дому – нарядному, с белыми колоннами и со стеклами во всех окнах, даже в мезонине.
«Что за чудеса? – думал Миша, поднимаясь по ступенькам крыльца. – Не иначе, добрая колдунья чудит!»
Дверь перед ним распахнул швейцар в новехонькой ливрее. Дальше – больше: паркетные полы сияют, хрустальные люстры всеми цветами радуги переливаются, а посреди богато убранной гостиной за столом с самоваром сидит довольный и веселый Петр Михалыч в окружении двух нарядных и веселых дам, а Лизка-разбойница в красивом платье и с красивой прической разливает чай.
– Добро пожаловать, Мишенька, – улыбнулась она ему приветливо. – Давно тебя поджидаем! – и подвинула ему чашку и блюдце с вареньем. – Папеньку моего и Марфу ты уже знаешь, а это, – представила она Мишу второй даме, – моя маменька. Папенька с нею помирился, и чтобы никому не было обидно, жить он теперь будет месяц с маменькой, а месяц – с Марфой.
– А ты с кем будешь жить? – спросил Миша Лизку-разбойницу. Только какая ж она теперь была разбойница – в розовом платье с золотыми кружевами и с пышным бантом в волосах? И эта нарядная красавица застенчиво улыбнулась Мише и сказала:
– С тобой, если ты на мне женишься.
– Конечно, женюсь! – обрадовался Миша. – Я и приехал-то затем, чтобы тебе это предложить, да боялся, что ты мне откажешь.
– Как же я могу тебе отказать, когда я тебя с первого взгляда полюбила? – и она поцеловала Мишу, и все за столом счастливо заулыбались, и невесть откуда появился большой рождественский пирог, и Миша на правах хозяина разрезал его, а из пирога вылетел белый голубок, взвился высоко и запел чудесную песенку, и в далеком подмосковном поместье Анна с Владимиром тоже слышали эту песенку, и все хлопали в ладоши и поздравляли друг друга, и не было праздника радостней этого.