Название: "Иезуит"
Жанр: мелодрама, классика
Герои: Владимир, Анна
В дверь тихо постучали.
Я отвернулся от окна, вынул изо рта погасшую трубку (погруженный в
размышления, я не заметил, когда она перестала дымить) и ответил:
– Войдите!
Думал ли я, что сама судьба явилась ко мне тем пасмурным осенним
утром – с голубой лентой в пышной русой косе, в простом домашнем
платье из светлого шелка? Конечно же, нет! На столе лежало письмо от
Катрин, которое я намеревался прочесть, покончив с важными делами,
дабы ничто не мешало мне насладиться игривым слогом пылкой моей
аманты и помечтать о скорой с ней встрече.
– Вы звали меня, Владимир Иванович?
– Да, мне нужно с тобой поговорить. Сядь, – я предложил вошедшей
стул, она примостилась на самом краешке.
Мой отец, барон Иван Иванович Корф, скончался, оставив мне в
наследство ворох просроченных векселей, обветшалое родовое гнездо и
ее, Анну. Хрупкая белокурая девушка, читавшая в подлиннике Шекспира
и Гете и непринужденно извлекавшая из рояльных клавиш самые сложные
пассажи Бетховена, стала моей собственностью между столовым сервизом
севрского фарфора, двумя сотнями десятин леса и сворой борзых. Много
лет назад взяв на воспитание осиротевшую малютку из деревни, холя и
лелея ее, как родную дочь, отец за все это время почему-то ни разу
не подумал о том, чтобы дать ей свободу.
Каждое лето, когда я приезжал из корпуса на каникулы, он с гордостью
рассказывал мне о новых успехах воспитанницы, которая под его
покровительством прилежно занималась музыкой, иностранными языками и
рисованием, – всем тем, что составляло досуг барышень, желавших
прослыть образованными.
Она была, кажется, хорошенькой, но не припомню, чтобы когда-нибудь
это волновало мое воображение. В детстве я верховодил компанией
дворовых мальчишек, и в одну из наших пиратских вылазок в сад к
соседям, князьям Долгоруким, мы взяли с собой Анну. Она больше
мешала нам, чем помогала, пугалась и плакала, а на обратном пути
умудрилась свалиться в какой-то овраг и повредить ногу. Я получил от
отца нахлобучку и больше не делал попыток подружиться с названой
сестрой, хотя и вражды к ней не испытывал. Мне она представлялась,
несмотря на ее успехи в музыке и живописи, никчемным существом,
достойным только жалости.
Повзрослев, я изменил разбойничьим привычкам. Теперь мне нравилось
лакомиться сливами и грушами, не добывая их тайком, перебравшись
через чужую ограду, а принимая из ручек очаровательных юных особ,
чьи улыбки приятно кружили мою голову и подогревали тщеславие.
Однако пуще амурных побед меня влекла военная слава. Без особых
сожалений покинув уездных прелестниц, я отправился на Кавказ, отец
же тем временем открыл в Анне новый талант – сценический, и принялся
пестовать его с небывалым воодушевлением.
Спустя два года я вернулся под родительский кров с георгиевским
крестом и в чине ротмистра. Возвращение мое совпало с очередной
премьерой в крепостном театре – «Ромео и Джульеттой», но я знал, что
в тот вечер отец гордился мною не меньше, чем воспитанницей,
сорвавшей бурные аплодисменты наших соседей-помещиков.
После Кавказа меня оставили служить в столице, и я мог чаще видеться
с отцом. В каждую новую нашу встречу я замечал с болью, как он
слабеет, сдаваясь тяжелому сердечному недугу. Вскоре отца не стало.
Оплакав его, я приступил к разбору дел, которые оказались, к
счастью, не в столь унылом состоянии, как пытался меня уверить
пройдоха-управляющий, и при должном радении всего через пару лет я
мог освободить именье от бремени долгов. Мог. Но хотел ли?
Сказать «прости» военным парадам, блеску оружия и веселым офицерским
попойкам, дни напролет проводить за хозяйственными расчетами, а в
седло садиться только для того, чтобы объехать поля или нанести
визит соседу? Стоило моему воображению нарисовать сию безрадостную
картину, как все внутри меня взбунтовалось, и я почти уже решился
продать поместье, но в последний момент вспомнил об Анне.
Я не знал, что с нею делать. Будь она моей сестрой, я бы увез ее в
столицу и стал заботиться о ней, как подобает брату, но теперь мне
следовало считаться с обстоятельствами, о щекотливости которых сам
бы я, может, и забыл, однако отлично помнили любезные наши соседи и
доброжелатели. Юной барышне, какому бы сословию она ни принадлежала,
невозможно было без ущерба для репутации проживать под одною крышей
с холостым молодым человеком.
Выдать ее замуж? За кого? Получившая утонченное воспитание, она не
нашла бы счастья в союзе с человеком грубым и малообразованным, а
дворянин не захотел бы взять в жены девушку неблагородного
происхождения. Отпустить ее на сцену? Я слишком хорошо знал
театральные нравы, чтобы желать такой доли для названой сестры.
Предложить ее в компаньонки какой-нибудь почтенной петербургской
даме?
Постепенно я начинал склоняться к последнему, но потом подумал, что
прежде чем принимать какое-то решение, я должен поинтересоваться
мнением самой Анны, и отправил за нею лакея. Она явилась тотчас, и
теперь сидела напротив меня, бледная, потупив глаза и нервно теребя
пальчиками кружевную оборку на юбке.
Первым делом я сообщил ей, что подписал вольную грамоту, и после
выполнения мелких формальностей с ее крепостным положением будет
покончено.
Анна тихо поблагодарила, по-прежнему с опущенной головой.
Я не ждал, что она кинется целовать мне руки, но эта ее
сдержанность, сродни равнодушию, немного меня обидела, и потому я
продолжил разговор более сухим, чем начинал его, тоном:
– Отец говорил, что ты мечтаешь стать актрисой?
– Да, – ответила она, помолчав.
– И ты не представляешь твою жизнь вне сцены? – спросил я,
размышляя, как деликатнее поведать ей об опасностях, которые
поджидают юную жрицу Мельпомены по другую сторону кулис.
Снова долгая пауза и – чуть слышно:
– Да…
– Если ты твердо решила посвятить себя театру, я готов тебе помочь
сделать первые шаги на этом поприще, – без особого удовольствия
произнес я. – Дядя моего приятеля Репнина служит директором
императорских театров. Да ты знакома с ним – князь Сергей Степанович
Оболенский, он был на премьере «Ромео и Джульетты» и остался,
кажется, в восторге от твоей игры.
– Спасибо, вы очень добры…
– Будь я действительно добр, я бы запретил тебе и думать о сцене! –
вырвалось у меня.
– Дядюшка не мог желать мне дурного… – робко промолвила Анна.
– Боюсь, что отец имел излишне романтические представления о том
мире, к вступлению в который тебя готовил. Прости, – добавил я
мягче, видя, что моя резкость ее пугает. – Я не собираюсь тебя ни
отговаривать, ни принуждать к чему-либо, но хочу, насколько это в
моих силах, оградить от неприятных сюрпризов в будущем. Кто
предупрежден, тот вооружен, – попытался я пошутить, но она не
улыбнулась, лишь еще ниже поникла головой.
Я сел напротив и взял ее безвольные руки в свои.
– Пойми, Аня, жизнь актрисы – это не только цветы и овации, и
столичный театр – это не домашние подмостки. Это очень жестокий мир,
способный раздавить бедную девушку, не имеющую защитника. Наверное,
мой отец собирался покровительствовать тебе и на большой сцене, я
тоже тебя не оставлю, но мое покровительство… – я замялся,
подыскивая слова, и в конце концов махнул рукой на экивоки. – Мое
покровительство может обернуться непоправимым вредом для твоей
репутации.
Анна, густо покраснев, отняла у меня руки, а я представил себе злую
и насмешливую улыбку Катрин. Она, конечно же, не поверит в
бескорыстность моей заботы о начинающей актрисе, будет дуться
несколько дней, тая причины своего дурного настроения, как бывало
уже не раз, а потом устроит одну из великолепных истерик, что так
пикантно освежают чувства любовников, успевших слегка надоесть друг
другу.
Однако я хотел быть уверен, что не лишаю названую сестру
единственной отрады.
– Ты можешь подумать, что я против твоего поступления на сцену, что
я боюсь лишних хлопот – отнюдь; мне бы удалось, наверное, найти
способ помочь тебе через третьих лиц, к счастью, свет состоит не из
одних злобных клеветников… но скажи мне, Аня: театр – это мечта твоя
или моего отца?
– Я всем обязана дядюшке…
Ее голос звучал как-то обреченно, и во мне шевельнулось неясное
чувство, весьма похожее на то, которое я испытывал к Анне в детстве,
полагая ее существом слабым и никчемным. С той поры, похоже, ничего
не изменилось. Она по-прежнему всего боится и не умеет за себя
постоять. И ей не выжить в мире, полном зависти, интриг, низменных
страстей. Отдать ее в театр – все равно что бросить овечку на алтарь
кровожадному чудовищу.
– Ты говоришь со мною, будто я – это мой отец. Я прекрасно знаю, что
ты признательна ему не только на словах, не нужно меня в этом
уверять. Но неужели ты думаешь, что оскорбишь его память, если
откажешься следовать по пути, который он для тебя выбрал?
– Что же мне делать? – едва выговорила она.
Я встал и принялся мерить шагами комнату.
– Разве тебе плохо в этом доме?
– Благодарю, я всем довольна.
– Тогда – оставайся. Я скоро уеду в Петербург, ты будешь здесь
полноправной хозяйкой. Управляющего я сменю, и слугам накажу
слушаться тебя во всем.
– Хорошо… я останусь…
– Останешься, потому что я тебя об этом прошу?
Здравый рассудок подсказывал мне оставить бедняжку в покое, дать ей
свыкнуться с новым положением и не терзать ее вопросами, на которые
она пока не в состоянии дать ответ, но мною овладел непонятный
азарт, мне захотелось пробудить в этом робком забитом создании
чувство собственного достоинства, желание сопротивляться – ведь не
совсем же были они подавлены отцовским воспитанием!
– Ты больше не крепостная и не должна слепо подчиняться ничьей воле.
Я прошу тебя остаться, потому что мне кажется, так будет лучше для
тебя. Но докажи мне, что твое призвание – не пяльцы, а сцена, и я
тебя отпущу.
Ее губы задрожали, словно она собиралась заплакать, однако слез не
последовало.
– Может быть, ты боишься, что я не отдам тебе вольную, если ты
пойдешь мне наперекор? – продолжал я притворно-ласковым тоном, сам
дивясь собственному иезуитству. – Почему ты не хочешь быть
откровенной? Посмотри на меня! – грозно возвысил я голос.
Она, вздрогнув, подчинилась. Я увидел, наконец, ее глаза и обомлел.
Мне приходилось слышать, что такое случается не только на страницах
сентиментальных романов – по крайней мере, некоторые из моих
приятелей клялись, что именно так у них и было; я со скептической
ухмылкой внимал этим рассказам, полагая их сильно приукрашенными
романтической чушью. Что греха таить, я избалован был вниманием
легкомысленных красавиц и оттого неизбежно циничен. Пожимая в вихре
бала какую-нибудь нежную ручку, я гадал лишь о том, когда допущен
буду ее хозяйкой в сад заветных наслаждений, и редко ошибался в
своих расчетах больше чем на один-два дня. Последнее мое увлечение,
Катрин, избавила меня и от этих хлопот, прислав однажды записку:
«Все говорят, господин барон, что вы большой проказник. Желаю
удостовериться в сем нынче вечером».
Я не верил, что это может случиться со мной, но оно случилось.
Вселенная вдруг взорвалась, рассыпавшись на мельчайшие осколки,
неумолимый вихрь закружил, завертел меня, увлекая в пасть черной
бездны, казалось, еще миг – и тьма восторжествует, но потом из
хаоса, из кромешного мрака вспыхнули мне эти глаза, осколки
вселенной собрались в них и засияли, как звезды фантастической
мозаики, и в их ослепительно-ярком свете я все понял раз и навсегда.
Не знаю, что Анна прочитала в моем взгляде. Сильно побледнев, она
отпрянула от меня, но я схватил ее за руку.
– Не уходи, – взмолился я, – пожалуйста, не уходи!
Она снова покорилась, но на лице у нее был написан такой панический
ужас, что я невольно разжал пальцы, сжимавшие ее запястье.
– Ведь ты не уедешь, ты останешься здесь?
– Д-да, – сдавленно прошептала она.
Я осторожно, едва касаясь, провел ладонью по ее волосам, которые от
страха, казалось, тоже похолодели.
– Почему ты меня боишься? Разве я чем-нибудь обидел тебя?
– Нет…
– Что мне сделать, чтобы ты перестала меня бояться?
Я погладил пальцами пушистый завиток волос у нее на виске, она не
уклонилась от моей ласки, но в глазах ее по-прежнему плескался ужас.
Признаюсь, я избрал не самый лучший способ попытаться развеять ее
страхи – в тот день я все делал неправильно, будто какой-то бес меня
подталкивал к фатальным поступкам, – я наклонился и поцеловал ее.
Поцеловал, как не целовал ни одну женщину на свете – трепетно, с
благоговением, и хоть это был не совсем братский поцелуй, в голове
моей тогда не промелькнуло ни одной плотской мысли.
Губы Анны были холодны и неподвижны, словно у мраморной статуи. Я
отстранился, намереваясь просить у нее прощения за свою
несдержанность, но замер, потрясенный выражением ее глаз. Слезы
обиды, отвращение… и немая покорность судьбе.
– Мой поцелуй был тебе противен? – спросил я, с трудом проглотив
комок в горле. – Почему же ты не оттолкнула меня, почему терпела?
Я мог бы не задавать этот вопрос. Страх владел всем ее существом,
страхом напоен был самый воздух вокруг, сгустившийся до такой
степени, что у меня заболело в груди.
Чистая белая лилия, чей стебель подтачиваем изнутри отвратительной
гнилью.
Отец, отец! Что же ты наделал?! Зачем взлелеял в прекраснейшей из
женщин рабскую душу?
– Вижу, что поспешил дать тебе вольную. Для птички, всю жизнь
проведшей в неволе, воздух свободы может оказаться смертелен, – я с
треском разорвал гербовую бумагу, которую подписал прошлым утром.
Она слабо ахнула и схватилась за спинку стула, чтобы не упасть. И…
снова ничего не сказала.
Как далеко может завести ее страх?
– Мой отец был слишком расточителен, осыпая тебя благодеяниями и
ничего не требуя взамен. От любой вещи должен быть толк, даже если
это просто красивая игрушка.
Я искоса взглянул на нее. Бедняжка была на грани обморока. Зачем я
продолжал мучить ее? Зачем продолжал мучить себя?
– В столичный театр ты, разумеется, не пойдешь. Будешь играть здесь,
как играла при моем отце, только я пересмотрю твой репертуар.
Нынешний чересчур целомудрен. Возможно, я прикажу тебе по вечерам
развлекать меня и моих друзей восточными танцами. Ты слышишь меня?
– Да… – раздался тихий полустон-полувсхлип.
– Ты должна называть меня барином.
– Да, барин…
Я подошел к ней сзади и по-хозяйски положил руки на плечи,
съежившиеся от моего грубого прикосновения.
– Умница! Я не обижу тебя, если ты и впредь будешь такой же
послушной. А теперь поцелуй своего доброго барина и ступай к себе.
Вечером я тебя позову.
Все в том же полуобморочном состоянии, закрыв глаза, она
приподнялась на цыпочках и коснулась ледяными губами моей щеки.
– Не так, – недовольно проронил я.
Вся дрожа, она поцеловала меня в губы.
– Маленькая ханжа, – дал я волю напускному раздражению. – Не вздумай
и ночью быть такой же холодной, иначе я велю пороть тебя на конюшне,
как лентяйку, не желающую выполнять своих обязанностей. Ты будешь
любить меня, и любить так, чтобы я не заподозрил, будто ты
притворяешься!
А если б на моем месте оказался кто-то другой, подумал я с болью, –
какой-нибудь мерзкий старый прелюбодей, чьи слова были бы не только
словами, – она бы и ему с такой же тихой безропотностью отвечала:
«Да, барин»? А если…
Звук пощечины оборвал мои мысли. Еще не веря, но уже готовый
обрадоваться, я взглянул ей в лицо. Гнев растворил без следа слезы
страха, заставив ее глаза сверкать, как сапфиры.
– Вы животное! – бросила она мне с непередаваемым презрением,
повергая мою душу в состояние мученического восторга. – Счастье, что
ваш батюшка умер и уже никогда не узнает, какое взрастил чудовище. А
теперь – можете хоть насмерть забить меня на конюшне, я и с
последним вздохом крикну вам, что я вас ненавижу!
Она ушла, а я в полном изнеможении рухнул в кресло, сжал руками
голову. Можно ли описать мои чувства? Счастье, испытанное мною в
момент, когда Анна отряхнула с себя вериги рабского страха,
сплеталось с горечью понимания, что она потеряна для меня, быть
может, навсегда.
Не решившись сразу продолжить тяжелый разговор, я пришел к ней
следующим утром. Она встретила мои извинения, стоя ко мне спиной, и
ни словом, ни движением не дала понять, что хотя бы услышала их. Я
приходил и на другой день, и на третий, и через неделю: я пытался то
смягчить ее суровость нежными речами, то растопить страстью, то
клялся быть навеки ее рабом, то угрожал никогда не отдавать ей
вольную, – я был близок к отчаянию, но Анна так ни разу ко мне и не
повернулась.
Сон и аппетит покинули меня, я почернел, осунулся. Моя старая нянька
вздыхала и плакала украдкой, глядя на мои страдания. Однажды я
услышал, как она бранит Анну: «Ишь ты, девка безродная, а чванлива,
будто сама-царевна! То ли я не знаю, что ты с малолетства по
Владимиру Иванычу сохнешь? Чего ж теперь-то ты душу ему мотаешь,
окаянная?!»
Я велел Антиповне не обижать девушку. Старуха надулась и не захотела
потом отвечать на мои расспросы об Анне. «Глаза-то Господь дает,
небось, чтобы зреть…» – буркнула она сердито.
Кому-то дает, с грустью думал я, а у кого-то отнимает. Слепец, в
разноцветной круговерти парадов и кутежей, в бессмысленной погоне за
мишурой мнимых радостей я не сумел рассмотреть и оценить подлинное
сокровище, которое было у меня в руках.
Пролетел месяц. Мне пора было возвращаться на службу. В последний
вечер перед отъездом я положил на столик в комнате Анны толстый
пакет.
– Здесь ваша вольная, деньги и рекомендательные письма к нескольким
влиятельным особам в Петербурге. Надеюсь, что гордость не
воспрепятствует вам ими воспользоваться. Простите меня за все, и да
хранит вас Бог!
Прямая тонкая спина не шевельнулась. Я постоял несколько минут,
мысленно прощаясь с моей любовью, а потом вышел и тихонько притворил
дверь.
Кого мне было винить, кроме самого себя?
Чтобы заснуть, той ночью я малодушно напился, а наутро с тупой болью
в голове и грузом неизбывной тоски на сердце спустился во двор, где
толпилось десятка два челядинцев, вышедших меня проводить. Я
старался держаться бодро, не желая, чтобы прислуга мне
сочувствовала, или пуще того – насмехалась. Денщик подвел моего
коня, я потрепал гнедого по шее и вскочил в седло. Антиповна
смахнула слезу концом пухового платка, я улыбнулся старой няньке на
прощание и собирался уже дать коню шпоры, когда на крыльце вдруг
произошло какое-то движение, и маленькая фигурка, тенью проскользнув
между рослых баб и мужиков, подбежала ко мне.
– Не уезжай…
В следующую секунду я был на земле.
– Что ты сказала?
– Не уезжай, – повторила она тихо, измученным голосом.
– Больше всего на свете я хотел бы сказать тебе «да», – я бережно
взял ее лицо в свои руки, безотрывно глядя в любимые глаза. – Но я
должен уехать. Служба.
– Тогда… – она робко мне улыбнулась. – Тогда возвращайся скорее!
Еще ни одно обещание я не давал с таким легким сердцем и ни одно так
страстно не стремился исполнить, как это, однако мой путь домой
занял значительно больше времени, чем я рассчитывал. Полковник и
слышать не хотел об отставке «одного из лучших офицеров» и долго не
хотел давать моему прошению ход, но я проявил недюжинное упорство, и
он, наконец, уступил. Друзья и знакомые встретили мое решение кто с
пониманием, кто с осуждением; я был признателен первым и не стал
обижаться на вторых, над словами же Катрин, переданными мне
любезными сплетниками: «Я всегда знала, что Корф плохо кончит!» – от
души посмеялся.
Хотя, может быть, в чем-то она была и права. Прежний Владимир Корф,
бесшабашный прожигатель жизни, охотник до шумных пирушек и
куртуазных развлечений, действительно умер.
А для нового все только начиналось.
|
|
|