Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Хождения". Автор - Jina Klelia, Nayada.

Название: Хождения
Авторы: Jina_Klelia/Nayada
Фендом: БН/чуть-чуть «Хождение по мукам»/косвенно "Собачье сердце/
Жанр: мелодрама
Время: 1914-1920 годы
Герои: Анна, Владимир, Миша, Лиза, Иван Телегин, Даша Булавина /Косвенно Швондер и хор/
Примечание 1: захотелось авторам такой «кроссовер»
Примечание 2: Текст Толстого выделен курсивом
Примечание 3: написано в соавторстве 

Ничто в дальнейшей жизни не заменит нам красоты ушедшего. Самые пышные цветы не будут так радовать глаза. Самые пламенные стихи не исторгнут слез. И даже обман и утрата иллюзий, даже развалины и могилы будут нам дороже дворцов, любви и славы. Только потому, что они у ш л и...
А.Вербицкая

1914, зима

- Господи, Лиза, не верю, что ты, в самом деле, уговорила меня прийти сюда! Если твой отец узнает… – горячо шептала Анна Платонова, девица двадцати лет отроду своей приятельнице княжне Лизе Долгорукой, сидевшей на соседнем стуле и увлеченно читавшей второй выпуск «Блюда богов». Этот журнал наделал шуму в гостиных и среди интеллигенции и был в пух обруган князем Петром Михайловичем – отцом Лизы, слывшим в некотором роде известным критиком и ужасным консерватором. Он имел привычку ругать все новое, все модное, и, конечно, Запад, который был виноват всегда и во всем.
- Я скажу папеньке, что была с тобой, он не станет ругать, - отмахнулась Лиза.
- Но непременно расскажет обо всем дядюшке, и тогда уж мне несдобровать!
Лиза засмеялась и засмотрелась на Сапожкова, ловко пробиравшегося к ним. Они встречались у Смоковниковых – собственно, Сапожков и был основным «виновником торжества» в квартире на пятом этаже дома по 19-ой линии на Васильевском острове. Именно он организовал здесь вечера с громким названием «Великолепные кощунства», которые так заинтересовали Лизу.
- Ну от Ивана Ивановича, дорогая, тебе ничего не грозит, а вот от Владимира… Так что лучше помалкивай, - бросила Лиза сквозь зубы, разулыбавшись Сапожкову.
- Лизавета Петровна! Анна Сергеевна! Какой сюрприз! – выкрикнул тот, наконец, добравшись до девиц. – Вы, все же, пришли.
Лиза протянула ему руку для пожатия. Тот немедленно откликнулся. Анна от подобного жеста воздержалась. Сапожков не нравился ей. Как не нравилась вся эта квартира – «Центральная станция по борьбе с бытом». На стенах были разбросаны глаза, носы, руки, срамные фигуры, падающие небоскребы. Молодые поэты сидели на неоструганных досках, положенных на обрубки дерева. Читались преувеличенно наглыми голосами стихи про автомобили, ползущие по небесному своду, про "плевки в старого небесного сифилитика", про молодые челюсти, которыми автор разгрызал, как орехи, церковные купола, про какого-то до головной боли непонятного кузнечика в коверкоте, с бедекером и биноклем, прыгающего из окна на мостовую. Все это представлялось Анне какой-то фантасмагорией, и по ее глубокому убеждению человек в здравом рассудке одобрять этого всего не может.Было во всем этом что-то нечистоплотное и гадкое – но, что именно, Анна не могла разобрать. Слишком громкие голоса, слишком яркие одежды, слишком непонятные речевые обороты, хотя глупой она себя никогда не считала. Иван Иванович позаботился о хорошем для нее образовании. Лиза на все это взирала с возбуждением и каким-то детским восторгом. Взгляд же Анны был прикован к странного вида высокой и округлой девице в турецкой шали и с косами, закрученными наподобие бараньих рог на ушах. Девица с долей насмешки следила за происходящим в комнате. А заметив взгляд Анны, весело рассмеялась и шепнула что-то на ухо своему соседу. Сосед нахмурился и пошел прочь. В парадную. А оттуда вернулся с Дашей Булавиной – знакомой Анны по вторникам у Смоковниковых. Она была младшей сестрой Екатерины Дмитриевны Смоковниковой – одной из самых красивых женщин Петербурга. Даша в суконном черном платье с глухим воротом, с просто убранными пепельными волосами, и детским ртом казалась здесь почему-то совершенно лишней, как и Анна. Заметив Анну, она приветственно кивнула и подошла ближе.
- И вы здесь? – спросила она с удивлением.
- Впервые, - торопливо ответила Аня.
- И я впервые.
- Я в совершенном восторге! – поспешила поставить ее в известность Лиза и вновь переключила свое внимание к молодому и ужасно тощему поэту в мятом пиджаке, что-то вещавшему с другого конца комнаты.
- Господи, какой кошмар, - пробормотала Даша, глядя на картинку падающего небоскреба на стене. Чудак, стоявший, облокотившись на эту стену, с нарисованными зигзагами на щеках, немедленно отозвался:
- Благодарю вас!
Аня и Даша весело прыснули, сообразив, что это и был местный художник. Лиза сердито шикнула на них и продолжила слушать. Девушки замолчали, пытаясь вникнуть в происходящее. И чем дольше это длилось, тем сильнее хмурилась Даша.
- Прошу прощения, что вмешиваюсь. Телегин. Иван Ильич. Может быть, дамы хотят чаю и бутербродов? – к ним подошел молодой мужчина. Он сразу же пришелся по душе Анне – единственный живой человек среди всех. Из обычной нормальной жизни. У него было загорелое лицо, бритое и простоватое, и добрые синие глаза, должно быть, умные и твердые, когда нужно.
- Блюда богов? – весело спросила Даша, глядя на него и намекая на «Великолепные кощунства».
- И чай и колбаса у нас обыкновенные, хорошие, - не менее весело ответил он, поняв намек.
- Что ж, пожалуй, - улыбнулась Даша, оглянувшись на Лизу и Анну.
- Нет, мы остаемся, - пробубнила Лиза и очень серьезно посмотрела на Аню. Та покорно кивнула.
Телегин неловко улыбнулся, но взгляд его был прикован к Даше. Он помог ей встать, и они ушли на кухню
- Что за Телегин? – поинтересовалась Лиза у по-прежнему стоявшего рядом Сапожкова.
- Это он нам квартиру сдает, - махнув рукой, ответил Сапожков, словно бы более добавить ему было нечего.
Даша не вернулась больше в этот вечер. Позднее в гостиную вошел Телегин, сказал девушкам об ее отъезде. Взял стул, на котором сидела младшая Булавина. И унес его с собой.
- Что ж, и нам пора, - вставила Лиза, взглянув на часы, - Репнин ждет.
- Репнин? – удивленно спросила Анна.
- Естественно, - пояснила Лиза, - я позвонила ему заранее. К этому часу он должен быть здесь. Не твоего же сумасшедшего Корфа мне было просить встретить нас!
Анна в очередной раз промолчала на Лизин выпад в сторону Владимира. Когда-то давно было принято считать, что Лиза – его нареченная с детства. Собственно, она и росла в уверенности в этом. Но так уж случилось, что юный Володя полюбил воспитанницу отца, тихую молчаливую Аню. И когда они повзрослели, открыл свои планы семье. Как ни странно, Иван Иванович был человеком широких взглядов, настоящий либерал, и потому препятствий чинить не стал – он слишком сильно любил обоих детей. Долгорукие были удивлены скорее неприятно, но проглотили это. А Анна до сих пор чувствовала свою вину перед Лизой. Лиза перебесилась, умудрилась сохранить свою дружбу с обоими, но искренно считала, что Владимир и Анна друг другу совершенно не пара.
Миша Репнин ожидал на углу дома в извозчичьих санях, обеспокоенно глядя, как к нему бегут едва ли не наперегонки две молоденькие белокурые барышни в шубках, и меховых шапочках, надетых поверх туго завязанных платков. Они смеялись и что-то обсуждали – несомненно, очень хорошее. Иначе с чего бы их лица светились таким задором? И сердце его невольно сжималось от мысли, как дорога была ему одна из девушек.
Корфы и Долгорукие жили по соседству. Сначала они завезли домой Лизу. На прощанье та махнула им изящной ручкой в рукавичке и крикнула Анне:
- Я на тебя полагаюсь, не проговорись!
И убежала. Миша улыбнулся и спросил робко:
- О чем?
- Петру Михайловичу не понравится, что Лиза была на «великолепных кощунствах». Он считает эти кошмарные собрания аморальными. И там не место княжне Долгорукой.
Миша велел извозчику ехать дальше, и лошадь потрусила по дороге, заметенной снегом.
- Мне кажется, что мир меняется, - наконец, сказал он доверительно, - и то, что можно было вменить в вину княжне еще двадцать лет назад, сейчас ничего не значит.
- Меняется, но не настолько, чтобы это стало поводом для беспокойства Петра Михайловича.
- Я надеюсь, вам взбучка не грозит?
Анна засмеялась:
- Нет. Не грозит. Что непозволительно княжне, простительно подкидышу без роду и племени.
Миша поморщился.
- Это не так, Анна. Вы выросли у Корфов.
- Как будто от этого я перестала быть подкидышем, - улыбнулась она.
Миша грустно улыбнулся. Подкидыш. Он любил этого подкидыша уже много месяцев – едва впервые увидел на балу у Долгоруких. И везде ее сопровождал поручик Корф. Он и так не смел подойти к ней, но и того было мало – отец, заметив взгляды, бросаемые Мишей на молодую воспитанницу Корфов, был категоричен: «Даже думать не смей. Что было в голове старика барона, когда брал ее в дом? Но Корф чудак. И сын его тоже чудак, раз собрался жениться на девице без состояния, пусть и очень красивой. Помяни мое слово – через пару лет они окончательно обанкротятся. Альтруизм до добра не доводит!» В прошлом месяце отец скончался.
Он довез ее до самого дома, помог спуститься с саней. Улыбнулся и сказал:
- И все-таки это ничего не значит. Для тех, кто вас любит.
- Смею надеяться, - улыбнулась Анна, чувствуя, что настроение ее после посещения собрания заметно улучшилось.
- Можно я приду завтра? – зачем-то спросил Миша.
- Конечно. Володя будет рад вас видеть.
Миша кивнул и поклонился. Но вместо того, чтобы почтительно удалиться, вдруг поцеловал ее щеку. Анна охнула и отпрянула в сторону.
- Простите. До свидания, - растерянно проговорил Миша и поспешно сел в сани.
Анна, как зачарованная, смотрела им вслед и удивленно качала головой.
- Ты, я погляжу, времени даром не теряешь! – услышала она окрик у порога. Оглянулась. И сердце, как всегда забилось чаще – так было с самого детства. Мальчик Володя и девочка Аня, которых хотели воспитать как брата с сестрой, но которые ими никогда не были. Самые красивые на свете стального цвета глаза бросали молнии в свете уличных фонарей. Анна улыбнулась и бросилась к нему, закрывая нос ладошкой – от холода.
- Не сердись, - почти пропела она, - мы с Лизой были на этом жутком собрании. Мне ужасно не понравилось.
- Блюда богов? Аня, что за выходки! – Владимир рассердился еще больше.
- Да, но ничего же не произошло. Там была даже Даша Булавина. Пожалуйста, не говори дядюшке, а то он непременно проболтается князю, и Лизу накажут.
Только подойдя ближе, Анна обнаружила вдруг, как Владимир бледен – в лице его цвета было не более, чем в снеге, кружившемся в воздухе. На мгновение это испугало ее. Но она вполне привыкла к вспышкам его злости. А потом поняла – он видел, как ее поцеловал Миша. И молчит, словно бы выжидает объяснений. Но ее так немыслимо утомила его непроходимая ревность! Почему-то отчаянно захотелось хоть раз в жизни преподать урок этому Отелло.
- Ты давно здесь стоишь? – спросила Анна, как ни в чем не бывало.
Владимир снова сверкнул глазами и бросил:
- Довольно.
- Михаил Александрович не… И я… - все-таки начала оправдываться, но что-то заставило ее вдруг рассердиться, - Владимир, мы ходим по кругу! О чем вообще можно говорить, если ты мне не доверяешь?
- А тебе можно доверять? – совершенно серьезно спросил Владимир, - можно?
- Володя, я… - опешила Анна.
- Ты ведь никогда, никогда не говорила, что любишь меня! Всю жизнь, сколько помню, я бьюсь, как рыба об лед, но без толку. Сделал тебе предложение, пока ты не успела влюбиться в кого-то еще, но думаю теперь – а может, зря?
- Володя!
- Сначала Андрей Долгорукий вился рядом, и ты не давала ему отставки, теперь вот Репнин.
- Господи… Неужели ты не видишь меня? Мы выросли вместе, но ты так и не увидел?
- Я вижу женщину, которая из милости выросла в доме моего отца, - едва сдерживая злость, заговорил Владимир, выплевывая слова, будто яд, - которая одним взглядом умудряется очаровывать окружающих. От которой без ума все известные мне мужчины от десяти до семидесяти. И которая прекрасно знает, что ее благополучие зависит целиком и полностью от умения нравиться. Когда я делал тебе предложение, мы были богаты. Теперь ситуация изменилась. И это ты тоже знаешь. И тут очень вовремя появляется Репнин.
- То есть ты хочешь сказать, что я… - не веря своим ушам, прошептала Анна, чувствуя, как болезненно отдается в висках его голос – такой любимый, но ненавистный сейчас.
- Я не хочу этого сказать! – взвился Владимир, вонзая в нее свои невозможные , острые, как бритва, глаза. – Я хочу услышать только одно – что ты любишь меня! Что все мои подозрения ошибочны. Что я… Что я так же важен для тебя, как ты для меня! После стольких лет я имею на это право. Мы ведь женимся этой весной, Аня!
Теперь уже бледнела Анна. Все в ней протестовало против его подозрений. Душа рвалась выполнить то, о чем он просил. Гордость же стала стеной, не давая ей это сделать. Иначе она перестала бы уважать себя – ей не верили. И не поверят, если даст слабину.
- Нет, Владимир, - дрожащим голоском проговорила Анна, - нет… С меня довольно… Так еще никто меня не унижал. Все очень просто. Ты либо веришь мне, либо нет. Иначе мы сведем с ума друг друга.
Он опустил плечи, словно бы невыносимая тяжесть легла на них за один только миг.
- Что ж, мне все ясно, - бросил Владимир. И бросился прочь. А она осталась стоять в одиночестве, глядя в метель. И ей было так холодно, как никогда в жизни.

1914, август

Ей было очень жарко. Очень сильно хотелось пить. Солнце стояло в зените, и, казалось, она плавится под ним. Газеты не радовали. Скорее напротив. Война. Это слово звучало отовсюду. Она еще не в полной мере осознала значения того, что теперь должно было произойти в их жизни. Но оно уже происходило. Оно надвигалось черной тучей, и строки газет пахли, казалось, не типографией, а кровавым месивом и порохом. Владимир уезжал через несколько дней. Это единственное, что в последние дни беспокоило ее. Несмотря ни на что. Она до последнего надеялась, что его оставят где-нибудь при штабе. Но он сам рвался на фронт. И Анна почему-то чувствовала под его тяжелым взглядом, что бежит он от нее. Они жили теперь не вместе. После того чудовищного объяснения зимой Владимир уехал в Подмосковье, где у них была дача. Вернулся лишь недавно – бог знает зачем. Вчерашние занятия перестали играть какую-то важную роль. Долгорукие в самом начале лета отправились всей своей большой и шумной семьей в поместье под Петербургом, но Анна знала, что Андрея они теперь провожают тоже – Лиза писала. Они изредка переписывались, отдавая дань воспоминаниям детства, которые никому уже не казались важными. Все жили своей жизнью, и даже прошедшая зима в кругу литераторов, актеров и поэтов превращалась в ненужный груз – у каждого свой. Смоковниковы давно разъехались, и больше не было прежних вечеров по вторникам, к которым они так привыкли. Даша, как Анна знала из писем, уехала к Николаю Ивановичу, мужу Екатерины Дмитриевны, в Евпаторию. И там снова повстречала Телегина. Он тоже уходил на фронт, приехав к ней всего на день, чтобы повидаться перед отъездом. Странный у них получался роман. Странный и счастливый, как представлялось Анне. Во всяком случае, письма Даши стали легкими, воздушными.
- Анна, простите, что заставил вас ждать, - Миша, как всегда суетясь, присел рядом и протянул ей стаканчик с водой. Они сидели в парке возле фамильного дома Корфов, который вскорости, вероятно, придется продать – не было смысла содержать такой большой дом. И средств тоже не было. Но в эти летние дни Анна пыталась наслаждаться его красотой, запоминая каждый камушек в его основании и каждое дерево в парке.
- Нет, ничего, - ответила Анна, принимая воду.
- Вы знаете, что меня призывают.
- Вас всех призывают. Всех, кого знаю…
Она вдруг подумала обо всех тех юношах, с которыми провела жизнь, и всех тех девушках, которые станут плакать о них. Ей было так невыносимо жаль их юности.
Миша кивнул и снова посмотрел на нее.
- Я бы никогда не решился, если бы не это… Аня… Аня, ждите меня, пожалуйста.
- Конечно, Миша, я буду вас ждать – очень ждать, - сказала она – и была совершенно искренна в своих словах. Она будет ждать их всех. Возможно, до самой смерти. Потому что умерших не ждать она не имела права.
Миша отрицательно покачал головой и тихо сказал:
- Вы не понимаете… Я люблю вас. Я хочу, чтобы, когда я вернусь, вы стали моей женой. Я прошу вас, очень прошу… Ждите меня.
Анна моргнула несколько раз, недоуменно глядя на него, начиная понимать, чего он просит от нее. Но он, казалось, совсем не ждал ответа. Он наклонился и поцеловал ее. Так, как не позволено было никому, кроме Владимира. Анна от неожиданности пролила воду на платье и на него. Он отстранился смущенно, чувствуя ее безучастность, и Анна увидела за его спиной быстро удаляющуюся фигуру темноволосого офицера – фигуру знакомую до боли. «Он все слышал» - мелькнуло в голове. Владимир не оглянулся. Она не окликнула. В конце концов, он все равно не поверит. И все сызнова. А через два дня он отбыл на фронт.

1916, сентябрь. Москва

Совершенно разбитая, Анна окончила ускоренные курсы сестер милосердия и устроилась работать в лазарет, куда привозили раненных с фронта. Все, что угодно, лишь бы забыться. Жизнь превратилась в череду одинаково темных дней без просвета и минутной радости. Но и от работы легче не становилось. Отнимали руки и ноги, рекой текла кровь. Гноились раны. Запах болезни и смерти старил самую ее душу. Впрочем, жива ли была ее душа? В тот самый черный день год назад лишившись двоих людей, за которых отдала бы жизнь, все было с ней кончено.
Это было уже после переезда в Москву. Иван Иванович занимался продажей дома, однако, как оказалось, такие дома уже никому не нужны – слишком дорого обходилось их содержание. Тогда он пустил туда англичан из военной миссии, а сам отправил Анну в их московскую квартиру, завершая дела в Петербурге. Она жила там с горничной и старым денщиком Ивана Ивановича, с которым тот прошел русско-турецкую войну. Горничная приготовила на завтрак румяных булочек с маслом и сварила ароматный кофе. Анна почему-то сразу подумала, что Владимир всегда любил именно такой – крепкий, обжигающий. Развернула «Русское слово». И нашла Его фамилию в столбце с убитыми - петитом. Корф, Владимир Иванович, штабс-капитан. Вот и все, Володя. Вот и все… Поздно… Вся жизнь стоила петита. Все надежды, все слова и поступки. Петитом в «Русском слове». Одна строка в столбце. А ведь ждала и любила только его – всю свою жизнь. Сколько себя помнила. И не сказала. А он так и погиб, уверенный в ее равнодушии. Впрочем, Анна и была равнодушна – если бы любила, давно бы все изменила. Кляла себя. Не видела в жизни более никакого смысла. И оставалась жить, в то время как его больше не было. Все могло быть иначе. Ведь все так надеялись, что разногласия их временны, и они поженятся. Не сложилось. Анна не сложила. Теперь на всю жизнь скорбь да мука. Могла бы выть – выла бы. Да сил не было. Но и этого было мало. Вечером ждала приезда Ивана Ивановича из Петербурга, толком не зная, как подготовить, как сказать, как успокоить. И прекрасно понимая, что не успокоит. Никогда уже не успокоит. Но вместо дядюшки приехал полицейский, сообщивший ей об аварии, произошедшей под Москвой. Дядюшка умер сразу, на месте. Спасти его было нельзя.
А с тех пор целый год мук совести, мук сердца, и боли бесконечной, невыносимой. Потому и пошла сестрой милосердия – иначе сошла бы с ума. И к прочим мукам, добавились оторванные конечности и гниющие раны. Но это затмевало то горе, что поселилось глубоко внутри, став частью ее самой. Она была не одна. Даша Булавина, служившая сестрой милосердия вместе с ней, которая сама и привела ее в лазарет когда-то, тоже получила известие об Иване Ильиче – он пропал без вести два года назад. Но у нее, по крайней мере, была надежда. Надежда, которая оправдалась в сентябрьский день, когда листопад превращал всю землю в золото. Она позвонила утром в лазарет и сообщила, что не придет – вернулся ее жених. А потом все равно прибежала – Иван Ильич уехал в гостиницу, собираясь прийти вечером, а она не могла высидеть это время дома, даже в обществе сестры.
- Я боюсь. Я так ужасно боюсь, - шептала она, не поднимая головы от столика, где они раскладывали медикаменты.
- Чего же, глупая? – спросила Анна, прекрасно понимая, что и сама бы, наверное, ужасно трусила, вернись сейчас хоть кто-то, кого она любила.
- Всего! – был короткий и однозначный ответ, - я два года ждала, Аннушка! Два года. Любила. А пришел – не нашлась, что сказать.
Анна коротко рассмеялась, глядя на Дашу. И направилась в палату, куда привезли нового раненного – какого-то очень важного человека, раз положили отдельно.
Зашла и обмерла. Миша. Репнин.
- Аня, - проговорил он тихо, - я вернулся.
А она мучительно подбирала слова, не зная, что говорить.
Потом она выхаживала его после ранения. Принимала в своей маленькой чистой квартирке, когда его выписали. Перед рождеством 1917 года он собирался в Петербург – его оставляли служить при штабе. Он был добр к ней, нежен, непозволительно целовал ее губы, когда она не давала на то разрешения. А однажды за несколько дней до своего отъезда сказал решительно:
- Мы должны обвенчаться. Пусть в этом мире все рушится, но мы будем знать, что одно это вечно и нетленно. 

Корабли плывут в Константинополь.
Поезда уходят на Москву.
От людского шума ли, от скопа ль
Каждый день я чувствую тоску.

Оттого при встрече иностранки,
Я под скрипы шхун и кораблей
Слышу голос плачущей тальянки
И далекий окрик журавлей.
( Сергей Есенин)



Когда она отказала Михаилу, самой вдруг показалось, что тогда, в душе, с Владимиром, у нее тоже была неуверенность в том, что она поступает правильно. Почему она не может никогда ни на что решиться? Да и гордость ли это тогда была? Зачем не нашла его, не догнала, не бросилась на шею? После известия о смерти Владимира, каждый день кляла себя, обвиняла в его гибели. Свои собственные обиды, оскорбления, как она когда-то считала, теперь казались глупостью, и не только - роковой ошибкой, погубившей самого дорогого ей человека. Он любил ее, до боли, до того необъяснимого страха, понятного только для мужчины. До страха, понятного человеку, который держит свои чувства в себе, боясь испугать душевной бурей другого. Ревность еще и желание защитить, предупредить. Почему она тогда не пыталась его понять? Разве он хотел ее обидеть? Оскорбить? Каково ему было видеть, как она целуется с Михаилом? Каждый день она разговаривала с ним, с мертвым, в своих мыслях. Иногда в своих размышлениях она забывалась, ей казалось, что разговаривает с живым, спохватывалась, одергивала себя и плакала. Но снова и снова возвращалась к этому, тайно чувствуя от своих рассуждений непонятное облегчение в душе.

Даша все понимала, однажды она ей сказала из жалости:
- А знаешь сколько ошибок бывает? Напишут, что погиб, а он в плену, а может дезертировал. Вообще, непонятно, что с этой войной происходит. Наши мужчины уходят и не возвращаются. А может он сменил фамилию? Корф - немецкая фамилия! Ты понимаешь, как это опасно сейчас?
«Я даже надеяться не умею. Словно не живу, не верю. Боялась странных вещей, а того чего нужно бояться на самом деле, я не понимаю, оттого и не боюсь. Что происходит вокруг? Нужно бояться расставаний, невысказанных слов, войны.»

Эшелон медленно, верста за верстой тащился по направлению к Одессе. На станциях простаивали сутками, вагоны отцепляли и прицепляли снова, высаживали, пускали обратно и приходилось буквально драться за место на лавках. Были дни, когда Анна просыпалась и не знала куда и зачем везет ее этот поезд. Поговаривали, что часть вагонов направят в Киев, а ей было все равно. Сколько раз уж отцепляли... Анна и Даша не разлучались, спали сидя, обнявшись на нижней полке. Лишь изредка одна из них выходила на станции, чтобы раздобыть еду. От ювелирных украшений, серебряных рублей, норковых муфт, всего что удалось взять с собой, не осталось и половины. Девушки не узнавали города, мимо которых они проезжали.

- Смотри, название какое смешное, - хриплым от долгого молчания проговорила Анна, - Щепиловка. Как забавно. Как ты думаешь, Даш, сможем добыть здесь кипяток?
Та не ответила, спала, изящная головка Даши покачивалась на худеньком плече Анны. Сухие истрескавшиеся губы подруги казались коричневыми в тусклом освещении вагона. Фонари на станции кидали слабые мелькающие блики. Поезд, замедливший было ход, вдруг резко вздрогнул и, издав громкий скрежет, натужно начал набирать скорость.
- Что?! - встрепенулась сонная Даша.
- Спи. Спи, Дашенька. Поезд не остановится в этой Щепиловке, - задумчиво произнесла Анна.
Вода в жестяном чайнике закончилась. Анна собиралась выйти на станции, надеясь еще выменять картошки и хлеба.
- Вроде тиф у них тут брюшной, - громко отозвался кто-то с соседней лавки, - Не велено останавливаться.
- А кто не велел?! - возмущенно крикнула баба с верхней полки.
- Да кто их теперь разберет... Красные... Белые...

Сердечко словно очнулось ото сна и кольнуло радостно и больно одновременно. Затаив дыхание, прижавшись крепко к холодному стеклу окна, Анна тщетно пыталась разглядеть огни в низеньких хатках, мелькающих за окном все быстрее. Словно там есть где-то огонек для нее, самый главный и важный в жизни, упрямо теплится, дарит жизнь и надежду. Неожиданно, она заговорила с ним мысленно, так, как будто разговор никогда не прекращался:

«Ты жив. Я это знаю. Я верю, что любовь моя сохранит тебя. Придаст тебе силы. Я пройду сотни верст и найду тебя. Сяду рядом, прижмусь, прячась на твоей груди от родных, серых, сердитых глаз и скажу тебе: Это я, твоя Анна...»

- Щепиловка, Щепиловка, - бормотала Анна, и вдруг произнесла эти слова вслух, - Дорогой мой, далекий. Я даже не знаю, где я. Но где-то близко ты...
Анна с улыбкой на устах повторяла его имя, уставившись в темноту окна.
- Я всегда буду любить тебя, Володя.


1919 год

Осенью, в холодном Петербурге, в пустой огромной квартире разговаривали двое. Один был одет странно, по-новому. Жесткая кожаная куртка заменяла офицерский китель, из-под потерявшего форму картуза торчали давно нестриженые вихры. Второй мужчина очень худой, темноволосый, в штатском — военный френч без каких бы то ни было знаков отличия. Выдавала офицерская выправка, с такой ходить по улицам города в те дни было опасно. Человек в кожанке заметил крупный старинный перстень на пальце собеседника, непозволительно блеснувший бриллиантом, и поморщился.
Квартира инженера Смоковникова пустовала давно. Мебели почти не осталось. В двух спальнях чувствовалась жизнь, в них было меньше пыли. Буржуйка в одной из них еще была теплой. Брюнет в штатском предпринимал попытки согреть руки и беспокойно озирался в поисках дров. Их не было, топили, вероятно, мебелью.
- Володь, она жила в Москве все это время. Работала сестрой милосердия в госпитале, вместе с Дарьей Булавиной. Ты помнишь ее? Мы все считали тебя погибшим, и я... - говорил человек в кожаной куртке.
Корф нервно дернул бровью, обжег пронзительным взглядом в полутьме, но промолчал.
- Она спасла меня и выходила, - храбро, почти заносчиво сообщил Михаил. - Ты думаешь, ей было легко?
- Я ничего не думаю, Миша. Давай, говори быстрее, - ему хотелось избежать в этом разговоре эмоций и лирик.
- Телегин Иван Ильич, жених Дарьи, написал ей и вызвал к себе в Одессу. Я точно не помню, мне кажется он намеревался их там встретить, но сам в тот момент находился пока в Киеве. Даша без Анны ехать даже не думала, и Анна согласилась.
- Когда это было? - отрывистым голосом нетерпеливо прервал Корф.
- Ноябрь восемнадцатого, - Репнин помолчал, - я сомневаюсь, что они добралась до Одессы.
- Ну да, гетман драпал, тогда все из Киева на Дон подались, там Деникин собирал армию, - не совсем думая о чем говорит, рассуждал Владимир вслух.
Репнин помрачнел, комментировать совсем не хотелось. С Корфом у него всегда были сложные отношения, но оказавшись по разные стороны баррикад в это смутное время, они отдалялись друг от друга, оба не знали как вести этот разговор. Раздумывая, как война и революция разделила друзей и семьи многих людей на два враждебных лагеря, Михаил поймал себя на мысли о том, что не сомневался - Корф сторону большевиков никогда не примет. В понятиях о чести они расходились и в мирное время, и не раз, но всегда умудрялись выслушивать друг друга. И даже сейчас Репнин, не смотря ни на что, не задавая сложных вопросов, искренне пытался другу помочь.
- Я писал Телегину в Одессу, - продолжал Михаил, - Почта работает из рук вон плохо, но нельзя делать какие либо выводы лишь из того, что письма возвращались. Ты не веришь мне? Ты думаешь, я не заинтересован в вашей встрече? Корф, брось. Все честно, она меня никогда не любила.
Владимир устало вздохнул, потер лицо ладонью.
- Черт. Третьи сутки на ногах. Голова вообще не соображает.
- Они приехали в Питер, разыскали меня, и я сам посадил их в поезд.
В этот момент громко загрохотал замок и в проеме входной двери показалась странная фигура. Владимир с любопытством наблюдал, как некто в очень широких шароварах, заправленных в сапоги, нагнувшись и пятясь задом, тащит что-то тяжелое за собой в коридор квартиры. Мешок. Картошка?
- Миш, смотри, что я раздобыла! Будем с товарищами делиться! - послышался знакомый женский голос, - а еще мне Швондер...
Женщина остановилась, выпрямилась и развернулась, широким размашистым жестом сорвала с головы яркую косынку, тряхнула золотистыми короткими прятками волос и … замерла.
- Лиза, - невольно улыбаясь, протянул Корф.
В открытую дверь вдруг послышался печальный грохот барабана и крякание духовых музыкальных инструментов.
- Тяже-е-елые год-ы-ы-ы-ы гряду-у-ут, - завыли приглушенно несколько голосов из коридора.
- Что это? - строго спросил Михаил. Он сразу приосанился и стал необыкновенно строгий.
- Да я ж и хотела объяснить! Товарищ Швондер с комитетом жильцов дома хор организовал. Вот! Репетируют, - радостно заговорила она.
Кожаная куртка Лизе была велика. Линия плеч скосилась на бок, но Лиза не унывала, оправила залихватское свое обмундирование, подтянула шаровары, не стесняясь мужчин, и шмыгнула носом. Косясь беспрерывно на старого знакомого, свалившегося как снег на голову из ниоткуда, пошепталась с Мишей о чем-то. Потом задумчиво по кругу обходила Корфа.
- Здравствуй, - коротко сказал Владимир.
- Откуда ты взялся... такой? Словно с луны. А впрочем, ты совсем не изменился, - вынесла уверенно вердикт девушка.
Владимир с досадой предчувствовал, что придется объяснять свое появление снова и терпеливо рассказывать, что переболел брюшным тифом, потом ровным голосом спокойно врать о своих дальнейших после выздоровления скитаниях. Корф начинал терять терпение. Он чувствовал себя неуместным в этом городе, чужим. В Петербурге ему оставалось всего то двое суток. Все что он мог узнать об Анне, он уже знал. Ясно, что нужно разыскивать Телегина, это единственная надежда.

Корф достал из кармана френча портсигар, вытащил папироску, чиркнул спичкой и закурил. Репнин прищурившись, присматривался к знакомой щеголеватой вещице из прошлой жизни.
- До сих пор хранишь подарок Анны, - и осекся. На потемневшей серебряной поверхности отчетливо виднелась характерная круглая вмятина.
- Она меня спасла, - буркнул буднично Корф, понимая без слов напряженный взгляд Михаила. Не понятно было, говорит ли он о вмятине, об Анне, или о портсигаре, а может просто о самом факте подарка.

Разговор с появлением Лизы больше не клеился. Репнин явно занервничал и рассказывать прекратил.
- Ты располагайся. Здесь тебя никто не побеспокоит. Швондер знает, что в эту квартиру нос совать нельзя, - уверил его Михаил.
Они пожали друг другу руки, и вскоре Лиза и Михаил ушли, клятвенно пообещав Владимиру, что завтра вернутся за картошкой. На прощание друг, немного замявшись, посоветовал спрятать приметный перстень, но Корф не прореагировал никак. На следующий день Владимира в этой квартире уже не было. Переночевав на голом матрасе, рядом с остывшей печкой, он на следующий день разыскал в городе Сапожникова. По его рассказам Иван Ильич Дашу в Одессе не встретил, долго разыскивал ее и нашел в Киеве совсем недавно. А та рассказывала, что отстала от поезда, в котором они с Анной бесконечно ехали. Сапожников вспоминал, что это очень скоро в газетах промелькнуло сообщение, что этот поезд был обстрелян артиллерией на подходах к Киеву. По времени совпадало. Даша пыталась разыскать Анну, но тщетно. Владимир долго ломал голову, как этот поезд мог оказаться на линии огня. И почему Анна ехала в Киев, а не в Одессу. Да и тот ли это был поезд? В тех местах орудовали банды мародеров, грабили эшелоны. Вот в это почему-то больше верилось.
«Если она уверена в том, что я убит, и с Дашей разлучилась, куда она может поехать одна? В Питер возвращаться не имеет смысла, если только к Репнину. Но она этого не сделала. А если двигалась дальше на юг, то в девятнадцатом путь для всех один...»


***
Поздно ночью с Николаевского вокзала тихо тронулся неприметный эшелон, всего несколько вагонов с окнами, плотно закрытыми шторами. За чертой города поезд понесся мимо пустынных полустанков без остановок и задержек.

Весь долгий путь Владимир провел у окна, вглядываясь в кустарник, в лес, в города, пробегающие по ходу следования, размышляя и воображая, что может быть, тот же самый путь год назад проделала Анна, добираясь до Одессы. Так же смотрела в окно и думала о нем. У него не было сомнений, что думала. И это двигало его, толкало вперед на поиски, придавало сил. За окном промелькнуло знакомое название местечка. Покосившийся щит на полустанке, сарайка у насыпи. Вспомнил, как он упал и полз упрямо, удерживая сознание на волоске от жаркого бреда, бесконечно шепча ее имя, повторяясь снова и снова. Год назад, в этой богом забытой далекой станице, он метался между небом и землей, умирая от тифа. Его выходила одна сердобольная бабка, да померла сама скоро.

Он искал Анну в Одессе, в Киеве, по следам Телегина и Даши. Искал в Харькове, перерыл всю Полтавщину, расспрашивал случайно встретившихся знакомых. Никто ничего не знал об Анне.

В Севастополе в конце девятнадцатого, поднимаясь по трапу корабля, в давке и криках отъезжающих, едва удерживаясь на ногах, толкаясь, но упорно продвигаясь по ступеням все выше и выше, он кинул последний взгляд на город... Ветер гонял в порывистом вихре газеты и листья, на набережной повсюду валялись брошенные вещи, распахнутые дверцы автомобилей уже не ждали своих пассажиров. Рвущаяся на борт разъяренная толпа выдавливала его, выкидывала, выплевывала из родного и одновременно незнакомого мира. Словно он стал для этой страны ненужной вещью, старой ветошью, с силой упорно заталкиваемой в мешок с мусором, где осталось, впрочем, совсем мало места и для него самого.

В Константинополе Корф продолжал активные поиски. Он исследовал все районы, где обитали русские, спрашивал о ней на улицах. Узнавал, как налажена почта и есть ли постоянное сообщение с Россией. Посетил все рестораны, грязные госпитали, сомнительные заведения, вплоть до домов терпимости и тараканьих бегов. Надежда отыскать Анну таяла с каждым днем. Она исчезла, словно разбилась на тысячи маленьких частичек во вселенной, но была повсюду. Звала и следовала за ним, а он словно чувствовал ее незримое присутствие.

Оказавшись через несколько месяцев в Харбине, Корф заключил, что обошел, как когда-то обещал себе, пол света. Теперь он разыскивал бывших однополчан офицеров, в многочисленном количестве поселившихся в этом городе после того, как остатки разгромленной армии атамана Семенова пробрались в Маньчжурию. Шел двадцать первый год. Надежды на возвращение в Россию оставалось мало. Однажды на пороге его маленькой квартирки появился маленький узкоглазый человек, говорил он на чистейшем русском языке. Записка, переданная из рук в руки, была от давнего знакомого. Желтый клочок бумаги. Владимир с бьющимся сердцем развернул листок, запомнил адрес. Заведение находилось в бедном квартале, с округой он был хорошо знаком. Пьяные русские, опустившиеся и измученные - постоянная публика в подобных заведениях. Новый человек сразу будет замечен. Певички, бывшие благородные барышни, исполняли ностальгический шансон для блестящих офицеров русской армии, таких же бывших, как и они сами. А впрочем, Корф не прочь был поужинать там, но осмотреться решил заранее и направился туда за день до назначенной встречи.

Он устроился за столиком у стены, стараясь не привлекать внимания. Заказал утку с рисом, осушил графинчик водки, не дожидаясь горячего, и подперев небритую щеку кулаком, расслабился немного, уставился в ожидании на сцену. Луч софита осветил хрупкую фигурку... и мир вокруг перевернулся, какофония громких звуков забила в ушах. Владимир сильно щурился, не понимая, что в глазах стоят слезы. На сцене, под аккомпанемент душераздирающих арпеджио, выводимых стареньким тапёром, запела она. Его Анна.

Неожиданно хриплым, низким, почти неузнаваемым голосом, она вполне уверенно выводила:

"Не смотрите вы так осуждающе все
Джентльмены, бароны и леди.
Я за двадцать минут опьянела совсем
От бокала холодного бренди.
Ведь я институтка, я дочь камергера-
Вот осколок былого, кровавый рубин.
И нет больше Бога, и нет больше веры -
Привет, эмигранты! Свободный Харбин! ..."


Девушка плавно покачивалась, вторя музыке движениями тела, прикрывая глубокое декольте черного блестящего платья большим веером из страусиных перьев. Владимир на несколько мгновений решил, что сошел с ума. Это наваждение. Как она могла оказаться в Харбине?! С кем она сюда приехала?! Когда?! Поддавшись вперед, он жадно разглядывал ее и лихорадочно соображал, что же ему теперь делать. Она выглядела повзрослевшей, чужой, подведенные чудовищно жирными, черными стрелками глаза делали ее похожей на китаянку, лишь белокурые волосы и по-прежнему родной, маленький, нежный носик выдавали в ее облике ту Анну, которую он знал и любил всегда. Он шел к ней столько долгих месяцев. Неужели? Неужели это она?! Неужели он нашел ее?

Одаривая равнодушным дежурно-приветливым взглядом в зал, певица допела. Благодарно улыбнулась тапёру и, осторожно ступая по ступенькам, грациозно спустилась со сцены в зал. Пышная мадам, появившаяся на сцене сразу после нее, громко предлагала отблагодарить девушку бурными аплодисментами. Публика в зале лениво захлопала, кое-кто даже посвистел.

Мир встал на место, горячий набат больше не бил по вискам. Владимир не смел пошевелиться, видел как Анна, присела к одному из столиков, как это делала, наверное, не раз. Присмотрелся и облегченно вздохнул, отгоняя гадкие мысли - за столом сидела пожилая пара. Седовласый мужчина нежно держал за руку свою спутницу.
Корф услышал родной, мелодичный, тихий смех, и сердце замерло. Нужно было что-то сделать. Сделать так, чтобы она его заметила.

- Мадемуазель, пардон, не имею чести знать вашего имени, - заорал он, притворяясь пьяным, - касательно вашего репертуара, я все же хотел, чтобы вы исполнили один романс ...
Это было как во сне. Она оглянулась... Но пышная мадам на сцене зычным голосом требовала певичку обратно.
- Просим, просим! - зал вяло рукоплескал.
Кружок яркого света снова выхватил ее фигурку из полутьмы, зазвучали аккорды романса, но теперь голос был совсем другим. Неуверенно дрожал, несколько раз она сфальшивила под свист недовольных слушателей. Синие глаза в черных стрелках сверкали слезами, надеждой, любовью. Она пела романс и только для него...

Он помнил этот бесконечный миг, когда она, пошатываясь на каблучках, с деланной широкой улыбкой, обращенной к растроганным романсом слушателям, шла к нему через весь зал, и этот путь был так же долог и мучителен, как весь тот длинный путь, который прошел он ...

- Я приехал за тобой, Аня.
- Я искала тебя...

Они проговорили всю ночь, тесно прижавшись друг к другу, на узенькой скрипучей кровати в его квартирке. Анна рассказывала, как искала его по знакомым, как работала медсестрой в госпитале при штабе генерала Врангеля и вместе с останками армии была эвакуирована из Крыма в конце девятнадцатого года. В то время она была уверена, что если Владимир жив, то он сражается где-то там, на юге. Из-за того что русской армии в Крыму практически не осталось, после тщетных поисков в Турции она решила, что ошиблась, и Владимир оказался на востоке России, где Колчак уже начал свое долгое и мучительное ледяное отступление, оставляя город за городом. Оказалось, что они разминулись в Константинополе всего на две недели, Анна прибыла туда уже после того, как Владимир уехал. Несколько общих знакомых говорили одно и то же - он искал ее. Высказывали предположения о том, куда же он мог дальше направиться. Именно в Константинополе Анна узнала, что он жив. Поиски Владимира привели ее в Харбин. Это была последняя надежда.
Край земли.
- Я нашла тебя, мой любимый, - шептала она всю ночь, устроившись на его груди, водила пальчиками по розовым шрамам на его теле, будоражила горячим дыханием, не давала заснуть.
Говорили о планах на будущее, мечтали о новой жизни. Им было безразлично, что происходит во всем мире. Они построят свой маленький мир любви, для себя, мир понимания и полного доверия, мир друг для друга. И что бы не случилось, в какую бы даль не занесла их судьба в это непонятное и страшное время, они будут вместе.
- Мы наш, мы новый мир построим... - тихо смеялся Владимир, сжимая Аню в своих руках, - В нем будут только ты и я. И наши дети.

Форум "Бедная Настя"