Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Бабье лето". Автор - Нюша.

Название: Бабье лето
Рейтинг: РG
Пейринг: ВА
Время: сериальное.
Сюжет: альтернатива.


Примечание: мне не давала покоя фраза покойного ИИ в споре с сыном о том, что если бы с Анной всю жизнь обращались как с крепостной, Владимир бы в нее не влюбился?

Она сидела на табурете с напряженной прямой спиной. Профиль фарфоровой пастушки, освещенный скудным желтым светом узкого высокого оконца тюремной камеры, казался нереально неподвижным. Чем грубее и бесцеремоннее были вопросы дознавателя, тем спокойнее лился ее голос, медленнее были движения.
- И откуда в этой бывшей крепостной девке столько спеси, - ворчал полноватый дознаватель, пропуская Владимира вперед.
Допрос окончен. Ключи, засов. В узкое смотровое оконце двери барон взглянул на нее еще раз и поёжился от равнодушия и усталости синего океана глаз.
В допросе он не участвовал, несмотря на то, что шел сюда именно с этой целью. Цель… что сейчас он видел целью? Чего так желал, что разучился радоваться и смотреть в будущее.
Отец... Он не должен был умирать! Только не он! И так нелепо, случайно, перепутав бокалы со своим гостем. От руки незнакомца. Человека, который сейчас жив и смеет дышать, а его отец уже нет… Славный воин наполеоновских сражений, посвятивший себя воспитанию единственного сына после смерти жены.
Владимир совсем не помнил маму. Она растворилась в его детской памяти неясными воспоминаниями, отголосками солнца и тепла, оставив лишь нечеткие представления о материнской любви. Ему казалось, что только тогда, неполных девять лет, он жил по-настоящему: умиротворенное лицо отца светилось радостью и спокойствием, присущим только счастливым людям. Когда она оставила их, сломленных горем одиночества, ушла в тот, лучший мир, отец и сын не смогли до конца смириться с потерей. Ведь когда теряешь смысл, твое существование жалко.
Но жизнь продолжается. Продолжилась для Владимира, но почти застыла для отца. Его взгляд загорался жизнью лишь для сына, ради него. Сколько отеческой нежности и любви подарил тот ему? Сколько нужных слов сказал, чтобы сделать из вздорного мальчишки настоящего мужчину, воина? Направлял ненавязчиво, как бы между прочим, позволяя совершать ошибки и делать выводы, взрослеть.
И как же не хватает ему сейчас отцовского стариковского брюзжания, пахнущего раскуренной трубкой, легкого укора в глазах, горящих гордостью за сумасбродства сына.
- Ты настоящий воин, Володя, - любил повторять старик в последнее время. – Главное - не воюй с собой, проиграешь.
Воин… позорно окончивший свою карьеру на этом поприще. Отставка в игре, не лишенной чести, где он был всего лишь пешкой, исполнителем.
Как же именно сейчас ему не хватало отца! Его забрали у него, не вовремя, несправедливо. Владимир ощущал себя одинокой рыбешкой, выброшенной на илистый берег реки, хватающей ртом чужеродный воздух, который медленно убивает. Месть… Месть! Он сейчас горел ею, жил ею, питался ею, видел во сне.
Сам занялся поисками преступника, рыскал голодным волком, вынюхивая следы, прислушиваясь к шуму ветра, шорохам осени. Мечтал, как разорвет на куски тщедушное уродливое тело убийцы, как заставит кровавыми губами просить прощение, ползая у ног в грязи собственных останков. Как медленно, наслаждаясь, растреплет и растопчет прах, не дав душе покоя в ином мире.
Эти мысли зудели в голове, чесали и покалывали виски, заставляли наливаться кровью глаза. Руки невольно сжимались в кулаки, и Владимир не мог уже сидеть на месте, он шел, шел, куда звало его отчаяние, одиночество и боль еще одной несправедливой потери в его жизни.
Исправник с кислой миной уставшего человека выслушивал доводы молодого барона в расследовании, с досадой отмечая лихорадочный блеск серых глаз, упрямо сведенные губы и порывистые движения, призывающие что-то делать, только не сидеть на месте. Позволил ему действовать от своего имени, помятуя немалые заслуги молодого барона перед Отечеством.
И Владимир весьма преуспел в своих поисках. Щедрые подкупы, прищуренный взгляд горящих глаз, несдержанные удары сильных рук приносили плоды. След преступника был найден. Известно стало и его описание. Наконец, была организована засада, умелая ловушка, из которой не было выхода – лишь смерть.
В черных зловонных переулочках маленького уездного городка преследуемый убийца еще не подозревал, что обречен. Что проживает свои последние часы, минуты. Что бежит от неминуемого возмездия. А Владимир горел… сгорал от предвкушения совершаемой справедливости, твердо сжимал резную рукоятку пистолета. Все чувства словно обострились, тело гуттаперчевой пружиной желало действия.
Погоня. Выстрел. Нет, нет, нужно выстрелить так, чтобы тот остался жив, чтобы мучился, чтобы осознал, понес кару, принял неизбежное из рук одинокого усталого человека.
Цель ранена и уже досягаема. Все кончено. Но преступник слишком хочет жить, слишком напуган и непримирим. Это дает ему силы бежать дальше, оставляя за собой кровавый след.
Та ночь не скрывала следы, нет. Светом белой луны обнажала все уродства захолустного городишки, неприветливые кривые улочки, испачканные небритые лица редких прохожих.
Но вот Владимир с ужасом понял, что след потерян. Как? Как удалось жертве мести скрыться? Как это возможно? Неужели Господь позволяет совершиться очередной несправедливости?
Он огляделся. Тусклый свет сальной свечки мелькнул и тут же погас в окне захудалой лавчонки с кривой выцветшей вывеской. Владимир дернул ручку ветхой двери. Она со скрипом поддалась, и он вступил в темноту лавчонки. Не было времени привыкать к слепому сумраку помещения, поэтому барон громко приказал:
- Выходи, мерзавец, я знаю, что ты здесь, твоя кровь на пороге.
Быстро вскинул пистолет и прицелился на послышавшийся шорох из правого угла комнатушки с низкими потолками.
Ожидание было невыносимым, а шорох прекратился. Владимир выстрелил.
Треск стекляшек, сквозь пороховой дым - резкий запах чего-то травного, лугового, неестественного в этом пропитанном зловониями городе. И вздох. Да, он не мог спутать это движение воздуха с чем-то другим, это невозможно сейчас.
- Ну же, я жду, - снова негромко произнес барон, отыскивая привыкшими к темноте глазами свечку или лампадку.
Из того самого угла снова послышался шорох и от стены отделилась тонкая черная фигура. Владимир прищурился. Этот шорох, легкий и плавный шаг могла сделать лишь женщина. Испарина выступила на лбу и спине, понимая, что он ошибся.
Фигура так же молчаливо подошла ближе, что-то чиркнуло, запахло огнем и осветило крохотную лавчонку изнутри неясным светом.
Перед ним стояла девушка в темном платье, настолько темном, что был поразителен контраст белой, нежной кожи и грубого материала. Ее бледное красивое лицо казалось нереальным в этом месте, так будто грациозную скульптуру Венеры вдруг забыли на скотном дворе. Ее волосы, собранные на затылке, светились самостоятельным светом так, что свеча завидовала и злилась, прыгая на фитиле и грозясь потухнуть.
- Что Вам угодно? – тихо спросила девушка.
Корф виновато опустил пистолет, с ужасом осознав, что мог не промахнуться.
- Простите меня, я… Я ищу одного человека, - произнес он примирительно, словно извиняясь. – Он вошел сюда, я уверен. Позвольте осмотреть Ваше помещение. Он может быть опасен и для Вас.
Девушка молча склонила голову в знак повиновения. Владимир взял с узкого прилавка еще одну свечу, зажег и быстро направился вглубь лавчонки. Обыскал все три маленькие каморки этого дома, след крови все же обнаружил лишь в узком коридорчике, ведущему к…
- Еще выход, - досадливо поморщился барон и стукнул кулаком о стену. Костяшки пальцев окрасились багровым, но боли он чувствовал. Только досада.
- Ушел… невозможно… - шептал молодой человек, устало прикрывая веки. – Не может быть… Господи…Так близко…
В лавчонке послышались голоса. Владимир понял: толстощекий исправник догнал его, наконец.
- Ты, Платонова, об этом еще пожалеешь, - неприязненно обращался к ней блюститель власти. - Преступникам помогаешь? Собирайся, пойдешь с нами!
Владимир остановился в проеме двери.
- Лука Иваныч, думаю, нет причин…
- Так пособница она! – крикнул исправник и приказал девушке, - следуй за нами!
Девушка молча сняла с кривого гвоздя в стене выцветшую накидку и, не поднимая глаз на барона, вышла за исправником.
Допросы девицы Платоновой ничего не дали: девушка односложно поясняла о ночи ареста, говорила правильно, почти грамотно. Отвечала лишь на простые вопросы о себе: происхождении, проживании. О преследуемом спросила лишь однажды, на первом допросе, глядя прямо в глаза Владимиру:
- Что же сделал Вам человек, которому Вы устроили гон, точно животному?
Корф, который молча наблюдал допрос и убеждался с каждым ее словом, что этой девушке здесь не место, напрягся под лазоревым взглядом.
- Он отравил моего отца.
Анна потупилась. Он заметил, как она зашевелила губами, не обращая внимания на злящегося дознавателя. Она молилась…
Барон снова вышел, не в силах выносить ее шепота, ее жалости, ее немого укора.
- Блаженная, видать, - следом за ним вышел охранник и вздохнул.
- Неее, - протянул второй охранник, гремя ключами, - тетка моя сказывала – проклята. Я как рассказал, что лекарку у нас держат, она так и перекрестилась! «Не эта ли, - говорит, - девка, что с ведьмой в лесу жила?» Я подтвердил. Так она мне приказала в церковь сходить, ладанку привесить. Глупая баба, - улыбался щербатым ртом охранник. – Нешто нужно пугаться такой птахи? Ведь пичуга малая, в чем только дух держится? Обидеть каждый может…
Охранник что-то еще говорил, но Владимир уже не слушал. Он был сейчас далеко в своих мыслях: в родном поместье с бескрайними лугами и пастбищами. С брошенной мельницей, что покосилась от времени и стала похожа на средневековые развалины замка. Дышал свежим воздухом хвойного Двугорского леса, где в чаще, в некрепком срубе, жила местная ведьма Сычиха. С дворовыми ребятишками он часто соревновался в смелости, кто ближе всех подойдет к кромке густого сосняка, где располагался дом ведьмы. Но никогда не встречался с загадочной женщиной. А уж тем более с девушкой, что сидела в сырой камере за обвинение в пособничестве.
Спустя четыре дня Владимир настоял на освобождении Анны Платоновой. Не стал объяснять исправнику, что стало невыносимо тяжело видеть дрожь зябнущего изящного тела под влажной грубой тканью платья, потухшие без дневного света волосы и гаснущие день ото дня глаза задержанной. Просто сказал, что на свободе она полезнее сейчас: если она действительно заодно с преступником, то они обязательно попытаются увидеться. Исправник развел руками.
- Воля Ваша, господин барон. Токмо людей я Вам для слежки за лавчонкой не дам, не просите. У нас и без того дел хватает.
- Не скрипите, Лука Иваныч, как не смазанная телега, - отмахнулся молодой человек. – Сам разберусь. Убийца ранен был. Потрудитесь тогда дознаться о раненых пулей в ночлежке и приюте, что на окраине.
Не пожалел времени и лично проследил, как отпускают девушку. Тот самый, разговорчивый охранник все вздыхал ей вслед:
- Эх, до чего ладная да пригожая, что дух захватывает. И добрая, чистая душа…
- Это ты тоже по лицу определил? – усмехнулся барон.
- Что Вы, Ваше благородие! – улыбался щербатый мужик. – Я приметил просто, как мышонка она подкармливала. Сама корочку не ест, а на столе оставляет. Нешто к злому пришла бы такая мысль? Мышонок совсем ее не боялся. Словно балаганный – придет и сидит, на нее смотрит, слушает. Голосок-то у нее – заслушаешься.
Корф почувствовал, что впервые после смерти отца губы дрогнули в искренней улыбке. И от нее посеревшее лицо преобразилось, глаза сверкнули, будто серая радужка поймала солнечный весенний лучик сквозь сырые застенки каземата. Окоченевшее, скованное болью и равнодушием молодое тело вдруг снова ощутило душу, ту невесомую субстанцию, что наполняет нашу жизнь смыслом.
Борясь со странной робостью, Владимир не решился войти в низенькую лавчонку маленькой травницы на следующий день. Он, заложив руки на груди, наблюдал за входом, людьми, что заходили и выходили, но без особого интереса. Больше всего его волновало сейчас, не держит ли она обиду на него, простила ли за нечаянный наговор. Не заболело ли нежное молодое тело от сырости тюремного камня и - глупости какие! - думает ли о нем хорошо?
Словно мышонок, прирученный ею в тюремной камере, он тоже хотел слушать ее голос, смотреть в ее чудные глаза.
Лишь на третий день, уже злясь на собственное глупое поведение, барон решительно распахнул двери лавчонки.
В дневном свете тесное помещение было таким же непривлекательным и мрачным, как и той ночью. Огромный шкаф с полками упирался в низкий потолок. На нем - множество склянок, бутылочек. Узкий прилавок. Сундук у стены. За прилавком старенькое бюро.
Она что-то писала в небольшой книге, старательно выводя буквы и цифры. На звук шагов девушка подняла голову, откладывая перо.
- Здравствуйте, Анна, - отчего-то Владимир не мог обратиться к ней запросто.
- Добрый день, - отозвалась она и подошла к прилавку. – Вы отыскали убийцу отца?
- Нет пока, - нахмурился молодой человек, не представляя о чем говорить с этой девушкой.
- Мне жаль.
- Я его найду, не сомневайтесь, – устало заверил Корф.
Девушка лишь наклонила голову чуть набок и внимательно рассматривала его лицо.
- Вы плохо спите, - вдруг произнесла она, покачав головой. – Так нельзя себя мучить.
Владимир вздохнул. Как же он устал за последнее время, как измотан. Она права: он почти не спит которую ночь, безуспешно пытается забыться хотя бы дремотой, но вздрагивает каждый раз, когда видения сна начинают терзать его, заставляя вновь и вновь переживать те несколько дней мучительной кончины отца. Как медленно тот угасал, какие страдания при этом испытывал, как терял разум от боли и умолял окончить его мучения. Яд действовал медленно и неизбежно. Доктор Штерн разводил руками и обреченно бормотал: "Молитесь, Владимир Иванович, молитесь…"
- Вы правы, - наконец произнес он в ответ на ее слова. - Откуда Вы знаете?
- У Вас вид нездоровый, круги под глазами, глаз мутный, - перечисляла Анна, подходя к стене, где вдоль небольшими вязанками висели веники сухого разнотравья. Она нежно провела по засохшим цветкам тонкими пальчиками. Завороженный жестом барон приблизился к ней и потянулся к ее пальцам. Девушка повернулась и убрала руку, не позволив коснуться себя.
- Зачем Вы пришли?
- Я… - замялся он, отыскивая правдивый ответ. – Я не знаю… - честно сказал он и повернулся к выходу.
- Постойте! Вы… - губы девушки дрогнули в улыбке, - наверно хотели бы… - она улыбнулась шире, и барон едва не зажмурился, ослепленный преобразившимся лицом. Она ждала.
- Да, я хотел бы… - он не сводил глаз с ее лица, любовался каждой морщинкой в ее прищуре, каждой складочкой широкой улыбки. – Снотворное? – наконец сообразил барон. – Чтобы спать… - для чего-то пояснил он.
- Я могу Вам предложить настойку, - невысокая склянка была извлечена из шкафа. – Вот. Пейте перед сном столько капель, сколько Вам лет.
Он осторожно, несмело коснулся бутылочки как святыни, хранившей тепло ее рук. Улыбка Анны медленно растаяла на лице.
- Вы… не верите мне… - с горечью произнесла девушка.
- Нет, что Вы! Я… – поспешил заверить барон, но услышал холодное:
- Вы думаете, что я могу… Уходите! - и убрала настойку снова на полку.
Владимир послушно отошел к двери. Та внезапно распахнулась, явив покупательницу в цветастом платке. Барон бросил еще один быстрый взгляд на травницу и вышел.
Через день молодому барону принесли записку от исправника, которая просила быть в ночлежке у церкви как можно скорее.
Взмыленный конь будто чувствовал нетерпение хозяина, понукающего его мчаться быстрее ветра. Наконец, на окраине городка показалось одноэтажное строение ночлежки. У крыльца его поджидал исправник и в нетерпении переступал с ноги на ногу.
- Господин барон, он здесь. Пройдемте, - жестом пригласил толстяк.
В комнате ночлежки, прямо на полу лежали грязные люди: мужчины, женщины и даже несколько детей, еще не размещенных в приют. Кто спал, болезненно постанывая, кто сидел, равнодушно взирая по сторонам, кто вяло переговаривался. Исправник подвел Владимира к куче старого тряпья, оказалось окровавленного, отчего в душной комнате стоял спертый запах болезни и приторного горя. Он не сразу понял, что под грудой грязных тряпок находился еще одни человек.
- Его нашли вчера. Послушники пытались выходить, но рана оказалась смертельной, - пояснил Лука Иваныч, брезгливо отодвигая край окровавленной тряпки с лица покойника. – Мучился он всю ночь, к утру преставился. Ваши поиски окончены, Владимир Иванович.
Молодой человек пошатнулся. Вот и все. Отец отомщен, душа убийцы горит в аду. Почему же, почему ему вдруг это стало не так важно?!
Он отвернулся от покойника и коротко кивнул исправнику. Двое послушников стали поднимать тело, и из вороха тряпья блеснуло что-то знакомое, что заставило молодого человека повернуться снова. Бутылочка, маленькая склянка, по виду такая же, какую предлагала ему Анна!
Осторожно, чтобы не видел командующий послушниками исправник, Владимир быстро наклонился, извлек бутылочку и спрятал в карман пальто.
Выйдя на крыльцо и утирая платком холодный пот с лица вместе с впитавшимся в его кожу воздухом грязной ночлежки, он снова присмотрелся к бутылочке.
Анна помогла преступнику скрыться, сомнений не было. Неужели она… травница… И яд незамысловатый по словам доктора Штерна… Они были знакомы, связаны? Нет! Барон тут же разозлился на себя за то, что даже в мыслях допустил подобное. Эта склянка с лекарством преступнику, а для нее незнакомому раненому человеку - акт милосердия с ее стороны – помогать любому страждущему. Даже мышонку! Господи, зачем встретилась ему эта женщина? Зачем он постоянно думает о ней, зачем скучает? Зачем разрушила одним только голосом мертвецкий покой его наболевший души, зачем она так чиста и прекрасна?! И к чему так далека, почти недосягаема?..
Несколько дней подряд он не ездил в город. Заставлял себя заняться делами поместья. Но в сердцах отбрасывал перо в расчетную книгу и бродил по пустым комнатам, хмельной не от выпитого вина, а от воспоминаний о ней. Тихая его грусть не проходила.
Слуги удивленно переглядывались затянувшейся печали молодого барина.
«Жениться ему надобно…» - вздыхала кухарка украдкой, поглядывая на почти нетронутые блюда.
Прогулки немного оживляли его тоску. В полях еще пахло пожухлой травой, словно ее волосами, в лесу ощущалось ее присутствие – она, словно тень, мерещилась ему повсюду: невысокой осинкой, гнущейся от ветра, небывалой осенней лазурью высокого неба – цвета ее глаз, ягодой горьковатой рябины – цветом ее губ.
Случай сам вновь свел их на лесной дороге. Анна легкой походкой направлялась из леса к городку. На плече - мешковатая холщовая сумка на широкой лямке, полная каких-то палочек, кореньев, сухоцвета. А в волосах, развеваемых из тугой прически шаловливым осенним ветром, как венок вплетена тоненькая веточка с осиновыми листиками, такими же зябкими и дрожащими, как она сама.
Барон спешился и, любуясь разноцветием осиновых листиков в ее волосах, подошел ближе. Девушка смотрела прямо, ему показалось - немного грустно.
- Добрый день, Анна, - ветер шевельнул кроны теряющих листья деревьев, и на них медленно опустился дождь желто-оранжевой листвы.
Девушка подняла голову, улыбнулась внезапному листопаду, и Владимир позавидовал ветру в этот момент. Струйки воздуха, еще не холодные, могли свободно касаться ее лица, играть ее волосами, касаться приоткрытых губ.
- Как вы поживаете? – девушка потянулась к нему рукой и смахнула с плеча осевший листик. – Вы…
Владимир перехватил ладошку и осторожно коснулся губами теплых пальчиков.
- Что вы делаете? – изумленно попятилась она, выдернув руку, словно ошпарилась. – Как можно?..
Он тоскливо вдохнул пьяный и терпкий воздух леса.
- Не бойтесь меня, я не сделал ничего дурного.
Анна провела по своим волосам дрожащей ладонью.
- Не пристало Вам руку целовать бывшей крепостной, - вздохнула девушка и горько улыбнулась. – Вдруг кто увидит?
- Мне все равно, - твердо заверил молодой человек. – Пусть смотрят и… завидуют…
Анна рассмеялась, звонко, задорно, громко. Птицы, сидевшие на ветках и поглядывающие на странную пару глазками-бусинками, пугливо вспорхнули, и новый ворох листочков плавно опустился на их головы, плечи.
Девушка тряхнула головой и осторожно подошла к Владимиру. Протянув руку, сняла ярко-желтый кусочек осени с его волос, и он снова перехватил ее ладонь с зажатым листочком. Но целовать не спешил. Просто нежно провел по ладошке пальцами и легонько сжал. Анна руку не отнимала, смотрела и удивленно читала его лицо.
- Вы выглядите нездоровым, - заметила она тихо.
- Так излечите меня, - он потянул ее на себя, чтобы несвободная девичья ладошка погладила его щеку. – Я нуждаюсь в таком докторе, как Вы…
Ее губы оказались теплыми, пряными - спелый малиновый вкус подзабытого лета. Их поцелуй заставил пошатнуться обоих, сближая тела и сплетая руки, ища поддержки друг в друге. Он касался ее губ легко, невесомо. Боясь напугать ее, разрушить, смять.
- Анечка…
Его хриплый шепот у виска привел девушку в чувство. Она отстранилась. Удивленно провела пальцем по своим губам и резко отошла.
- Вы… я не стану Вас лечить. Думаю, нам не следует больше видеться.
- Отчего же? – обреченно повисли в воздухе грусть и непонимание.
- Вы нехороший человек. И пустой, - размышляла она тихо, как шелест листвы под ногами. – Вы живете ненавистью и местью. Она не дает Вам сна и покоя. Вы разрушаете много, не замечая, что губите этим самого себя.
Анна отошла еще дальше.
- А еще, мне Вас не жаль, - сказала громко, будто убеждала саму себя.
И вот уже ее темная фигура в непонятного цвета пальто скрылась за поворотом лесной дороги, а он все смотрел ей вслед, борясь с вихрем эмоций, рвущих душу на части.
- Я тебе не верю, Анна… твои губы совсем не умеют лгать…
Он действительно заболел. Горло саднило и горело, тело наполнялось непонятной слабостью до забытья, бреда, который он так полюбил. Ведь в бреду, полусне, к нему приходила Анна. Она целовала его прохладными губами в лоб и щеки, что-то шептала каплями моросящего дождя за окном, мягко убаюкивала подвываниями осеннего ветра.
Когда болезнь отступила, устав бороться с молодым и сильным телом, Владимир понял, что неуловимо изменился, словно сбросил с себя неподъемный груз, который нес упорно, долго. Душа очистилась, как тело после хорошей баньки. Он почувствовал, что живет. Не просто так, а для кого-то, ожиданием, надеждой. Это наполняло смыслом его пустые дни, придавало сил в борьбе с недомоганием.
Верный слуга Григорий радостно улыбался этим утром – барин почти выздоровел. Слаб только, но это пройдет.
- Что ты мнешься там, говори уже, - говорил барон, поднимаясь на подушках.
- Доктор приказывали не беспокоить… Вот мы и…
- Здоров я, беспокой! – светло улыбался хозяин.
- Давеча девка к вам приходила, из города. Видеть вас просила. Так мы ее не пустили… хворый вы… негоже тут бывшим дворовым к барину в гости проситься.
- Кто? – встрепенулся Владимир. – Опиши!
- Так чего описывать-то: Анна, что с ведьмой жила, приходила. Ее ж вся округа знает.
Владимир не верил своим ушам. Анна! Была здесь, приходила к нему! Взгляд лихорадочно загорелся, но Корф со стоном опустился на подушку.
- Господи… почему не пустили?..
- Так барин… - Григорий насупился и не нашелся с ответом. – Проклята она…
- Эх ты, дурень деревенский, - вздохнул молодой человек, но прервал вновь заговорившего слугу, - расскажи, что знаешь о ней.
- А чего рассказывать… много о ней сказок ходит, хошь верь, хошь не верь. Точно знаю, что крепостная она была с детства, сироткой жила у Забалуевых, соседей ваших. Служанкой при младших дочерях состояла. Чистенькая ходила, красиво умела говорить, по барски. Дочки барские шутковали – обучили грамоте, хранцускому. А как стала девка в возраст входить, так барин ихний и стал заглядываться. Уж больно ладной да красивой становилась девка. Барыня то дело смекнула - и под венец девку. Подневольная же. Только жених ейный на свадьбе хлебнул лишка от радости, да завалился отсыпаться на сеновал. Нашли его только под утро с распоротым вилами брюхом. Спьяну сам напоролся. Погоревали, да снова вдову барыня под венец приказала, чтоб подальше от барского дома. Второй-то муж дурак был, услышал бабьи завистливые наговоры, что проклята Анна, что красотой своей мужей сгубит по чем зря. Боялся с ней в одну избу входить сначала, а как осмелел… - Григорий решился посмотреть продолжать ли ему, но увидел внимательный взгляд барона и снова заторопился. – На сносях была девка, а он, беспутный, поколотил. Не шибко говорят, но ребеночек выкинулся. Напился с горя олух да замерз по дороге из трактира. Второго мужа не смогла проводить - слегла она, совсем плохая была. Сказывают, шили ей уже саван. Так пришла в дом Сычиха, да предложила денег за полумертвую девку. Хозяин не устоял от барыша да продал Анну ведьме со всеми бумажками, мол, все одно – не жилец она.
- Что потом? – хрипло поторопил Владимир.
- А ведьма энта выходила девку. Уж как она там ее лечила, неизвестно, но молодуха ожила. Сычиха и вольную ей отписала, все честь по чести. Пару лет жили они в лесной избушке вместе, пока ведьма старая не померла. Анна в город перебралась, там народ честной, не звери. Лавчонку заброшенную открыла да травками торгует. Сказывают, еще краше стала. Да боятся ее, стороной обходят-то женихи. Проклята…
Барон болезненно зажмурился. Что в жизни Анны было необычного для дворовой? Что заставляло его бессильно сжимать кулаки и беззвучно стонать, слушая равнодушный рассказ Григория.
Он приподнялся в постели.
- Она не проклята, слышишь, - шипел он, - не смей! Мой дом для нее открыт всегда!
- Как скажите, барин. И… это…
- Что там у тебя еще?
- Так Анна вроде сейчас здесь. Варвара ее заприметила, она баба сердешная, приглянулась ей Анна.
- Что ж ты молчал! – вскочил барон, но от слабости снова опустился на кровать. В ушах зашумело, и к горлу покатила тошнота. – Одеться дай, живо…
Он с трудом поборол немощь тела и поднялся. Наскоро умылся и, уже на ходу застегивая рубашку, спустился на кухню к Варваре.
Кухарка запричитала.
- Ой, барин, никак выздоровели! Отлежаться бы вам еще денечек-другой, - хлопотала вокруг него женщина.
Он устало опустился на лавку. Анны не было.
- Варя, где девушка, которая приходила ко мне? – с надеждой в голосе спросил он.
- Так ушла уже, - растерялась кухарка. – Не гневайтесь, барин, жалко ее. Да много она не съела, как птичка клюнула…
- Что ты, Варя, не о том я, - опустил горячий лоб на ладони. – Зачем она приходила?
Варвара застыла у печи. Развела руками и приблизилась.
- Лекарства вам приносила, говорит, что чувствует – с вами беда. Уж поди как второго дня вам Григорий носит ее травки…
Барон поднял на женщину взгляд. Отросшие за время болезни темные волосы топорщились сейчас. В глазах - шальная радость. Как мальчишка! И улыбка, робкая, дрожащая, уголками губ. Варвара все поняла. Но не сказала ничего, только вздохнула.
- Скажи, Варя, а я… - барон поднялся с лавки и у выхода вдруг обернулся, - я нехороший человек? Пустой?
Варвара от удивления рот открыла, но тут же спохватилась.
- Нешто плохой станет об этом спрашивать, барин? – с прищуром улыбнулась она.
- Она так сказала.
Варвара опустила глаза. Подумав, заговорила:
- Она не со зла. Светлая душа! Давеча пришла с котенком, подобрала где-то заморыша, смотреть больно, еле жив, - замахала пухлыми руками женщина. - У самой-то еле дух в теле держится, а, поди, сжалилась над животинкой. Нешто она вас обидеть могла?
- Спасибо, Варя…
Владимир Корф стоял на другой стороне улочки, напротив ее лавчонки. Осенний дождик снова заморосил, но наблюдая равнодушие мужчины к мокрым каплям, блестевшим в его волосах, прекратился, осознав бесполезность своих уговоров вернуться в тёплые протопленные комнаты.
Скрипучая дверь отворилась, вытолкнув моложавую посетительницу. Анна показалась следом и гневно прошипела вдогонку растерянной девице:
- Не смей грех на душу брать! Иди, помолись!
Девица потопталась, утерла слезы краем платка и нерешительно двинулась в сторону церквушки, поглаживая слегка выпученный живот.
Владимир смотрел на маленькую травницу и понимал, что начинает дышать полной грудью, часто и сладко, до головокружения, дурмана. Заготовленные слова застряли в горле, першили до слез… Ах да, это всего лишь дождь…
Девушка закуталась теснее в темный побитый молью пуховый платок, подняла глаза к небу, щурясь от случайных капель, постояла немного.
- Ах! – тихо вскрикнула она, заметив крошечного котенка у своих ног. – Лучик! Живо в дом, маленький негодник! – шикнула котенку, который мигом послушно дал стрекоча к дверям, сверкая розовыми подушечками лапок.
Она почти скрылась в проеме дверей, но вдруг резко обернулась и встретилась с ним взглядом.
Сколько они стояли вот так, молча изучая лица друг друга, дрожали от волнения и несбыточности их мечты. Анна опомнилась первая и, болезненно оторвав приросший взгляд, мотнула головой, будто сбрасывая чары, молча вошла в дом. Он перешел улицу и последовал за ней.
В комнатке все так же пахло травами и хвоей, прохлада комнаты торжественно заявляла, кто в этом жилище хозяин. Свечка все так же пыталась безуспешно осветить мрачные стены.
Он подошел к замершей девушке и молча опустился перед ней на колени.
- Анна, я прошу тебя… будь моей женой.
Она покачнулась, но его обретшие былую силу руки тут же обхватили талию, поддерживая. Анна в отчаянии закусила губу и замотала головой. Боясь поверить, боясь согласиться…
- Нет, нет, нет, нет, нет… - шептала она как безумная, качая головой. – Уходи, слышишь! Уходи!
- Я все знаю о тебе, - доказывал он, торопясь и захлебываясь словами, - поверь, я хочу сделать тебя счастливой, я все смогу! – он поднялся с колен и попытался заглянуть ей в глаза, хватая за плечи и разворачивая к себе. – Только бы ты была рядом. Когда ты со мной – я живу! Я не пустой! Моя жизнь обретает смысл даже если ты просто в моих мыслях!
Он замер, тяжело дыша.
- Ты плачешь, Аня? – тихо проговорил он, разглядев мокрые щеки и дрожавшие губы. – Из-за меня?
Она отворачивалась, давилась рыданиями, готовыми вырваться из ее груди. Ладошка зажала рот, не давая вздохнуть, отчего хрупкое ее тело судорожно вздрагивало.
Он отпустил напряженные плечи, легко поцеловал пульсирующий висок девушки и быстро вышел. На улице снова водяной пылью заморосил дождь, холодный, беспощадный. Проезжавший на телеге мужик что-то крикнул сгорбившемуся барину, но осекся.
Владимир тяжелой походкой, словно закованный в кандалы, перешел улицу, к тому месту, где стоял раньше, где теплилась надежда, где грело желание невозможной любви. Еще раз обернулся к ее ветхому домишке.
На грязную дорогу, клокочущую слякотью и лужами, прямо перед ее порогом, с порывом ветра медленно опустился кленовый лист. Ярко-желтый, с красными прожилками, чистый и свежий еще среди уличной грязи. Откуда он только взялся? С серых мокрых крыш? Эдакое чудо, ярким пятном кусочка солнца озарил серую улочку. Лежал, уже засасываемый жижей слякоти, придавливаемый моросящим дождём. Грубый сапог прохожего безжалостно наступил, затоптал, примиряя его чистоту с окружающим пейзажем унылого городка. Проползающая повозка придавила, осквернила. И вот уже жалким, почти темным он стал медленно погружаться в дорожную грязь, сливаясь с ней, умирая.
Не понимая до конца своего порыва, Владимир подошел к листу и, не боясь испачкаться, выдернул его из грязной жижи. Нетерпеливо отряхнул, смахивая пытающуюся врасти черноту и серость. Разгладил пальцами. Вот уже очистительный дождь омывает прожилки, оживляет цвета.
Занавеска ее оконца дрогнула, и тут же скрипнула открывающаяся дверь.
- Глупый, глупый, глупый, - заколотила в его грудь кулачками подбежавшая девушка. – Глупый… глупый… - шептала она, чувствуя его крепкие объятия. – Глупый! Ты погубишь себя!
- С тобой я ничего не боюсь, - улыбался он, обнимая крепче. - Только люби меня, Анна.

Конец.

Форум "Бедная Настя"