Глава 26
«Глядя в лицо смерти»

Так же угрюмо и с некоторой ленцой небо взирало на две другие точки, копошащиеся в снежном покрывале земли… Они стояли посреди поля, глядя друг другу в глаза холодно и спокойно. Верхняя одежда лежала в стороне, припорошенная зернистым снежком, сыплющимся из тучек, и ветер уже прокрался под тонкие сюртуки, холодя полыхающую кожу.
В стороне переминался с ноги на ногу у своей коляски доктор Штерн. Испуганным взглядом он следил за всем происходящим, переводя глаза с Корфа на Долгорукого и обратно. Мертвая тишина, застилавшая все пространство вокруг, действовала подавляюще, заставляя зубы против воли своего хозяина выбивать забористую чечетку. Совсем недавно Владимир и Петр Михайлович заявились к нему и сразу объяснили, для чего им требуется врач, не стараясь прибегать ни к каким уловкам и хитростям. Отказать доктор не посмел, потому что если у него есть хоть какой-то шанс спасти человеку жизнь, он должен его использовать. Он давал клятву Гиппократа, и отказать в просьбе о помощи, даже такого рода, не представлялось возможным. Сейчас Илья Петрович слегка прислонился спиной оглобле коляски, нервно сцепив руки в замок. Он кожей чувствовал, что на этот раз без кровопролития не обойтись. И если в прошлый раз то была перепалка двух вздорных мальчишек, то теперь должна была состояться дуэль мужчин. Не было ни единой возможности того, что чтобы они мирно разошлись по домам. В воздухе должен был разлиться сладковатый запах крови, и доктор Штерн готов был в любой момент схватить сумку с инструментами и броситься к поверженному сопернику. А пока – ждать…
- Стреляете первым, - сухо проронил Владимир, опережая вопрос князя, буравя его пронзительным взглядом.
- Но позвольте… Ведь это я вас вызвал! Первый выстрел за вами!.. – отчего-то начал возражать Долгорукий, скребя ногтем большого пальца лакированную рукоять пистолета, направленного вниз.
- Не все ли равно? – с оттенком скуки перебил Корф, по-прежнему не отводя глаз от сощуренных прорезей напротив. – Я предоставляю это право вам. И на вашем месте… я бы не стал отказываться. – Он резко развернулся к Долгорукому спиной, поднимая руку с пистолетом вертикально вверх. Петр Михайлович не замедлил последовать примеру Володи. Стоя спиной друг к другу, они ощущали перегородку напряжения, вставшую между ними. Уже готовы были сделать первый шаг, как вдруг Владимир слегка повернул голову и как-то глухо произнес, несколько растягивая слова, понимая, что они станут последними в его жизни:
- Да, кстати… Сделайте одолжение, Петр Михалыч… Цельтесь получше!
В голосе его князю почудились молящие нотки, но он решительно отогнал от себя все сомнения, вспомнив о поруганной чести рода Долгоруких, хрипло крикнул:
- К барьеру!
Молча и не спеша, точно прогуливаясь, разошлись в разные стороны на заранее оговоренное количество шагов. Развернулись лицом друг к другу. Смерили соперника внимательным, сосредоточенным взглядом… Больше тянуть ни к чему. Пора!
Владимир стоял, распрямив спину, даже не делая попытки поднять пистолет. Он четко осознавал, что вот она – смерть! Уж дышит ему в затылок. Но парадоксальным образом он не испытывал страха.

Несколько лет назад, находясь на службе, Владимир часто бывал в бою. И всякий раз он ощущал страх, потому что, как известно, не боятся только дураки. Но тогда страх возникал не из опасения потерять свою жизнь. Он появлялся потому, что раньше ему было что терять, жизнь имела смысл, значение. Володя знал, что когда он вернется домой, то сможет крепко обнять отца, сказать, что скучал по нему, что ждал встречи. А еще он знал, хотя и боялся признаться самому себе, что вновь увидит белокурую девчонку, с каждым разом становящуюся все красивее и красивее. И пусть он снова будет стараться задеть ее – все равно станет исподтишка любоваться ею, быстро отводя взгляд в сторону, чтобы Анна ничего не заметила. Всякий раз, когда у виска со сверлящим свистом проносилась пуля, Володя поеживался от мысли, что еще чуть-чуть – и он никогда больше не встретится с ними. Вот что было важно! Вот ради чего стоило жить! И потому возникал страх, шипучий и колющий, как пенное шампанское; потому Владимир сражался за жизнь, не храня ее как зеницу ока, но и не рискуя понапрасну… А теперь? Что теперь осталось у него такого, за что стоило бы цепляться? Отец лежит в могиле, убитый безжалостной мстительной рукой… Девушка, которую он обожал и над которой так измывался, не хочет его видеть… И, что самое страшное, он не может ее обвинять, потому что заслужил это… Больше ничего. Хотя, нет! Есть еще Миша… Его лучший, самый преданный друг Миша, тот самый, который из-за Корфа вечно попадал в неприятные истории. Еще когда они были мальчишками, Владимир постоянно придумывал опасные затеи, втягивал в них Михаила, и потом они вместе бывали наказаны. Например, стоило юному Корфу увидеть широкую реку, как он тут же, без тени смущения, заявлял, что сможет переплыть ее. А вот Михаил… Пожалуй, нет – силенок не хватит! И безгранично наивный Репнин всякий раз попадался на эту удочку, запальчиво заверяя своего хитрого друга, что доберется от одного берега до другого в два счета. Мальчишки с разбегу влетали в ребристую гладь реки и плыли вперед. Но когда выбившийся из сил Михаил на середине реки останавливался, чтобы перевести дух, то видел оставшегося далеко позади Владимира, давящегося от беззвучного смеха, спокойно покачивающегося на волнах. Увидев замешательство Репнина, он ехидно кричал:
- Пожалуй, Миша, ты выиграл этот спор! Давай уж, доплыви до того берега да возвращайся обратно, а я тебя подожду здесь!
И, задыхаясь от бессильной злости на такое коварство, усиленно пыхтя, Михаил поворачивал обратно. Обычно, видя, что у друга больше нет сил, Владимир подплывал к нему и помогал добраться до суши, где взбешенный Репнин громко возмущался и делал вид, что смертельно обиделся. А Корф в ответ только посмеивался доверчивости Мишеля и обдавал его тучей мелких искрящихся на свету брызг. Через две минуты Миша забывал о ’’безобидной’’ шуточке своего приятеля, и они как ни в чем не бывало плескались в воде, больше не пытаясь поставить рекорды по заплыву. Правда, если о таких забавах узнавал кто-то из взрослых, друзьям сильно доставалось – приходилось по часу выслушивать скучные нотации, при этом сохраняя серьезное выражение лица, удерживать зевоту и рвущийся изнутри смех. Пообещав, что ’’они больше так не будут’’, ребята выходили их комнаты, тая в глазах лукавые искорки и заговорщически переглядываясь. Конечно, в тот же день у Корфа появлялась очередная ’’гениальная мысль’’, которой он спешил поделиться с Мишей… И тогда в доме билась вдребезги посуда, слышались испуганные взвизгивания горничных, отборная ругань конюхов, случайно загорались одинокие скирды сена или, если все происходило в кадетском корпусе, то и дело манил их к себе сухой узловатый палец обозленного преподавателя, обещающий восхитительные часы наказания. И ни разу Миша не отказался участвовать в предприятии, устроенном Володей, хотя прекрасно понимал, что за шутку придется отвечать головой. Он только улыбался краешком губ, глядя в горящие от предвкушения веселья хитрые глаза друга, и с готовностью помогал ему в очередной затее, старательно не думая о последствиях. В результате последней затеи Корфа Миша угодил в тюрьму и едва не лишился жизни…
Да… есть еще Миша… И он уже нашел свое счастье – он любит Лизу, они скоро поженятся. Чего еще можно желать лучшему другу? Миша и без Корфа будет чувствовать себя замечательно… Значит – все! Можно со спокойной душой отправляться в мир иной – хуже от этого никому не станет. Может, даже наоборот…

И потому так хладнокровно, почти безразлично Владимир смотрел в лицо палачу, ни капли жалости не испытывая к себе. К Петру Михайловичу, к своему удивлению, он не питал ни злости, ни ненависти… ничего. Возможно, только толику благодарности, которая появилась в этот самый миг. Где-то глубоко внутри шевельнулась мысли о том, что тот, из-за кого убили его отца, сейчас и его самого отправит на тот свет… Но Владимир только грустно улыбнулся про себя, даже не пытаясь возродить в себе былую неприязнь. Она исчезла. Володе не хотелось в последние мгновения жизни отравлять себя негативными эмоциями, мучиться из-за того, что уже давно нельзя исправить. Только спокойствия желал он, не отрывающимся взглядом следя за медленно поднимающейся вверх рукой Долгорукого.
Глядя в сощуренные, хищно целящиеся глаза князя, Владимир особенно отчетливо ощутил на своем лице дыхание смерти. И в голове, все последнее время казавшейся тяжелым чугунным шаром, внезапно образовался целый ворох мыслей и чувств. Его надежды, радости и печали, его любовь и ненависть… его мечты… бессвязные обрывки воспоминаний… все вдруг сплелось в огромный клубок, завязалось в тугой узел, пытаться развязать который даже не стоило пытаться – нет времени! Уже дрожит палец на курке, норовясь спустить его… Пристально вглядевшись в зияющее чернотой дуло пистолета, направленного ему в сердце, Владимир почувствовал, как Гордиев узел неясных мыслей куда-то уходит, уступая место чему-то другому, ускользающему, но бесконечно дорогому. Какие-то тонкие блещущие нити ткали полотно рисунка, тщательно, вырисовывая каждую деталь. Еще немного – и снова на Володю смотрит ее лицо… Но теперь он не пытается прогнать его – теперь он им наслаждается, любуется им и замирает в восхищении. Знакомая застенчивая улыбка тронула губы, ласковый робкий взгляд струится из-под пушистых ресниц; весь облик ее так невинен, так чист – будто неосязаемые белокурый ангел смотрел на него в этот момент, до боли сердечной прекрасный, пронзительно манящий...
И всю вымученную душу, как чашу, испитую до дна, в одно мгновение наполнила прежняя, безграничная и необъятная любовь. Она заполнила собой каждый клочок сознания, вытесняя, прогоняя былую обиду, неуверенность, сомнения и терзания. Она душила Володю изнутри в сладких объятиях, как в первый раз светлая, ничем не запятнанная. Любовь… Купала его в теплых лучах, согревая сердце. И только одно чувство по-прежнему источало горечь, не могло умолкнуть – вина. Лежала как камень, неподъемная. Грызла разум, злобно сверкая пустыми глазницами. И уже не видя вытянутой вперед руки с оружием, не замечая искривленного, похожего на маску, лица Долгорукого, дрогнул онемевшими губами… Но не молитва сорвалась с уст Владимира…
- Прости меня… За все прости… - просто, и в то же время невероятно сложно. Без пафоса, но отчаянно-искренне, как последний вздох умирающего…
Стремясь успеть запечатлеть в памяти милый образ, жадно всматриваясь в каждую черту ее лица, он не услышал сухого, жалящего щелчка... лишь когда пуля, пронзив вязкий как варенье воздух, ворвалась в тело, Володя удивился неожиданным ощущениям, так непохожим на то, что испытывал сейчас он сам. Обжигающим полынем прокатилась по телу волна боли… и так же быстро отступила. На ее место пришла тяжелая, какая-то опьяняющая усталость… Не в силах ей сопротивляться, Володя позволил коленям подогнуться, а телу расслабленно откинуться назад. ’’Лечь… Отдохнуть… Совсем недолго и – снова на ноги,’’ – донеслось до него откуда-то со стороны. Но почему-то он не упал сразу, необычайно медленно оседая на землю, будто и не падал он, а парил. Случайно бросил взгляд на небо и… не смог больше оторваться. Совсем недавно прозрачно-голубое и холодное, оно вдруг вспыхнуло и раскрылось, как лепестки цветка ранним утром. Высокое, недостижимое… баюкало в своей колыбели причудливые тучки, сонно застывшие над землей. Вынырнув из-за пышного облако, солнце с любопытством уставилось на юношу своим тускло-желтым круглым глазом…

Владимир услышал тихий шорох и скорее догадался, чем почувствовал, что это он упал на землю. Хотел взмыть вверх, хотел обнять небосвод руками… но не слушались руки – налились свинцом, придавленные к ковру рыхлого снега чем-то тяжелым. И оставалось только беспомощно лежать, запрокинув голову, купаясь взглядом в плотной гостеприимной лазури, вытеснившей собою весь остальной мир. Душа рвалась ввысь, отягощенная бременем тела… Где-то среди облаков Володя увидел своего отца. Забавно щуря глаза, улыбаясь теплой улыбкой, он поманил к себе сына. И Владимир хотел притянуть ему ладонь… но почему-то солнце, до того неяркое и невзрачное, стало разгораться все больше и больше, ослепляя его своими вспышками, заволакивая глаза. И за этой белой пеленой, стремительно расползающейся по всему небу, Володя уже не видел глаз отца… ничего не видел. Белый свет захлестнул его, и кроме него больше ничего не существовало. Непрозрачное покрывало цвета парного молока окутало весь мир. И постепенно сознание также стало растворяться в нем, усыпленное… расслабленное…
- Вот и все!.. – всколыхнулась последняя мысль, не успевшая еще растаять. – Но… какой же сегодня чудесный день!.. И как я не заметил?.. Странно…
Белоснежная волна, набрав силу, смыла все на своем пути, унося Володю с собою, куда-то далеко-далеко, в края, где еще не ступала нога человека… Где найдет спокойствие утомившийся путник…

Глава 27
«Цена минуты»

Все так же скучно падала под лошадиные копыта дорога, шаг за шагом. Но кони, заметно измотанные неудержимой скачкой, гораздо медленнее двигались, взбираясь на невысокий холм. На все попытки наездников поторопиться они отвечали только хриплым сапом да усталым подергиванием ушей. Используемые, в основном, в хозяйстве, животные не привыкли к продолжительным скачкам и теперь очень быстро выдохлись, раздувая глянцевые бока.
Когда преодолели большую часть склона, Миша внезапно обернулся, и ветер донес до слуха Анны его слова:
- Почти приехали!.. Там… за холмом! – и князь с ожесточением щелкнул под брюхо коню арапником, в надежде, что боль заставит его прибавить шагу.
С трудом разобрав тонущий в потоках воздуха голос Михаила, Аня вся напряглась, как перед прыжком, и, с усилием приподнявшись в стременах, взглядом пыталась проникнуть за невысокую, но кажущуюся непреодолимой насыпь земли. Стремилась увидеть, что скрывается там, за вершиной холма… Хотела удостовериться, что все хорошо, что можно с облегчением выплюнуть из сердца саднящую занозу… И с утроенным нетерпением Аня взглядом истощенного пилигрима въелась в возвышенность, за которой сейчас творилась страшное…
Ближе… Наконец, кони, с шумом втягивая воздух через розоватые ноздри, добрались до вершины холма. Перед двумя парами жадных после невыносимо длинной и нудной дороги глаз разостлалось поле, таящее в себе три отдаленно стоящих друг от друга фигуры. Мгновения Анне оказалось много для того, чтобы мечущимся взором запечатлеть дрожащего, растерянного доктора Штерна; Владимира, неподвижно, как изваяние, стоящего по щиколотку в слепяще-белом снегу… князя Долгорукого, развернувшегося боком к барону, вытянувшего вперед руку с зловеще отражающим от себя солнце пистолетом… И будто ощутила, как трясется палец на спусковом крючке, неумолимо тянет его на себя, преодолевая сопротивление… Ненасытная тоска захлестнула волной… Открыла рот, но крик застрял в горле, разрывая внутренности своей безысходностью. Вместо звенящего высокого голоса Анны затвердевшую тишину изломал едва различимый, и оттого более жуткий, скрипучий щелчок спускаемого курка… вслед за ним полетел мягкий, словно присыпанный рыхлым снегом, но оглушающий хлопок… Время вдруг остановилось совсем, будто его не существовало… И взмыленный, одышливо храпящий конь девушки замер в воздухе, точно замороженный, не касаясь копытами земли. Дергая что есть мочи поводья, не в состоянии приблизиться ни на йоту, Анна могла лишь бессильно наблюдать панически расширенными глазами, как безвольно, неестественно расслабленно оседает на нарядную снежную скатерть тело Владимира… как оружие выпадает из разжавшихся пальцев, грузно зарываясь в серебрящийся снежок, весело мерцающий в лучах солнца… как неловко подвернулась рука и осталась неподвижна… как черная прядь волос, вдруг потускневших, каких-то ненастоящих, ласково скользнула на закрытые глаза… И рвущийся нечеловеческий крик сам собою затух внутри, более ненужный… бесполезный… Поздно…

Захлебнувшись таким мягким, деликатным звуком выстрела и ветром, зло режущим лицо, Михаил не сразу понял разумом, но мгновенно почувствовал душой, что пуля с ужасающей точностью настигла мишень. Он так же, как и несчастная Анна, беспомощно следил глазами за медленным падением Володи… видел крошечное, словно нарисованное угольком, оставленное пулей отверстие в груди… агонически сжавшиеся челюсти… особенно четко выделяющиеся скулы на резко похудевшем, осунувшемся лице… Но когда пристальный до предела взгляд заметил, как лицо друга, внезапно изменившееся почти до неузнаваемости, медленно сливается по цвету с мертво-слепящим снегом, окутавшим четко чернеющую фигуру Володи подобно савану… Миша не снес пытки, дрогнул – виновато и словно украдкой отвел взгляд в сторону, не в состоянии больше выносить вида жутко белеющего лица Владимира. Уже скорее машинально беспрестанно подгоняя коня, страшась того, с чем встретится, князь снова бросил опустошенно блуждающий взгляд на по-прежнему безучастный, блеклый в своей прозрачности, необычно низкий купол наверху, и получил горестный ответ на свой безмолвный вопрос: ’’Опоздал…’’ И болезненная, лихорадочная дрожь сотрясла все тело, бросила в холод… Но потом Миша заставил себя встряхнуться, ухватил за хвост ускользающую надежду и, злясь на собственную трусость и слабоволие, решительно устремил взгляд на неподвижного Владимира, как-то по-детски прижавшегося бледной щекой к пуховому платку кусачего снега.
Хотя Миша и гнал своего коня, как мог, в какой-то момент Анна обогнала его и вырвалась вперед, будто усилием воли заставив своего каурого жеребца бежать быстрее. Последние сажени животное промчалось на одном духу, паря над землей как в полете, словно его только что выпустили на прогулку после недельного бездействия. Аня сама не заметила, как конь донес ее до распростертого тела. Рывком натянув поводья, она едва не упала, потому что лошадь внезапно встала на дыбы, запрокинув голову с блестящими блюдцами темных глаз и издав утробное ржание. Осадив коня, как в клейком тумане Анна суетливо выкарабкивалась из седла; запуталась в стременах, но в тот же миг высвободила ногу и одним прыжком оказалась на земле. Не видя ничего вокруг, заставляла онемевшие ноги двигаться. Два шага, самые длинные в ее жизни, - и цель достигнута. Вот он, барон Корф, лежит у ее ног, поверженный… Не успела… Не успела!.. Не успела!!! Застывшим взглядом следила за тем, как из-под тела Владимира тонкой, ядовитой, словно гадюка, струйкой выбирается темный ручеек… А на таком праздничном белоснежном одеяле все сильнее разрасталось отвратительное темно-алое пятно… Снег с неимоверной быстротой набухал, жадно впитывая в себя теплую кровь барона, делая ее такой же холодной, как он сам. Отдельные капли вязкой жидкости спускались в глубь снежного покрова по тончайшим каналам до самой промерзшей насквозь земли, как будто хотели напоить ее собою, отогреть своим жаром. Как страшно… Видеть, что жизненные соки так легко покидают человека, оставляя только опустошенное тело… Душа оставляет его, утекает сквозь пальцы! После – бесполезная оболочка… и тоска по потерянному, ушедшему безвозвратно… А если знаешь, что мог помешать? А если знаешь, что равнодушно махнул рукой, словно отгоняя назойливую муху, когда должен был действовать? А если знаешь, что покинул в тот момент, когда нужен был?! Страшно… Страшно!.. Кричит душа, разрываясь от этой цепенящей тоски! И еще сильнее она, если даже не смог сказать последних слов… и больше не будет их уже никогда! Некому, некому слушать! Лишь бездыханное тело встретит прощальный плач. Лей слезы, милая, лей! – он не услышит… уж все равно ему, что ты хотела сказать. И что бы ни случилось между вами, как бы ни обижалась, ни сердилась, ни досадовала на него – все равно еще долго будешь орошать кровавыми слезами черный холмик земли… и будешь часами стоять у могилы, прислонившись в бессилии к кресту… потому что любила! Любила его и любишь теперь, не смотря ни на что! И будешь любить, ибо не сможешь затушить пожар любви, безответной и саднящей, испепеляющей душу! Всегда она будет жить в тебе, рука об руку пойдет с мучающей тоской и убивающим сознанием того, что могла успеть… но опоздала. Всего минута – и жизнь исчезла. Только дымящиеся руины остались от нее… Кончено.

’’Умер… Умер?.. Нет! Не может быть! Как же так? Ведь это же… он…’’ – зигзагом молнии резануло затухающее сознание. Анна уже опустилась возле него, уже трясущимися руками бережно обхватила его лицо. Разлапистые снежинки сыпались с неба, падали на него и, тая, неторопливо скатывались по мраморным щекам… От этого казалось, что юноша плачет… во сне… Что он оплакивал? Не узнать…
С трудом она разлепила белые губы, жалостливо-тоскливо позвала, умоляя:
- Владимир! – будто ждала, что он ответит… не дождалась! Скользя туманящимся взором по лицу, кажущемуся совсем наивным, ледяными пальцами убирая со лба упрямую черную прядь, Анна поняла вдруг, что ради того, чтобы еще раз посмотреть в его глаза, услышать его бархатный голос, она готова отдать что угодно… Все, что есть у нее! Саму жизнь не пожалеет… И если он еще раз улыбнется ей, она забудет все… Забудет, простит, сотрет из своей жизни… даже сама попросит прощения, если потребуется! Лишь бы он жил, дышал! И больше ничего не имеет значения…
Сзади подскочил взъерошенный Михаил. Приседая на землю рядом с Аней, он выпалил, сам испугавшись своего охрипшего вмиг голоса:
- Что?! Что с ним?.. Володя!
Замирая от обступающего ее горя, Анна едва сумела выдавить из себя:
- Он… Миша, он… - и вдруг из груди Владимира вырвался чуть слышный, почти неуловимый стон… который музыкой прозвучал для двух человек, склонившихся над бароном. – Жив! Он еще жив, Михаил!
Анна громко, с всепоглощающей радостью воскликнула это, но так же быстро на смену бледной тени надежды пришел страх еще больший, чем раньше. Один-единственный вздох! А что, если он последний? Вдруг Владимир умрет у нее на руках сейчас, а она ничего не сможет сделать?
И Аня вновь изучала взглядом его лицо, ища хоть какие-то признаки того, что еще не поздно…
- Доктор Штерн, пожалуйста, скорее! Владимир дышит! – прозвучал над ее ухом взволнованный голос Миши. Только сейчас она поняла, что рядом находится Илья Петрович – последний шанс… Усилием воли заставив себя оторваться от Владимира и взглянуть на подбежавшего, наконец-то, запыхавшегося врача, который из-за глубоких сугробов с трудом преодолел небольшое расстояние, Анна робко подняла голову… И доктора Штерна будто варом обдал тот беспредельный ужас, что наполнил собою огромные глаза девушки. Такая невыносимая мольба светилась в них, что Илья Петрович ощутил – у него нет права на ошибку…
- Умоляю вас, доктор! Сделайте что-нибудь! Спасите его, прошу вас! Владимир… он не должен погибнуть, понимаете? Не должен! – горячо шептала, заикаясь, Анна, не чувствуя, как Михаил подхватывает ее под руки, старается оттащить в сторону и потерянно бормочет:
- Аня, успокойтесь! Не будем мешать Илье Петровичу. Он… сделает все возможное, я уверен. Главное… главное верить в лучшее! Все будет хорошо… Держитесь, Анна!
Поддавшись его напору, девушка отошла от Владимира, а Миша бросился помогать доктору Штерну. Шатаясь, не видя ничего вокруг себя, Анна побрела куда-то в сторону, едва слыша четкие, расторопные указания Ильи Петровича. Внутри все горело, ныло и болело так сильно, будто это в нее только что вонзилась пуля, раздирая плоть. Она вдруг вспомнила, как вчера стояла в пустом темном коридоре, смотрела в узкую щель дверного проема, из которого сочилась полоска бархатистого света свечей, и ощущала, как душа рвется на части… Но теперь ей показалось, что то, что испытала она тогда – это лишь блеклое отражение сегодняшних ощущений. Вчера… было больно… Нестерпимо больно… Теперь же… Это уже была не боль, нет! Что-то другое, чудовищное, страшное терзало сознание… Что-то, чему Аня не могла найти названия. Да и какая разница, каким словом назвать то, что убивает душу? Панический ужас окутал ее такой плотной пеленой, что даже острые иглы солнечных лучей не могли пробиться сквозь нее. И где-то в глубине души Анна решила для себя, что если сейчас доктор Штерн беспомощно разведет руками и с сожалением посмотрит на нее, качая головой… она ляжет на землю рядом с Владимиром и просто перестанет дышать. Уйти вслед за ним – во сто крат лучше, чем остаток жизни провести в пустом, чуждом ей мире, с такой же нарывающей пустотой внутри…

Спотыкаясь, проваливаясь в рыхлый снег, Анна машинально шла, не разбирая дороги. Безумный взор слепо ощупывал нарядные стройные елочки, чернеющие вдали; стаю птиц, взметнувшихся в злорадно нависающее все ниже и ниже небо; двух коней, устало понуривших головы… И тут-то глаза натолкнулись еще на одну фигуру, будто намалеванную тушью на белоснежном фоне зимнего поля. Забытый всеми в суматохе, Долгорукий растерянно смотрел часто моргающими глазами на Илью Петровича и Репнина, обступивших неподвижного Корфа. Он даже подошел к ним ближе, желая узнать результат своего выстрела… и страшась этого. Анну князь сначала как будто и не заметил, сконцентрировав внимание на Владимире… зато когда он увидел ее взгляд, обращенный на него – поневоле остановился и даже отшатнулся.
Найдя для себя новую мишень, Анна вперила в нее свой взгляд, рассматривая Петра Михайловича так, словно видела его впервые в жизни. Опустившиеся уголки выцветших губ; благородное лицо, испещренное старческими морщинами, как древний пергамент – замысловатыми рисунками; ввалившиеся внутрь пожелтевшие щеки; неприязненный взгляд глубоко посаженных пронзительных глаз – облик его задел натянувшиеся нервы… И та боль, отчаяние, ужас, что владели сейчас девушкой, та бессознательная тоска, что пожирала ее весь день, в одно мгновение вылилась в неконтролируемую ярость, которая была направлена на этого человека. Сделав вперед еще несколько более уверенных шагов, раздраженно смахивая с лица растрепанные волосы, Анна процедила, постоянно сглатывая, борясь со спазмами, перехватывающими дыхание:
- Что?.. Довольны?.. Довольны вы теперь?! Этого хотели вы? К этому стремились с такой ненасытностью?! – задыхаясь, она все больше повышала ломающийся, как хрупкий осенний лед, голос, даже не чувствуя, как из глаз текут горячие слезы. – Как же вы хотели убить Владимира, князь! Это превратилось для вас в какую-то… нелепую забаву! Но теперь-то вы счастливы? Отстояли честь вашей семьи, рода Долгоруких?! Ну так идите же, идите и расскажите своей дочери, как застрелили ее друга! Всей округе поведайте о том, с каким наслаждением убили человека! Радуйтесь, князь, веселитесь – вы выполнили свой долг! Кровавый, жестокий долг!.. Всем, всем расскажите о своей славе, о том, как хладнокровно прицелились и спустили курок. Вы не дворянин, а всего лишь… Убийца!..
Ослабев, Анна вдруг упала на колени, согнулась, закрыла раскрасневшееся, изрезанное гримасой злобы лицо руками, на секунду замолчала… А потом снова устремила пылающий взгляд на изменившегося в лице Долгорукого. Он стоял, как вкопанный, болезненно морщил лоб и поражался – даже у своей жены, когда она узнала о его связи с Марфой, князь не видел в глазах такого раздавливающего презрения, которое сейчас светилось во взоре этой девушки. Какой сильной, какой величавой, несмотря на свою хрупкость и беззащитность, показалась Петру Михайловичу Анна. Он и представить не мог, что всегда тихая, застенчивая воспитанница Ивана способна на такую сметающую все на своем пути бурю эмоций… И каких эмоций! Каждое ее слово ржавым кинжалом входило в со скрипом бьющееся, готовое остановиться в любую минуту сердце.

А Аня в тот миг все повторяла, всхлипывая и срывая голос:
- Убийца… Убийца!! Как вы посмели сотворить такое после того, что причинили нашей… Да – нашей! – семье. Владимир был прав! Это вы виноваты во всем!.. На ваших руках тоже кровь… Пусть Ивана Иваныча убила ваша жена, но теперь!.. И ВЫ запятнали кровью Корфов свое имя! Вы не лучше княгини, вы такой же! А я пыталась… Господи! Пыталась простить… забыть все хотела… И от Владимира того же требовала… Он даже не добивался наказания для вашей жены! Но вы… за это убили его! И теперь я спрашиваю – довольны вы? Стало кому-то от этого лучше? Может, Лизе? Не верю! Боже… нет… Нет!!! Кто дал вам право?..
Окончательно раздавленный, испуганно жмурящийся Петр Михайлович хотел было подойти еще чуть ближе, но заметив его движение, Анна совсем потеряла контроль над собой, поддавшись одолевающей ее злости и закричала, ударяя сжатыми в кулаки руками по взбитому снегу:
- Не смейте к нему приближаться! Быть может, вы хотите закончить начатое? Не позволю… Я вам не позволю!.. Что же вы наделали, Петр Михайлович? Что наделали?! Я всегда пыталась защитить вас… А теперь… я… ненавижу… Вы слышите меня, князь? Я вас ненавижу! Не-на-ви-жу!.. – она пыталась повторять это снова и снова, но рыдания не позволяли более сказать ни слова. Только рот беззвучно открывался, стараясь заглотить хоть каплю воздуха. В этот момент Долгорукий был похож на одного из тех омерзительных воронов из ее сна. Ветер трепал полы его черного сюртука, и казалось, что старый князь превратился в огромную смоляную птицу, которая сейчас взлетит в небо. Так же, как монстры из сновидения, он смотрел на нее холодными глазками, и чудилось девушке, что сейчас он тоже зло каркнет и попытается наброситься на нее…
Долгорукий глядел на горе, сломившее Анну, как буря тонкую березку, и внезапно сам ощутил ужас от содеянного. Действительно, он так стремился к этой дуэли, но почему же она не дала ему удовлетворения? Почему так страшно ему посмотреть на сраженного его рукой соперника? Почему так мерзко становится на душе при мысли, что доктор Штерн не сможет спасти жизнь Владимиру?.. Володеньке, сыну его лучшего друга?! Ответов на эти незатейливые вопросы князь не знал… Он лишь заглянул в последний раз повнимательней в бездну одичавших от страданий глаз плачущей девушки и, развернувшись, нетвердым шагом направился к своему коню. По дороге он один лишь раз остановился, словно вспомнил что-то, взглянул на до сих пор теплый от выстрела пистолет в своей руке, судорожно передернул плечами и с отвращением бросил красивое оружие в снег, словно это была шипящая ядовитая змея, а не кусок безжизненной стали. Не он был повинен в том, что случилось – это князь Долгорукий спустил курок… чтобы отнять чужую жизнь.
Покончив с пистолетом, Петр Михайлович продолжил свое шествие, не оглядываясь назад, морщась так, словно ему в лицо светит нестерпимо яркое солнце, постоянно тихо покашливая. Он сам еще не осознавал, насколько муторно и пусто внутри от того греха, который он совершил только что. И никто не видел, как князь Долгорукий тяжело взобрался на лошадь и уехал прочь от рокового места, так и не набравшись храбрости еще раз взглянуть на неподвижное тело Владимира.
Не видела и Анна… Она вообще ничего не замечала, опустив голову вниз, роняя в снег кристаллы слез. Больше всего на свете она боялась сейчас посмотреть назад и понять, что все кончено… Оглянуться и заметить, что Илья Петрович не сумел помочь… Пока она в этом шатком неведении, она еще немного жива. Стоит испариться призрачной надежде – и тонкая ниточка ее жизни тоже оборвется. Лопнет, как струна. Поэтому Аня не могла заставить себя обернуться, вновь и вновь натыкаясь на глухую стену первобытного животного страха раз и навсегда удостовериться, что Володи больше нет… Когда на ее плечи неожиданно опустились чьи-то руки, она тонко закричала и одним рывком поднялась на ноги. Рядом стоял Миша, лицо которого приобрело землистый оттенок и было больше похоже на театральную маску.

- Молю вас, Анна, будьте сильной! Шанс на спасение есть. Слава Богу, пуля прошла навылет… Сейчас доктор Штерн наложит повязку… Конечно, Владимир сильно пострадал… но нельзя отчаиваться! Главное – довезти его живым до поместья. Ну же, Аня, не плачьте! Мы справимся. И Володя справится! Он дышит – и это важно. Худшее уже позади… Тише…
Анна как напуганный ребенок прижалась к нему, по-прежнему давясь слезами, а Михаил, у которого самого руки тряслись как в лихорадке, неумело пытался ее успокоить. Услышав зов доктора Штерна, князь снова встрепенулся и нетерпеливо побежал к Владимиру, поддерживая девушку под руку, не давая ей споткнуться.
- Нужно перенести барона в мою коляску. Только необходимо быть крайне осторожными, чтобы кровотечение не усилилось. Помогите-ка мне, князь… - быстро и с предельной уравновешенностью проговорил доктор. Теперь, когда минуты томительного ожидания были позади, и выстрел прозвучал, он, как ни странно, немного успокоился. Рана была у него перед глазами, и оставалось делать то, чем он занимался всю жизнь – лечить ее. В любом случае, когда ситуация находится под твоим контролем, и можно что-то изменить, сразу же на душе становится чуть легче…
С величайшими предосторожностями Миша и Илья Петрович переместили Владимира в коляску. Анна, чья истерика закончилась так же внезапно, как и началась, семенила рядом, опасаясь задавать какие-либо вопросы. Рядом с бароном в коляске оставалось только одно место, и она без всяких колебаний заняла его. Положив голову Володи к себе на колени, Аня с содроганием смотрела на аккуратную рану, закрытую бинтом, который с опасной скоростью делался насыщенно-бордовым. Чтобы перевязать Владимира, доктор расстегнул его сюртук и рубашку, отчего кожа теперь посинела от холода. Чтобы избежать переохлаждения, сверху Володю укрыли его пальто, лежавшим неподалеку. Однако Михаилу этого показалось недостаточно, и он моментально сдернул с себя и свой теплый мундир. Потом князь быстро привязал коня Анны и лошадь Владимира сзади к коляске, сам вскочил на своего жеребца, доктор Штерн устроился на месте возницы… и маленькая процессия тронулась в путь…
На этот раз дорога до поместья показалась еще более невыносимой, чем раньше. Ехать очень быстро они не могли, чтобы не сильно трясти раненого, и ей казалось, что она сойдет с ума, если не увидит через минуту знакомо желтеющих стен имения. На протяжении всего пути Аня не проронила ни слова. И даже не понимала, что все еще плачет, беззвучно и отрешенно. Только когда теплые алмазные росинки, срываясь со щеки, падали на лицо Володи, она заботливо вытирала их заледеневшей ладонью. Ощущение чуть заметного тепла, источаемого его кожей, несколько успокаивало девушку, вливало в нее новые силы на ожидание. Когда она чувствовала, что сейчас сорвется и закричит от скользкого ужаса, который обволакивал ее стальной сетью, Анна проводила нежным пальчиком по высокому лбу, перерезанному страдальческой морщиной, и внушала себе, что все будет хорошо. Затейливо клубящиеся нити пара, изредка вырывавшиеся из приоткрытых, неестественно краснеющих на белом лице губ, говорили о том, что сердце его еще бьется…

Вновь Аня как наяву увидела свой нынешний сон. Теперь она точно знала, что он означал. И опять бились в памяти, как в каменной ловушке, слова Владимира: ’’Я ухожу… Ухожу… Это мой долг…’’ Какой поражающей ясностью были наполнены они сейчас! Но с отчаянностью и упорством Анна твердила про себя, поглаживая смоляные пряди, лежавшие под рукой: ’’Нет! Это был сон, и только… На самом деле… я не отпущу тебя. В сновидении ты ускользнул, но сейчас я держу твою жизнь в своих руках! И не позволю я тебе исчезнуть… оставить меня одну! Слышишь меня? Ну почему, Владимир?.. Почему ты не послушал меня? Зачем пришел сюда, в объятья смерти? Неужели посмел подумать, что я… переживу это? Нет, я не так сильна, как ты решил… А может, ты просто разлюбил меня? Я знаю… я видела… Она заняла мое место в твоем сердце… Но даже если так – ты был слишком суров, когда добровольно решил умереть и даже… не подумал, что станет со мной! Если для счастья… тебе нужна она… Что ж, я смирюсь. Уже смирилась… Видишь, Володя? Видишь?! Я забыла о гордости – готова забыть то, что случилось вчера… Даже простить готова! Ради тебя, ради твоей жизни – что угодно! Все сделаю, ради одного твоего лишнего вздоха… Прикажут мне по углям раскаленным босиком идти – и пойду! Пойду, не задумываясь! Скажут золотую луну с небес достать – и достану… Все, все, что пожелаешь! Видишь, что сотворила со мной любовь к тебе? Срослась она с моей душой, да так, что больно отрывать. Не могу я! Не могу… и не хочу… Потому что это жизнь моя! Это питает меня, силы дает… и отнимает одновременно. Для меня что жить, что любить тебя – уже одно и то же. И не могу я иначе! Задохнусь от тоски, сожрет меня одиночество… Если ты хочешь быть с ней – я уйду, навсегда оставлю тебя в покое… Ни зла, ни обиды держать не стану. Только живи, Володя! Умоляю тебя, живи! А мне… мне и этого достаточно будет…’’
И слезы с новой силой застили глаза, и в этой туманной пелене расплывалось лицо Владимира с застывшей на нем печатью близкой смерти. Пугаясь, Анна смахивала горячую влагу, чувствуя, как в висках шумит кровь, а в ушах стоит какой-то гул – как будто сотни раненых людей стенали и взывали о помощи. В тот момент она возненавидела все дороги мира, потому что каждый их метр означал еще одну потерянную секунду жизни, исчезающей на глазах…

Я забуду, прощу… Зла держать я не стану…
И забвеньем покрою саднящую рану…
Мне с тобой рядом больно. Без тебя – в сто крат хуже.
И не знаю, как быть… И кричу: ’’Ты мне нужен!’’

Глава 28
«Горячка ожидания»

Все же эта дорога оказалась не бесконечной – через четверть часа коляска въехала на широкий двор поместья Корфов. Пока нервный Репнин и торопливый доктор Штерн осторожно несли барона к дому, бывшие на улице бабы испуганно крестились, мужики в оторопи снимали шапки и качали головами, а кто-то из детей громко заплакал, напуганный увиденным.
Когда же Михаил и Илья Петрович вступили в гостиную, навстречу им вышла Елена, привлеченная страной суетой и шумом. Легче ветра она сбежала с лестницы, с улыбкой посмотрела на вошедших… и Мише на мгновение показалось, что она сейчас упадет в обморок. Как-то сразу с лица слетела краска, оно стало похоже на полотно. Приветливая улыбка угасла, как свеча от порыва ветра, а уголки губ опустились вниз. Рука потянулась к периллам и крепко ухватилась за них так, что костяшки пальцев побелели… Но опасения Михаила не подтвердились – девушка лишь секунду пребывала в таком состоянии. Потом, скользнув взглядом по похожей на привидение Анне, вплывшей вслед за доктором, и по тяжело дышащему князю, Элен справилась с собой и быстро пробежала вперед, чтобы открыть дверь в малую спальню – поднимать раненого Владимира в его комнату было бы безумием. Пропустив вперед Илью Петровича и Репнина, Елена бросилась вон из помещения, и где-то вдалеке Анна услышала ее звонкие расторопные указания:
- Алевтина!.. Алевтина! Немедленно скажи Варваре, чтобы нагрела воды! Потом принеси в спальню чистые полотенца…
Очевидно, служанка попыталась что-то вставить, потому что графиня железным тоном прервала ее:
- Барон ранен! Если не хочешь остаться без барина, живо выполняй, что тебе велено!
Она давала еще какие-то распоряжения, но слова слились в одну сплошную массу, и Аня перестала вслушиваться. У нее кружилась голова, но все равно с отчаянием утопающего она цеплялась взором за Володю, которого уже уложили на постель. Через мгновение в комнату вбежала Алевтина - крупная рябая девка с абсолютно круглым лицом, на котором обычно сияла беззаботная детская улыбка, делавшая ее младше своих лет. Теперь же она была нахмурена, отчего множество мелких конопушек, усыпавших ее щеки и курносый нос, собрались в одном месте. Поджатые пухлые губы говорили о том, что их хозяйка очень расстроена и обеспокоена. В больших белых руках Алевтина держала стопку полотенец и еще какие-то предметы.
- Вот, барышня приказали принести, - она с некоторой опаской приблизилась к Илье Петровичу и простодушно спросила: – Это вы дохтур-то будете?
- Да-да, спасибо. Как раз то, что нужно… - доктор Штерн принял из ее рук все вещи и повернулся к Михаилу и Анне: - А теперь позвольте мне остаться наедине с бароном – нужно обработать рану как следует.
Миша чуть заметно кивнул головой, а Анна вообще ничего не ответила, провалившись в какую-то глубокую черную яму. Илья Петрович же между тем снова обратился к молча стоящей в сторонке служанке:
- И еще, милая. Позови кого-нибудь из мужчин – мне нужна будет помощь, чтобы переодеть Владимира Иваныча.
- Я могу вам помочь, доктор Штерн, - попытался предложить Миша осипшим голосом, но тут же был перебит:
- Нет, князь, вы сейчас слишком взволнованы. Вам необходимо успокоиться. Кроме того, вы замерзли, пока ехали без верхней одежде – идите, лучше, согрейтесь. Мне поможет кто-нибудь другой. А сейчас я попрошу вас…
Михаил вышел из комнаты, держа под локоть обмякшую Анну, которая все время оглядывалась назад. Из глубины спальни донесся тихий голос Ильи Петровича:
- Ступай, девушка, позови кого-то, чтобы помогли мне. И еще – когда вода согреется, пусть принесут сюда.

После этого она также покинула помещение, оставив доктора наедине с едва дышащим Владимиром. Следует заметить, что Алевтина появилась в доме не так давно – она пришла на смену Полине, поселившейся теперь в доме у Долгорукого. В ее обязанности входило все, чем занималась раньше (точнее, должна была заниматься) нынешняя ’’Анастасия Петровна’’, а именно: уборка комнат и помощь Варваре на кухне. Попав в дом, она была несказанно счастлива, считая, что это лучшее, что могло произойти в ее жизни. Судите сами – раньше она жила в ветхой лачужке на самом краю деревни, к тому же, в полном одиночестве, - мать ее умерла еще при родах, а отец, никогда особо не любивший дочь и не занимавшийся ее воспитанием, стал все чаще прикладываться к бутылке. В конце концов, он пьяным отправился в поле зимой, по одним ему ведомым причинам, да так и замерз там насмерть. Впрочем, лишившись батюшки, Алевтина не сильно расстроилась – по крайней мере, ее больше никто не бил и не отнимал те крохи, что зарабатывала девушка, нося на рынок свое рукоделие. Так она и стала жить одна, перебиваясь жалкими копейками, чуть не умирая с голоду, пока к ней не пришла Варвара, кухарка барона Корфа, ее давняя знакомая, и не сказала, что в доме нужна прислуга. С небывалой радостью девушка покинула свой почти разрушившийся домишко и перебралась в роскошное имение, где жизнь ей показалась медом. Работы Алевтина не боялась – уж сколько ей пришлось трудиться за свою нелегкую жизнь! Варя относилась к ней очень хорошо, да и с остальной дворней новая служанка быстро нашла общий язык – по вечерам они теперь часто сидели все вместе и с удовольствием точили лясы. Кроме того, девушке очень понравился барин – молодой, красивый и статный, он приятно удивил ее незаносчивым, доброжелательным отношением и манерой разговаривать с крепостными – никогда не ругался, и уж тем более, никого ни приказывал выпороть. Ей, выросшей в деревне, были хорошо знакомы рассказываемые пьяницами басни о том, что барин – какой-то злодей, который до смерти забивает своих людей. Познакомившись с молодым бароном лично, Алевтина до глубины души возмутилась этим нелепым толкам, не имеющим ничего общего с Владимиром Ивановичем. Теперь она как сыр в масле каталась, старательно выполняя свои обязанности, чтобы хозяину не пришла идея заменить ее на другую служанку. Поэтому, узнав о ранении барина, девушка совершенно искренне расстроилась и со всей возможной для нее прытью побежала за помощником Григория – молодым расторопным парнем Егоркой.
А между тем, Миша почти донес на себе Анну до гостиной и усадил в глубокое кресло. Потом он схватил графин с вином, стоящий на маленьком журнальном столике, наполнил два высоких хрустальных бокала вишневой ароматной жидкостью и один из них чуть не силой впихнул в замерзшие руки девушки. Казалось, она вообще перестала воспринимать действительность, отрешенно глядя куда-то в пустоту, а из прозрачных глаз непрекращающимися потоками тихо струились два ручья слез.
- Аня, выпейте это. Вам станет легче. Пока что мы больше ничего не можем сделать. Ну же, пейте!
Она послушно поднесла к подрагивающим губам прохладный сосуд и чуть пригубила. Обжигающее тепло прокатилось по онемевшему телу, заставив ее несколько оживиться. С сомнением посмотрев в бокал, Анна залпом осушила его до дна, чувствуя, как горло сжимает пламенная рука, а внутри тает ледяной айсберг.

Второй бокал Михаил приберег для себя, торопливыми глотками проглотив терпкое вино, до сих пор дрожа. Только сейчас он почувствовал, насколько в действительности замерз – тело била крупная дрожь, а легкие горели, судорожно сжимаясь от рвущегося наружу кашля. Кажется, он серьезно простудился, хоть на улице и стояла не слишком морозная погода. Но его недомогание сейчас меньше всего беспокоило Михаила. Стараясь не думать о том, что Владимир вот-вот может отдать Богу душу, князь украдкой поглядывал на Анну, и от выражения ее лица по коже бегали мурашки. Какая-то непостижимая отрешенность светилась в ее глазах, словно ее тело присутствовало в комнате, а душа находилась где-то далеко отсюда. Она сжимала пустой бокал белыми пальцами, а сама смотрела будто сквозь стену, и взгляд обжигал воздух сумасшедшим пожаром. Миша вдруг на секунду испугался того, что она на самом деле может лишиться рассудка, если не дай Бог… Нет, думать об этом сейчас нельзя. Ни в коем случае! Иначе он сам свихнется от того напряжения, что сдавливало сознание, как железными тисками. Глядя на полуживую девушку, Миша с дрожью вспомнил ее недавнюю истерику. То, что она кричала Долгорукому… он просто был потрясен. Да, и раньше он видел, как Анна выходит из себя, превращаясь в разъяренную фурию в самые страшные моменты своей жизни… Но то, что было сегодня… Помнится, ему даже показалось на мгновение, что хрупкая девушка сейчас сама бросится на Петра Михайловича и разорвет его голыми руками. Она была близка к этому. Очень близка. Она говорила с такой страстной, безоговорочной убежденностью, что каждое слово запало Мише в сердце. И сейчас, видя ее апатию, князь не мог поверить, что на самом деле Анна бросила в лицо почти состоявшемуся убийце все свои обвинения. Теперь же… она походила скорее на кроткого, потерявшегося в густом непроходимом бору ягненка, чем на разъяренную львицу. Как будто она отпустила себя, и теперь плывет по течению жизни, не стараясь с ней бороться, сломленная поворотами злой судьбы. И ждет своего приговора...
- Михаил Александрович, могу я теперь спросить, что же все-таки случилось? – мягкий, тихий, как шорох опадающей листвы, голос вывел князя из размышлений. Обернувшись, Миша встретился взглядом с Еленой, стоящей возле дивана с резными изогнутыми ножками. Наверное, девушка стоит там уже довольно долго, но ни один из находящихся в комнате не заметил ее появления. Что случилось? Действительно, надо бы сказать, почему хозяина поместья привезли в дом при смерти. Только вот что ему говорить? Все-таки, он недостаточно знаком с Элен, не знает, насколько доверяет ей Владимир. Хотя, если бы не доверял, вряд ли бы она находилась сейчас здесь. Володя всегда очень прям и высказывает своем мнение о человеке не за глаза, а в лицо ему. Прям… БЫЛ прям? Нет, нет! Не может быть… Обмякшей рукой Михаил расстегнул верхнюю пуговицу сюртука, будто задыхался, и пристально посмотрел в ясные глаза цвета виски. В их глубоком омуте отчетливо виднелся страх, тщательно скрываемый обаятельным личиком. ’’К чему темнить? Скажу все, как есть,’’ – решил Репнин, сцепив озябшие руки в замок. Прежде чем начать, он еще раз присмотрелся к графине, пытаясь определить, продиктован ли ее вопрос простым любопытством, или же она действительно волнуется за жизнь Владимира. Она держалась очень прямо… Пожалуй, чересчур прямо, словно одеревенела. Рука спокойно лежит на спинке того самого диванчика, за которым спряталась девушка. Но это спокойствие – лишь видимость. Пальчики нервно впиваются в гладкую обивку. Лицо вроде бы тоже сдержанно, но за сдержанностью скрывается большое напряжение, подавляемое из последних сил. Зубы крепко сжаты, губы превратились в тонкую ниточку. В глазах мечется нетерпение, которому даже не думают давать выход. Она напугана, так же, как и они, но пытается казаться стойкой, чтобы не раздувать и без того витающий в воздухе ужас. Застыла в ожидании ответа на свой такой простой вопрос, не поторапливает его, но видно, что ждать уже больше не может.
- Владимир был ранен… на дуэли, - Миша приготовился к тому, что Елена сейчас накроет его лавиной восклицаний о том, что в это просто невозможно поверить, что это ужасно… и конца этому потоку будет не видно. Он даже с этим смирился – все-таки женщины очень эмоциональные и впечатлительные создания, с этим ничего не поделаешь, нужно просто быть терпеливым… И снова ошибка. Графиня не сказала ни слова, лишь еще сильнее вцепившись снежными пальцами в ни в чем не повинную спинку мебели. Последний румянец, еще остававшийся на ее застывшем лице, схлынул.

Помолчав, девушка медленно приблизилась к Михаилу и по его примеру налила себе немного вина. Выпив напиток, так же неспешно вернулась к дивану, опустилась на него, тщательно расправив пышные юбки своего нежно-сиреневого платья, и только после этого подняла на Репнина ставшие совершенно несчастными глаза:
- Как это произошло? – кажется, спокойно, но опять это чересчур преувеличенное спокойствие. Голос натянут, как тетива, проскальзывают хрустальные нотки. Взгляд притягивает к себе, проникает в самую глубину разума, словно прожигает себе вход. Солгать, даже самую малость, невозможно.
Миша почувствовал это. Да и сил на какую-то ложь у него не было. Зачем? Вздохнув и расстегнув еще одну пуговицу, он рассказал правду. Естественно, князь не стал упоминать, почему именно Долгорукий вызвал Корфа на дуэль. Заметил вскользь, что Петр Михайлович обвинил Владимира в оскорблении их чести. Он не стал уточнять, а Елена не стала расспрашивать. Она вообще не проронила ни слова, слушая Михаила с предельной внимательностью, лишь изредка поглядывая на все такую же неподвижную Анну. Рассказ получился не таким уж длинным, да и особой оригинальностью, к сожалению, не отличался. Вскоре Репнин, скрестив руки на груди, словно ограждаясь от чего-то, печально закончил свое повествование:
- Мы опоздали совсем немного, но именно это ’’немного’’ может стоить Владимиру жизни.
Елена вскинула на него по-прежнему пылающий огнем сухой взгляд, который будто воскликнул: ’’Не говорите так!’’, но сама спросила как и раньше тихо и осторожно:
- А как же князь Долгорукий? Неужели вы его так спокойно отпустили? Он же совершил преступление!
- Нам было не до него. Я, честно говоря, даже внимания на него сначала не обратил… Но я еще поговорю с ним. Правда, теперь уже разговоры не помогут.
- Господи… - чуть слышно выдохнула Елена. Впервые за весь разговор в ее голосе послышалось волнение и неподдельный страх. Она чуть наклонилась вперед, расслабив окаменевшую спину, и рукой коснулась лба. Прикрыв глаза, как при невыносимой усталости, девушка пробормотала, более не стараясь казаться неприступной и хладнокровной: - Кто мог предугадать такое? Ведь… ведь ничто не предвещало беды! Этот Долгорукий ни разу не приходил к барону, я не видела, чтобы они ссорились. Вот так сразу, внезапно… собраться и поехать на смертоубийство? Какая-то бессмыслица! Я даже предположить не могла, что… Только утром я говорила с Владимиром, и он не показался мне взволнованным…
’’Утром… Да, утром, когда проснулась в его объятьях… Когда разбудила невесомым поцелуем в теплые губы… ’’С добрым утром!’’ – прошептала с улыбкой. А он нежно улыбнулся в ответ и убрал прядь роскошных волос, упавшую на глаза. ’’С добрым утром…’’ – и тоже поцеловал. Конечно, он не был взволнован тогда…’’ – в доли секунды пронеслось в голове у Анны. Она хотела бы вообще ничего не чувствовать, но все же слышала весь рассказ Михаила и слова Елены. Сначала, когда девушка только появилась в гостиной, провалившаяся в бездну горя Аня никак не отреагировала на ее присутствие. Она просто все забыла. Ничто не имело значения, кроме того, что происходит теперь за тяжелыми дверями спальни. Она с трудом вспомнила, кто это вообще такая. А потом… как ни старалась Анна отгородиться от злых мыслей, они все равно настигли ее. Снова мерзкий голосок шептал ей на ухо эти ужасы, обессилевшее, вымученное воображение рисовало картины, одна болезненнее другой. Как же все-таки больно… И тут она снова увидела белое лицо Володи перед своими глазами; увидела кровавое пятно, растекающееся по снегу… ’’Ничего сейчас не имеет значения! Только он… Обо всем другом нужно забыть. Иначе – смерть!’’

Она нашла где-то силы на то, чтобы остановить взгляд на Михаиле и графине. А казалось, что их уже не осталось…
- Я тоже не предполагал, что дуэль может состояться так скоро. Но меня не было в поместье в эти дни – я ничего не мог предпринять. Теперь я корю себя. Ведь должен был почуять, что случится что-то ужасное! На этот раз интуиция меня подвела – я не смог помочь другу… - Миша был в совершенном отчаянии. Его голос дрожал, некоторые слова не давались с первого раза. До сего момента он старался быть сильным, чтобы поддержать Анну, но теперь чувствовал, что скоро не вынесет этого чудовищного ожидания. Когда же доктор Штерн выйдет?!
- Михаил, я не знаю всего, что было здесь… Но я уверена – винить себя вы не должны. Скажите, ведь Владимир… не пытался избежать дуэли? Он был настроен на нее? – взгляд несколько смягчился, голос уже не был таким напряженным, в нем появилась почти осязаемое тепло.
- Да… Он был готов к этому. Мне страшно говорить, но… Владимир… даже хотел дуэли. Но стрелять он не собирался. Напротив – желал, чтобы Долгорукий его… чтобы тот не промахнулся, - тут Миша встревоженно взглянул на Анну и понял, что сказал лишнее. Разумеется, она догадалась, почему Владимир стремился к дуэли. Снова в ее глазах застыл смертельный ужас, а на ресницах заблестели новые слезинки. Слышать такие слова в эту минуту было для нее просто пыткой. Но что поделаешь – это было правдой. Барон буквально гонялся за смертью. Теперь же она его почти настигла. И только призрачное ’’почти’’ еще спасало от бездны, старающейся проглотить их.
- Он не получит желаемого. Я верю, что жизнь возьмет верх, - Елена намеренно не стала интересоваться, почему же Корф упорно хотел умереть. Во-первых, она знала, что на этот вопрос не получит ответа от Михаила; во-вторых, и сама догадывалась, потому что многое слышала вчера вечером; ну, а в-третьих, это сейчас было наименее значимым.
- Да, да… Надеюсь, вы окажетесь правы. Кстати, я хотел спросить: откуда вы знали, что понадобится доктору Штерну? Вы отдавали указания так уверенно… - Михаил хотел хоть немного отвлечься от томительного ожидания. В глазах рябило, и он присел рядом с Еленой, то и дело поглядывая на закрытую дверь, из-за которой не доносилось ни звука.
- К сожалению, я уже сталкивалась с подобной ситуацией, - Лена грустно улыбнулась уголками губ, но в целом лицо осталось практически неподвижным от напряжения. – Однажды, лет пять тому назад, моего старшего брата случайно ранили на охоте. Пуля попала ему в ногу. Я как сейчас помню тот момент, когда его внесли в дом, как бегал туда-сюда наш фамильный доктор, забавный немец Крауман, и какие указания он раздавал горничным. Сейчас я всего лишь вспомнила его слова и повторила их. Думаю, я не сильно ошиблась. Правда, Костя был ранен легко, а вот барон… Рана действительно настолько опасна, князь?
- Мне бы очень хотелось сказать, что нет, но… - Миша слегка покачал головой, - Во время службы мне доводилось видеть такие ранения. Обычно люди после этого не выживали, - снова беглый взгляд на Анну. Словно и не слышит, но плечи опустились вниз, губы чуть заметно дрогнули. Черт, надо думать, что говорить! Она и так на грани обморока, нельзя пугать ее еще больше. Хотя, больше уже некуда.

Елена перехватила глаза Миши и поняла его опасения. На Анну и вправду было страшно смотреть. Будто это не человек, будто это бесплотная тень. Ничего не видит перед собой, не реагирует на внешний мир. Она убита горем, раздавлена… Элен вдруг почувствовала, что ей нестерпимо жаль эту девушку. Настолько она боится потерять Владимира, что готова умереть вслед за ним. Это было написано на бескровном лице, это словно было высечено в остановившихся глазах. Елене стало страшно еще больше - если она, совсем недолго знакомая с бароном, так страшится услышать страшный приговор врача, если ее бросает в дрожь при мысли, что этот юноша сейчас может умереть, то что говорить об Анне, которая, судя по всему, знакома с ним с самого детства, которая должна была стать его женой? Если она настолько любит его, что сейчас места себе не находит от ужаса, то почему же они разошлись? Почему она собиралась уехать, так самозабвенно ругалась с Владимиром вчера, если она не представляет себе жизни без него? Если любовь так велика, что помешало им быть вместе? ’’Какая сейчас разница? Ей плохо, и это не имеет никакого значения,’’ – внезапно подумала Элен, рассматривая уставшее лицо Анна. Былая необъяснимая неприязнь и настороженность испарились без следа. Она увидела перед собой страдающую девушку, и ее от природы открытое сердце освободилось от негативных мыслей, подсказав, как поступить в данный момент. Поднявшись со своего места, Елена осторожно приблизилась к Ане, присела перед ней и бережно взяла маленькие белые ледяные руки в свои, такие же белые, но испускающие уютное тепло, ладошки.
- Как вы себя чувствуете, Анна? – тихо и так же тепло, пытаясь не напугать, прошептала Лена.
Она не поняла. Казалось, слова пробиваются до нее сквозь некую толщу, заглушаясь и теряя свои очертания. Чей-то голос. Такой незнакомый… Она раньше его не слышала, кажется. А может, слышала? Сейчас она бы ни за что не поручилась. Но кто же это? Кто говорит с ней? Попыталась собраться с мыслями, сосредоточиться. Удавалось плохо, но в какой-то момент все-таки смогла заставить себя вспомнить... Да это же ОНА! Та самая, что отняла у нее Владимира... Володю. Та, с которой он провел всю ночь, сжимая в объятиях. Та, которая стала для него последним утешением. Господи, она хочет совсем уничтожить ее? Зачем?.. Ну зачем она пришла мучить ее?! Упивается ее страданиями? Любуется ее горем? Притворные слова утешения сказать хочет? Что же это за жестокая игра такая? Красавица, заманила его в свои сети, так еще хочет раздавить меня? Неужели у нее нет сострадания? Неужто не жаль ей Владимира? Не снесу… Не снесу еще и этой пытки! Скажу ей сейчас… Скажу что-нибудь такое, чего она заслужила. Соберусь с силами, посмотрю в очаровательные глазки и выложу все, что думаю. Чтобы она поняла, что мне известно ВСЕ! Чтобы ей стало стыдно…
Так Анна решила для себя. С превеликим трудом подняла глаза с пола, напрягла все силы, чтобы выдернуть руки из ее горячих ладоней. ’’Как она смеет? Как она смеет?!!’’ Заглянула в глаза сидящей перед ней Элен… Злобные слова так и остались на кончике языка. Анна не сумела выплюнуть их в лицо этой девушки, которая взирала на нее с такой неподдельной тоской. Хотела выпалить что-то обидное, жестокое, и не смогла… Разве могут эти сияющие глаза принадлежать человеку, на уме у которого зло? Не может быть такого… Аня открыто и прямо смотрела в большие золотистые очи и видела в них сочувствие. Не наигранное – настоящее! Она знала, что сыграть такое невозможно, каким бы хорошим актером ни был человек. Ни намека на злорадство, издевку, насмешку, или даже унизительную жалость… Лишь искреннее сострадание. Оно проникало в раненую душу, целительным бальзамом смазывая кровоточащие ссадины. Поразительно, но на миг обжигающая боль внутри, не замолкавшая ни на мгновение, притупилась. Нет, враг не может смотреть так. Враг не в состоянии настолько проникнуться к неприятелю, чтобы с таким страданием глядеть ему прямо в глаза. Невозможно... И Анна не произнесла ни одного язвительного слова, что приготовила для графини.

- Я не могу представить, насколько вам больно, но я верю, что все будет хорошо… Вот увидите! Сейчас главное – вера. Нужно, нужно верить, Анна, сдаваться рано! А еще – берегите свои силы, мне что-то подсказывает, что они вам еще понадобятся! – теплая улыбка вдруг вспыхнула на милом личике, озарив его, как лампадка темную комнату. Анна все пыталась стряхнуть с себя это странное очарование… Голос? Разве это голос притаившегося злодея? Скорее, это мягкий шепот матери, которая хочет утешить напуганное дитя. И светлая улыбка… Нет ничего в ней, что отталкивало бы, что заставляло бы сомневаться в искренности слов… Такое открытое, такое простодушное в своем участии лицо… И без того прекрасное, оно вдруг стало непостижимо красивым от той заботливости, что исходило от девушки. Анна никак не могла понять, что с ней случилось, почему она так спокойно смотрит на Елену, зная, что… Абсолютно неожиданная, поразившая ее мысль родилась в отяжелевшей голове: ’’Лучше бы он был с ней… Лучше бы сейчас он был с ней, чем там, в этой комнате, истекая кровью! Лучше бы он был с Еленой… и был бы счастлив… и жив…’’ Никогда бы она не подумала, что желала бы этого... И вот теперь… Еще раз внимательно вглядевшись в туманную бездну золотых глаз, Аня неподъемным, словно чужим, языком вымолвила совсем не то, что собиралась.
- Спасибо… Спасибо вам, Лена…
Элен не успела ответить – позади раздались тихие, словно крадущиеся шаги. Графиня быстро поднялась на ноги, ее примеру последовал Михаил и даже Анна. Три пары глаз устремились на доктора Штерна, который выходил из спальни, вытирая руки пушистым полотенцем и поочередно останавливая взгляд серьезных светло-голубых, почти серых глаз на каждом из присутствующих. Выйдя на середину гостиной, Илья Петрович замер, продолжая машинально обтирать полотенцем несуществующие капли воды на тонких пальцах. Он ничего не говорил. И они, так ожидавшие появления врача, тоже молчали. Остекленевшую, почти ощущаемую тишину нарушало только монотонное, болезненное тиканье старых часов, которые отсчитывали последние секунды чего-то… Потом вдруг механизм скрипнул и после недолгих мучений пробил пять раз… И снова тишина, раздираемая чудовищным тиканьем…
 

Глава 29
«Отражение в трех зеркалах»

Напряженное, раздавливающее молчание висело в воздухе. Никто не осмеливался нарушить его из страха узнать что-то ужасное. Казалось, что можно услышать сердцебиение каждого из четверых человек, если как следует прислушаться. Тяжело и опасливо падают крошечные молоточки на наковальни: ’’Тук… Тук… Тук…’’ Невыносимое напряжение слышится в этих ударах. Протяжно, гулко… Сочится страх, перемешиваясь с возрастающим отчаянием, отравляет душу… Больно от трепыханий сердца. Все замерло, притихло, будто звуки умерли. Нет их больше. Прерывистое дыхание опаляет каменно-неподвижный воздух…
Наконец, нервы у Михаила не выдержали, и он первым задал вопрос, мечущийся в головах у девушек:
- Ну что, доктор?
Голубые и карие глаза сверлили подтянутую фигуру, и одинаковая мольба светилась в них.
- Я сделал все, что смог… - он наконец отложил ненужное полотенце в сторону и серьезно осмотрел присутствующих.
Анна подумала, что уже упала без сознания, но на самом деле продолжала стоять на ватных ногах. Елена машинально сделала шаг назад и, споткнувшись о кресло, опустилась в него. Снова Михаил первым совладал с непослушным голосом:
- Что вы имеете в виду, Илья Петрович? Владимир… Он…
- Нет-нет, вы не правильно меня поняли! – доктор Штерн вдруг понял, что он выразился не верно и поспешил исправиться: - Владимир Иванович жив. По крайней мере, пока. Я хотел сказать…
- Он ведь поправится? – бесцветный, высушенный голос Ани неожиданно прервал лекаря.
- Анна, мне искренне хотелось бы сказать вам уверенное ’’да’’, но… Поймите, то, что барон до сих пор дышит – это уже чудо. Еще немного – и пуля попала бы в сердце. Если бы она не прошла навылет, уже ничего нельзя было бы сделать. Я знаю, что вы хотите услышать от меня, но я солгу самому себе, если скажу это.
- То есть… надежды нет? – Елена взглянула на него странным взглядом. В нем невозможно было что-либо прочитать, потому что глаза подернулись непроницаемой пеленой.
- Надежда есть всегда… Но в данном случае она настолько призрачна, что даже говорить об этом не хочется. Повторюсь – я сделал все, что смог. Промыл рану, обработал ее лекарством… Теперь я бессилен. Только сам барон может бороться за свою жизнь. Он молод, у него крепкий здоровый организм – это единственное, что в состоянии помочь ему. За ним нужен постоянный присмотр, потому что трудно предугадать, что еще может случиться. Жар… Бред… Что угодно. После такой серьезной раны ничему не приходится удивляться.
- Володя очень сильный человек. Он не впервые ранен, и, как и раньше, он сумеет справиться с этим. Я уверен… - на самом деле в голосе Миши вовсе не было такой уверенности. Было совершенно очевидно, что ему плохо, - серое лицо застыло в гримасе, глаза лихорадочно сверкали из-под нахмуренных бровей. Говорил он преувеличенно бодро и громко, словно пытался разрушить эту натянутую, опутанную испугом атмосферу.: - Корф настоящий упрямец, он никогда не сдается, уж я-то знаю. И сейчас не сдастся… Его можно увидеть? – еще один вопрос, витающий в воздухе.
- Владимир Иванович без сознания, как вы понимаете. Не знаю, когда он очнется… и очнется ли… Но сейчас, думаю, хуже от вашего посещения не станет. Теперь же я, пожалуй, вернусь к себе домой. Здесь я уже ничем помочь не могу. Все необходимые указания я дал горничной, она вам их передаст. Завтра утром я вернусь, захвачу еще кое-какие лекарства и осмотрю барона, - не зная, что еще сказать этим погребенным под страхом людям, Илья Петрович, постояв в нерешительности несколько секунд, направился к выходу. Его никто не удерживал, каждый занятый своими мыслями. На пороге доктор Штерн обернулся и, смущенно и растерянно кашлянув в руку, добавил очень тихим, притушенным голосом: - Простите, что вынужден был сообщить вам такую весть. Надеюсь, мои опасения не подтвердятся, - и бесшумно вышел из гостиной.

Его ухода как будто бы никто и не заметил… Миша бездумно крутил пуговицу на своем мундире, и та уже готова была оторваться, не выдерживая натиска нервных пальцев своего хозяина. Елена, все так же сидя в глубоком кресле, с тревогой смотрела то на князя, то на Анну, которая, казалось, побелела еще сильнее, хотя сильнее было уже некуда. Потом она поднялась и, приблизившись к девушке, пробормотала, совершенно четко осознавая глупость своего вопроса:
- Аня… Вам плохо?
Анна внезапно отмерла и, обернувшись, почти осмысленно посмотрела в глаза Элен. Графиня похолодела под этим пронзительным, пронизанным мольбой и свирепым ужасом взглядом. Конечно, ей было плохо. Ей не могло быть сейчас хорошо. И Лена неожиданно для самой себя горячим, твердым голосом воскликнула, как учитель кричит ученику, не видящему очевидного решения задачи:
- Ну так что же вы стоите?!
Анна словно только этого и дожидалась. Будто сама она не знала, что делать, и ждала чьей-то подсказки. Вздрогнув всем телом, она растерянно взглянула на Мишу и со всех ног бросилась в гостевую спальную, обращаясь на ходу к самой себе:
- Господи… Да что же это я, действительно, стою?..
Репнин также оживился, вернулся на землю и, буркнув себе под нос что-то невразумительное, поспешил вслед за Аней. Последней за ними пошла Елена, медленно переставляя изящные ножки. Она шла так не потому, что не хотела увидеть Владимира, и не потому, что не привыкла ходить быстро. Просто во всем теле ее вдруг разлилась одурманивающая слабость, руки и ноги дрожали, а на висках выступили крошечные бисеринки пота. И если бы она в этот момент побежала, то просто упала бы без сил, сломленная непомерной усталостью. Она и сама до сих пор не представляла, каких усилий ей стоила та уравновешенность, которую она удерживала в себе. Когда она раздавала указания горничной, а потом спокойно говорила с Михаилом и пыталась как-то утешить Анну, Елена не ощущала, насколько страшно было ей самой. А теперь, когда доктор Штерн сказал, что барон может погибнуть… Она поняла. Поняла, что ею владеет такой же ужас, что и несчастной Анной. Ей становилось нестерпимо больно при мысли, что сердце человека, пусть знакомого ей совсем немного, но, тем не менее, ставшего отчего-то таким близким, может вот-вот остановиться. Как же так?.. Он ведь так молод! Он хороший человек… По какому праву некто Долгорукий решил, что он может отнять у этого человека жизнь? Дуэль… Елена слышала много историй о них, слышала восхищенные хихиканья глупых девчонок, мечтающих, чтобы из-за них дрались насмерть прекрасные молодые люди, и внутри вся содрогалась от отвращения и возмущения. Сама мысль о подобном смертоубийстве была ей омерзительна. Она силилась понять, как можно добровольно пойти на такой шаг, подставив себя под пулю или, что еще страшнее, выпустив эту пулю в кого-то другого, и не могла. Все ее существо протестовало против этого. И если она узнавала, что молодой человек, который пытается оказать ей знаки внимания, стрелялся на дуэли и победил… он мог навсегда забыть дорогу к их дому. Это было дико и неестественно для нее. Это не защита чести, это простое убийство, тщательно завуалированное красивыми словами о долге и справедливости. Елена помнила, как горько разрыдалась, узнав, что Александра Сергеевича Пушкина убили… убили на дуэли. Солнце русской поэзии потухло из-за этой глупой ’’традиции’’. Гений, еще такой молодой, находясь на вершине своего таланта, покинул этот мир, безжалостно застреленный самодовольным идиотом. И читая стихотворение Лермонтова ’’На смерть поэта’’, Лена снова плакала, но теперь уже безмолвно и обреченно…
И теперь она узнала, что Владимир умирает. Снова кровопролитие… Нет, она не собиралась обвинять его, корить, судить… Она всего лишь обратилась к Богу в беззвучной молитве, спрашивая, когда же настанет день, когда люди перестанут убивать друг друга, хотя бы на этих ненавистных ей дуэлях? За какие-то полчаса на ее плечи обрушилась такая лавина самых разнообразным, порой противоречивых, чувств, что теперь Элен нисколько не удивилась тому, что ноги ее не слушаются, и она даже не может идти скорым шагом, чтобы проведать барона. Голова начала кружиться, но девушка заставила себя собраться, вскинула голову, словно желая показать самой себе свою силу, и направилась в спальню, лишь изредка касаясь холодной рукой стены, когда чувствовала, что может потерять равновесие. Ступив на порог комнаты, она в изнеможении прислонилась к косяку, словно прошла не несколько саженей, а добрую сотню верст. Откинув на спину тяжелую лавину густых волос, Лена устремила взор на постель…

Анна и Михаил стояли по разные стороны от кровати. Вернее, это Миша до сих пор стоял, не в состоянии согнуть деревянные колени – Аня же сидела на полу, прижимаясь губами к широкой ладони Володи, лежащей поверх толстого одеяла. Когда она только ворвалась в комнату, ощущая сердцебиение где-то в горле, она снова едва не упала без чувств, увидев его лицо. Если раньше оно было белым, то теперь, в уютном ненавязчивом сумраке спальни, кожа казалась серой, как лист дешевой бумаги, в которую обычно заворачивают посылки. По цвету лицо сливалось с тончайшей серой батистовой сорочкой, в которую облачили барона. Дыхание его было тяжело и прерывисто, из груди иногда вырывались хрипящие звуки. Брови изредка сдвигались к переносице, словно и в беспамятстве Владимир чувствовал боль, но старался спрятать ее от посторонних. На скулах ходили желваки, а бледные губы подрагивали, точно пытались улыбнуться – и не могли.
Анна чуть не закричала, испытывая почти физическую боль от того, на что смотрели ее глаза. И животный страх, который уже не было сил удерживать, швырнул ее на колени перед постелью. Торопливыми, но бесконечно бережными движениями обхватила она обеими ладонями его пылающую, как огонь, руку; покрывала ее мелкими поцелуями, а из глаз вновь потекли слезы, которых, казалось бы, уже не осталось. Он был похож сейчас на беззащитного ребенка, потерявшегося на улицах холодного жестокого города… И хочет он заплакать, и в то же время старается доказать себе свое бесстрашие, и знает, что если хоть одна слезинка выкатится из глаз, то больше он не сможет остановиться и зайдется в крике от цепенящего страха, обступающего его. И потому стоит он посреди улицы, смотрит на бездушных прохожих и сдерживает влагу, уже скопившуюся в испуганных глазах… Но сколько еще он продержится? И так захотелось Анне обнять его, прижать к своей груди и хоть раз в своей жизни сказать ему, ЕМУ, всемогущему и всесильному барону Корфу: ’’Не бойся, я рядом! Я никому не дам тебя в обиду!’’ Хочется… Ах, как хочется! Но не может она этого сделать, потому что Володя уже пострадал, потому что она ничего не может поделать – только сидеть рядом и надеяться на чудо. И что самое страшное, она уже давно утратила веру в чудеса, потому что всякий раз чудо, которого она так страстно желала, не случалось… Никогда! Но теперь… веру придется снова отыскать! Во что бы то ни стало нужно верить, иначе нельзя жить. Иначе она действительно сойдет с ума. А она не может себе позволить такой роскоши, потому что он еще дышит… потому что она нужна ему. И в полубеспамятстве Анна сжимала пальцами его руку, то прижимаясь к ней своей щекой, то вновь и вновь целуя, и не понимала, отчего кожа его вдруг стала такой соленой на вкус… Она не замечала даже, что, всхлипывая и делая шумные судорожные вдохи, бормочет глухим голосом его имя. Снова и снова… ’’Владимир! Володенька… Володя… Володя!!! Господи…’’ И вновь целует его ладонь и трется о нее носом, как верная собака о руку хозяина, добиваясь его ласки…
Миша, обескураженный, пораженный так же, как и Анна, не мог больше смотреть на ее терзания. Его сердце не выдержало, и, в один миг обежав кровать, он почти упал на пол рядом с заходящейся в рыданиях девушкой и крепко ухватил ее за плечи, слегка встряхивая.
- Анна… Анна! Успокойтесь, прошу вас! Вы слышите меня? Я вас умоляю!.. Не надо! Владимир жив, вы видите? Он ЖИВ! Он дышит… Пожалуйста… Ну пожалуйста, Аня, взгляните на меня! Все будет хорошо, - Михаил попытался оторвать ее от руки Володи, но через мгновение уже пожалел об этом – девушка дернулась и, вскрикнув коротко ’’Нет!’’, лишь сильнее прижалась мокрой щекой к его ладони. Она была совершенно неконтролируема, и пробовать что-то внушать ей сейчас не имело смысла. Поэтому Миша перестал взывать к ее разуму и начал тихонько поглаживать ее по опущенной головке со спутавшимися светлыми прядями, мягким голосом шепча ей какие-то слова, смысл которых и сам не понимал. Он пребывал почти в таком же состоянии, как и Анна, и не знал, что можно сейчас сказать ей такого, чтобы она пришла в себя… Наверное, таких слов не было. Ничто на свете не могло заставить Аню успокоиться. Значит, нужно переждать этот приступ – вот и все. Потому Михаил мягко обнял ее, продолжая бормотать разные глупости, а сам не сводил мутного взгляда со своего друга. Помогая доктору Штерну, заботясь об Анне, рассказываю историю о дуэли Елене, он до конца не осознавал, что же чувствует ОН. Растерянность и ошеломленность? Да, конечно, но это явилось лишь результатом того потрясения, которое пережил Миша на поле в тот момент, когда раздался выстрел. Он хорошо помнил, как на миг отвел взгляд от распластавшегося на холодной земле Владимира. Это мучило князя…

Картина стояла перед глазами, словно он до сих пор находился там. Он не смог… Не смог смотреть, как умирает его друг. Он струсил на мгновение. И подбегая к Анне, он уже готов был услышать страшные слова… А когда оказалось, что Володя жив… Никогда, никогда в жизни Михаил не испытывал такой радости. Он даже не знал, что на свете существуют столь сильные эмоции, способные меньше, чем за миг, перевернуть душу человека вверх дном. О, как же счастлив он был услышать тот слабый стон, что вырвался из груди Владимира! Корф… Черт тебя подери, Корф!!! Ты не отделаешься от нас так просто!
Миша вдруг вспомнил, что в тот миг где-то в его сознании взвилась мысль о том, что это он, князь Репнин, мог точно так же выстрелить во Владимира... на их дуэли. Такая мимолетная, крошечная мыслишка… Но какой же тошнотворной она была! Михаил представил, что он мог на самом деле убить Володю, и ему стало невыносимо тоскливо… Как же они могли додуматься до дуэли? В каком состоянии они пребывали, что решили убить друг друга? Ведь могло случиться непоправимое… А если бы Миша сделал то, чего так ждал от него Корф? Как бы он жил с этим? Они были глупы… А сам Репнин? Чуть не застрелил лучшего друга из-за своей слепости. Из-за девушки, которая сейчас сама готова умереть за Владимира! Он не видел обреченности их отношений и едва не потерял друга… Лучшего друга! На секунду Мишель представил, что Володи нет… Нет вообще… И это показалось ему настолько дико, настолько нереально, что он бы засмеялся, если б не стало так жутко. Как же это? Нет Корфа? А их вечные споры? А их ночные рыбалки в детстве? А шутки, которые они на пару разыгрывали с дворовыми? А несерьезные дуэли на шпагах? Конные прогулки? Служба на Кавказе? Охота? Веселые пирушки? Толпы юных кокеток, жаждущих повидаться с Владимиром, которым Миша врал, что тот ’’уехал в Москву’’, потому что у друга, видите ли, не было настроения общаться с этими легкомысленными пустоголовыми девицами? В конце концов, как же многочисленные проказы, за которые их обоих постоянно наказывали в детстве?.. Всего этого не было бы? Да не может этого быть! Они ведь с малых лет были неразлучны, практически единое целое. Всегда вместе, всегда рядом… Плечом к плечу. Может, и ссорились иногда, но быстро понимали, что скучают друг без друга. Сколько Миша себя помнил, Владимир всегда был его лучшим другом, и сколько бы недостатков у него ни было, Репнин ни за что на свете не променял бы своевольного упрямца Корфа ни на кого другого. Потому что друг – это тот, кто знает о всех твоих недостатках, но все равно тебя любит. Так же было и у них – что бы ни случилось, Миша всегда был готов поддержать вспыльчивого приятеля, даже если точно знал, что дорого за это заплатит. Да за примерами далеко ходить не надо – дуэль с Александром… Ведь это Владимир был виноват, а Миша… Эх, да что там вспоминать?! Репнин просто-напросто уже не мог представить себе своей жизни без вечно ухмыляющегося дружка, который делал существование юного князя не таким скучным и серым. И вот теперь… Володи может не стать. Мысль, которая бьется в голове, но никак не остановится на месте. Не стать… Не стать?! Да это же просто невозможно! Да-да, хочется крикнуть именно эту фразу, весело рассмеяться и хлопнуть по плечу сидящего рядом Корфа, блаженно курящего трубку… Но ведь так и есть… Владимир серьезно ранен. И в любую минуту жизнь, всегда кипевшая в нем, может испариться. Как же тяжело было Мише представить, что в его жизни больше не будет их полушутливых-полусерьезных разговоров, щедро сдабриваемых меткими, зачастую чересчур язвительными колкостями барона! Нет… Не думать об этом. Нельзя… Даже думать нельзя! Потому что все наладится, и через тридцать лет они со смехом будут вспоминать этот день, сидя у камина с бокалами бренди, подшучивая над страхами Михаила. Так и будет…
Внушая себе эту простую мысль, Миша смотрел на знакомое до боли лицо Владимира и не чувствовал, как по щеке его ползет предательская слеза. Предательская потому, что она предавала друга. Она говорила о том, что не верит в его силы, не верит в его будущее… И с отчаянной злостью Мишель провел тыльной стороной ладони по щеке, уничтожая след от жестокой капли…

Лена стояла на пороге долго… Ей казалось, что стоит оттолкнуться от стены, как она тут же упадет. На миг она даже закрыла глаза, отгоняя подступающую дурноту, но потом снова взглянула на Владимира. Вновь по ней полоснуло ледяным лезвием кинжала страха. Вот как бывает – есть жизнь, а через секунду – уже нет. И ничего ты не можешь сделать, бессильный и ничтожный перед всемогущей Природой. Сколько бы люди ни говорили, что человек – хозяин своей судьбы, на самом деле он лишь раб ее. Какой-нибудь нелепый несчастный случай – и одним живым существом на свете станет меньше. Так просто… Элен прошла в комнату и заняла маленькое неудобное кресло, спрятавшееся в углу. Мрак проглотил ее, плотоядно облизнувшись, словно радуясь добыче. Она молчала. Говорить что-либо… пытаться выразить сожаления… Глупо и бесполезно. Это ничего не изменит. Нужно просто ждать… Ах, нет! Не просто! Это совсем, совсем не просто! Ожидание как ничто другое выматывает душу, выпивает все соки, и постоянно чудится, что время стоит на месте, не замечая страданий людей. Но ведь делать нечего… Ждать и молиться. И тогда, возможно, Господь сжалится над едва дышащим человеком, подарив ему еще один шанс на счастье…
И так они сидели, все вместе, но каждый замкнувшись в тяжелых мыслях, словно тупым ножом пилящих вымотанные разумы. В маленькой спальне имения барона Корфа непрерывно раздавались жалобные всхлипывания тоненькой светловолосой девушки, прижавшейся лицом к горячей руке неподвижно лежащего на кровати мужчины… Где-то на кухне перебирала старенькие четки немолодая женщина, изредка прижимающая кончик передника к мокрым глазам… В соседнем лесочке рыскали голодные волки, жаждущие повстречать на своем пути заплутавшего зайчишку… В огромном подернутом ледком Санкт-Петербурге по узким улочкам сновали туда-сюда прохожие, торопящиеся в теплые дома к своим семьям… Роскошные покои Зимнего Дворца надежно укрывали от посторонних глаз Императора Всея Руси, который жарко шептал непристойные комплименты на ушко покрасневшей от смущения и удовольствия молоденькой фрейлине, сминающей хорошенькими пальчиками красивый веер… И мало кого интересовало в этот момент, что в каком-то поместье под Петербургом вот-вот может погаснуть чуть тлеющий огонек молодой жизни…

Глава 30
«Нечего бояться...»

Малая стрелка часов лениво подползала к пузатой восьмерке, украшенной немыслимыми завитушками, красующейся на циферблате солидных напольных часов. Вечер подкрался незаметно, со спокойной степенностью облачив окрестности в ночной наряд мрака. По-прежнему сыпал мохнатый снег. По-прежнему небо безразлично нависало над покорной землей… Только теперь из покрытой черными громадами облаков густой синевы выглядывали сверкающие алмазы звезд, подернутые лучистой дымкой. Все такая же круглая, но уже не столь огромная и как будто поблекшая луна, изредка выныривая из-за пышных туч, заглядывала в окна спальни имения Корфов, устраивая в комнате наводнение из прозрачного лунного света. Словно хотела сказать, сдерживая зевок: ’’Ну, что там еще случилось у этих жалких людишек?’’
А там все было точно так же, как и три часа назад. За исключением одного – воцарилась тишина. Она нарушалась только дыханием четверых людей да убаюкивающим тиканьем часов. Тьма все сгущалась, бесформенными клубами расстилаясь по полу и окружая неподвижные фигуры, а никому и в голову не приходило приказать принести свечи. Наверное, так было лучше – не видеть застывших в выражении беспомощного отчаяния лиц находящихся рядом людей, не пытать взор искаженным болью и усталостью лицом барона… Спрятать свои печальные мысли ото всех, чтобы осознать их наедине с самим собой… Да, это лучше… Не так больно…
Скоро уже ничего нельзя было видеть дальше вытянутой руки. Луна, заскучав от неизменной картины, укатилась за облака, и теперь даже ее тусклый холодный свет не озарял помещение. Будто все вымерло в ночной пелене. Но впечатление это оказалось обманчиво. Внезапно Миша пошевелился, потер затекшую руку и произнес, обращаясь неизвестно к кому:
- Я останусь здесь.
Как ни странно, Аня ответила ему сразу, подняв голову от кровати:
- Не стоит, Михаил. Вы так же бессильны, как и я. Вы ничем не сможете помочь, только измучаетесь еще больше. Поезжайте к… - она вдруг запнулась, но все же справилась с собой, - к Долгоруким.
- Я боюсь, что если увижу князя, мирно попивающего вино и почитывающего газету в гостиной, то просто… убью его. Не хочу сейчас встречаться с ним.
- Вы должны поехать туда. Как же Лиза? – в непроглядной темноте Анна пыталась заглянуть ему в глаза, но это было совершенно невозможно. – Она наверняка волнуется… Поезжайте, Михаил, успокойте ее. Может, она даже не знает еще, что случилось.
Он с секунду подумал, потом, словно разговаривая с самим собой, пробормотал, глядя в темнеющий проем окна:
- Да… Лиза… Я не сказал ей, куда еду. Мы даже не поговорили толком, когда я вернулся из столицы. Наверное, я действительно должен ехать к ней… А то мало ли, что подумает… Испугается еще за меня, - Анне показалось, что он слабо улыбнулся. Напугать Лизу – дело действительно не из легких. Помедлив еще немного, князь с трудом поднялся на ноги. Анна сделала то же самое, хотя до последнего момента не хотела выпускать из рук мягкой ладони.
- Я провожу вас, - она посмотрела на Владимира. Как раз в этот момент луна вновь решила проверить свои владения и бросила в комнату волну сияния… То ли от того, что лунный свет мертвенно-прозрачный, то ли от того, что нервы у девушки были на пределе, но ей показалось на мгновение… Она не могла понять, что именно, но это что-то заставило ее снова вздрогнуть и прижать ладонь к губам, чтобы не вскрикнуть. Чувствуя, что вот-вот слезы опять выступят на глазах, она прошептала:
- Идемте же, Миша!
Прикоснувшись на миг к руке Володи, Репнин выпрямился и, не оглядываясь, стал пробираться к выходу. В темноте он случайно налетел на маленький стульчик, оставленный посреди комнаты, видимо, доктором Штерном. Не удержавшись, Миша тихонько выругался и даже не извинился, но никто не собирался ругать его за это. Зато из самого темного угла, который не освещал даже скудный свет ночного фонаря, раздался тихий голосок:
- Пожалуй, стоит принести свечи… Я схожу… - последовало мягкое шуршание юбок, и из мрака показалась точеная фигурка Элен. Миша не мог хорошо рассмотреть ее, но догадался, что графиня бледна. Ее белые руки были скрещены на груди, словно девушка замерзла. Не говоря более ни слова, она тенью выскользнула из комнаты, ни разу не споткнувшись и не остановившись, точно видела все так же хорошо, как и при свете дня. Михаил и Анна вместе вышли в гостиную, молча глядя себе под ноги. Большая комната была освещена огоньками потрескивающих свечей, заботливо зажженных слугами. Но свет не отгонял прочь тоскливые мысли – напротив, эта уютная зала, такая теплая и гостеприимная, заставляла сердце биться тревожно и неспокойно, как будто напоминая о том, что это спокойствие может продлиться недолго…

Надевая на себя мундир, забытый тут, Михаил внимательно смотрел на Анну, как будто решая, стоит ли сказать ей о своих мыслях, или нет. Сначала решил все же промолчать, но потом, уже сделав несколько шагов к двери, вдруг вернулся и опять заглянул в ее большие темные глаза, в которых отражалось пламя свечей.
- Знаете, Анна… Тогда, на поле… Вы напугали меня.
Она взглянула на него как будто с любопытством, хотя видно было, что ее сейчас ничто не интересует. Но Миша проигнорировал это и продолжил, поясняя свои слова:
- Когда вы кричали на Долгорукого… Мне показалось вдруг, что это не вы, а какая-то другая женщина. Я никогда не думал, что вы… вы можете сказать такое…
- Отчего же? – ее голос был очень спокоен, если не сказать – холоден.
Репнин немного смутился, но сумрак скрал легкий румянец, выступивший на его щеках:
- Просто я всегда считал вас…
- Тихой забитой девочкой, не способной на что-то большее, чем плакать в углу над своей горькой судьбой? – как будто даже насмешка мелькнула.
- Нет… Нет, что вы! Я вовсе не это хотел сказать. Я помню, как храбро и решительно вы действовали ранее, например, когда мы пробирались в поместье Забалуева… Но это другое. Я имею в виду сейчас не поступки, а чувства. Скажите, то что вы выпалили в лицо Долгорукому… Это действительно так?
- Вы говорите сейчас о словах ненависти?
Он кивнул, сбитый с толку ее странным тоном. Такой размеренный, четкий…
- Я сказала правду.
- Признаться, я думал, что вы действовали под влиянием момента, что это мимолетная вспышка… Ну, вы понимаете, о чем я. Мне казалось, что вы говорили так от страха и отчаяния… Но сейчас я уже не столь уверен в этом.
- И правильно делаете, Михаил, - она подплыла к дивану и присела на краешек, держа спину прямо, а голову высоко поднятой, будто бросая кому-то вызов. – Я была тогда напугана… Была в отчаянии. Но сейчас все изменилось, а я по-прежнему чувствую к этому человеку… ненависть, - слово это далось ей с некоторым трудом, но выговорила она его твердо и жестко. – Вы можете заметить, что это неправильно, что я не имею права судить его… И будете правы, наверное. Но в тот момент, когда я взглянула на него, такого почтенного господина, который ведет себя подобным образом... мне стало так больно! Он совершенно уверен, что имеет право отнимать у людей жизнь. Он, из-за которого и начались все беды его, а потом и нашей семьи. Я всегда стараюсь видеть в людях только хорошее и светлое, но теперь… я не могу. Князь почти всю жизнь изменял своей жене, лгал ей, глядя в глаза… И за это княгиня убила Ивана Иваныча. Он покачал головой печально и сказал, что ему жаль. А потом князь стал учить уму-разуму своих детей, забыв про собственные ошибки. Лиза оказалась обвенчанной с господином Забалуевым по его вине, и все, что случилось потом… Этого уже нельзя изменить, но Петра Михалыча заботит только честь их семьи. Честь, которую он сам и уничтожил много лет назад. Из-за своих принципов он захотел выдать Лизу замуж за Владимира, несмотря на то, что… Ну да вы сами прекрасно все знаете, Миша. Никому не нужен был этот брак, кроме князя Долгорукого. И когда он понял, что не сможет силой устроить ’’счастье’’ своей дочери, то решил выместить свою злобу на Владимире. Ведь это так просто! Он же знал, что Владимир не станет стрелять в него… И так хладнокровно… Вам ведь наверняка известно, из-за чего мы с Владимиром поссорились, - Миша едва заметно кивнул, и Анна, вдруг обмякнув, закрыла глаза и продолжила: - Я так отчаянно защищала Долгорукого, так обвиняла Владимира в несправедливости к князю… Я не понимала, почему он был так жесток с ним. Я просто не могла признать правоту Владимира, как ребенок до последнего верила, что все не так на самом деле. Петр Михалыч запомнился мне человеком добрым и справедливым, неспособным на что-то дурное… Я оправдывала его как могла… А сегодня я увидела все так, как оно есть на самом деле. Он слабый человек, который прячет свою слабость за показными поступками. Обвинить несчастную дочь в распущенности, с легкой душой застрелить сына своего лучшего друга – на это князь способен. А вот искупить свою вину, исправить хотя бы часть совершенных ошибок – у него нет сил. Да, Владимир виноват… Но Долгорукий виноват вдвойне, потому что решил чужие судьбы, не имея на то ни малейшего права! Все это я увидела сегодня, посмотрев в его холодные глаза. И почувствовала, как во мне рождается что-то, чего я раньше не знала. Я не хотела, клянусь вам, но удержаться не смогла. Быть может, со временем я сумею преодолеть это чувство, но сейчас я скажу вам совершенно уверенно и спокойно – я ненавижу его. Я его ненавижу, - по слогам выговорила Анна, глядя прямо в глаза Михаилу.

- Я бы никогда не подумал, что услышу от вас подобное… Вы изменились, Анна. Вы стали… как будто взрослее… Ведь раньше вы бы не смогли сказать подобные слова человеку в лицо, как это сделали сегодня?
- А это потому, - голос ее, некогда пленивший князя, был горек, как миндаль, - что раньше я боялась. Я боялась всего. Боялась говорить, думать… и чувствовать. Вы понимаете, что я была крепостной, которая росла как дворянка, и это положение измучило меня. Потому я стала опасаться сделать что-то не так, чтобы не огорчить дядюшку и не вызвать недовольство Владимира… Я страшилась всего, а более всего – любви и ненависти. Любви потому, что не могла позволить себе роскоши любить сына барона, а ненависти потому, что не хотела, чтобы меня мучило то же чувство, что и Владимира. Я была так уверена, что он меня искренне ненавидит… - ее губы тронула бледная улыбка, - И я отчаянно остерегалась этих чувств, не замечая, что первое меня уже настигло. И так я прожила почти всю свою жизнь: боялась, боялась, боялась… А сегодня, - ее голос снова стал твердым и уверенным, хотя и остался горьким, - я поняла, что больше нечего бояться. Не так давно в моей жизни случилось много страшных вещей, но я даже не думала, что существует что-то еще более ужасное. Когда я услышала выстрел, когда увидела, что он упал и не движется… Я осознала, что после того невыносимого, нечеловеческого ужаса мне уже нечего будет бояться. Никогда. Мне будто сердце вырвали и растоптали его… Будто содрали с меня кожу… Стало так больно… Так нестерпимо больно! – она сжала руки, лежащие на коленях, чтобы не сорваться на крик, а Миша понимающе смотрел на нее, не произнося ни слова. – И я отпустила себя. Увидела Долгорукого, поняла, что хочу сказать ему все, что думаю… и сказала. И не было у меня того детского страха совершить ошибку. Исчез. Зато появился другой, и он сейчас живет внутри меня, но это иное. А того страха больше не существует. Вы уже видели это, Миша. Да, я крикнула князю о своей ненависти и не жалею об этом. Меня не интересует, что он обо мне подумал, как отнесся к моим словам – я не могла больше молчать. Я научилась ненавидеть, Михаил. Это плохо, я знаю, но неизбежно. Хочу верить, что сумею загасить этот внезапно вспыхнувший огонь, но знаю, что понадобится время. Много времени. А если Владимир умрет… то мне потребуется вечность, - несмотря на то, что говорила она тихо и спокойно, Миша видел, как ей плохо.
- Не говорите так, Анна. Этого не случится. Все будет в порядке.
- Вы пытаетесь успокоить меня, а ведь вам так же больно… Я знаю, как вы боитесь потерять друга, - она улыбнулась ему более уверенной улыбкой.
- Да, боюсь… Володя очень дорог мне, и ничто не в силах изменить это. Боже, ну почему он не послушал меня? Почему же Корф так упрям?! Как мальчишка… Решил поиграть с жизнью. А жизнь не прощает таких шуток… Я так хочу, чтобы все наладилось. Я хочу этого больше всего на свете. Чтобы закончилась, наконец, череда этих ужасных событий, что произошла в этом уезде… Я вернусь завтра, Анна. Утром же. А вы… не позволяйте ему распрощаться с белым светом, слышите? Если кто и может помочь ему выжить, то только вы. Кроме того, у вас будет помощница… Елена оказалась здесь очень кстати.

Анна постаралась остаться невозмутимой, но ее актерский талант на этот раз подвел ее, и Михаил успел заметить тень, промелькнувшую по ее лицу.
- Анна, что-то не так? Есть нечто, чего я не знаю? У вас с графиней плохие отношения?
- Нет, Миша, все в порядке, - она резко встала и быстро подошла к двери, пряча от Михаила расстроенное лицо. Он хотел что-то добавить, но Аня не дала ему такой возможности: - Вам пора, князь. Лиза на самом деле будет волноваться.
Репнин не стал больше задавать вопросов. Он понимал, что девушка устала, и что не стоит больше мучить ее какими-то словами. Да и сам он ощущал навалившуюся на него усталость. Слегка поклонившись Ане, он сделал глубокий вдох и вышел на свежий воздух, чувствуя, как кружится голова. Немного постоял на месте и отправился в конюшню, в мыслях возвращаясь к одному и тому же…
А Анна, проводив Мишу, прижалась лбом к створке двери, закрыв глаза, ощущая, как трудно ей дышать от мучений. Затем, стряхнув с себя оцепенение, направилась в гостевую. Нельзя давать выход боли. Забыть обо все лишнем. Хватит думать о себе. Сейчас нужно подумать о нем. Жить самой и заставить жить его. Остальное подождет.
Луна, опять вынырнувшая из-за туч, хмыкнула и скривилась в насмешливой улыбке. ’’Надо же, девчонка перестала пускать нюни! Решительная какая!..’’ Она еще много чего хотела бы сказать, но не успела, вновь окутанная фиолетовыми облаками, проглотившими бело-желтый круг вместе с его язвительными высказываниями…

Глава 31
«Закрывшаяся дверь»

В уютной, также освещенной огнями многочисленных свечей комнате сидели две сестры. И если старшая княжна Долгорукая старательно изображала абсолютное спокойствие и увлеченность книгой в богатом переплете, которую держала в руках, то Соня сидела как на иголках и совершенно этого не скрывала. Едва уловимый, непонятно откуда взявшийся, нежный запах лаванды витал в воздухе, раздражая обоняние; высокий глухой воротник простенького серого платья душил ее, а вид совершенно хладнокровной сестры начинал действовать на нервы. Наконец, Софья Петровна не удержалась и опасливо задала вопрос, который, между прочим, занимал и мысли Лизаветы:
- Господи, Лиза, ну где же папенька? – голос ее звучал испуганно, и казалось, что она вот-вот расплачется.
- Меня это интересует так же, как и тебя, - не поднимая глаз от желтоватых страниц, обронила девушка.
- А по-моему, тебе все равно. Ты ведешь себя так, словно ничего не случилось! Маменька тоже уже беспокоится. Он уехал днем, а сейчас уже вечер! – торопливо говорила Соня, пытливо вглядываясь в сестру.
- Наш отец уже давно вырос и может ходить, куда захочет, - спокойно и холодно ответила Лиза, переворачивая страницу.
- Да, но… Куда он мог отправиться?! Ведь он болен, ему нельзя волноваться… Вдруг что случится, а ему никто не поможет?
Внезапно Лиза захлопнула пухлый том, отложила его в сторону и серьезно посмотрела в огромные глаза сестры:
- Я могу предположить, для каких целей уехал папенька, но, боюсь, тебе это совсем не понравится.
- Ну же, Лиза, не мучай меня! – от нетерпения она чуть не подпрыгнула на месте.
- Он покинул дом для того, чтобы принести нашей семье еще больше страданий и сделать нашу жизнь еще более невыносимой, - припечатала Елизавета, аккуратно сложив руки на коленях.
Это заявление действительно не успокоило младшую княжну. Укоризненно покачав головой и обхватив себя руками, будто защищаясь, Соня выпалила, наивно распахнув глаза:
- Как ты можешь?! Побойся Бога, Лиза! О родителях так не говорят!
- А я уже ничему не удивлюсь, Сонечка! Вот увидишь – как только папенька вернется, мы услышим очередную неприятную новость.
Наверное, Соня по своей привычке собиралась начать горячо оправдывать отца, но она не успела сказать и слова. В гостиную, прихрамывая сильнее, чем обычно, вступил Петр Михалых Долгорукий, собственной персоной. Все еще оставаясь в зыбком полумраке, он остановился, глядя на дочерей.
Издав возглас радости, Соня вскочила со своего места и бросилась к нему со всех ног, готовая, кажется, разрыдаться от счастья. Реакция Лизы была абсолютно противоположной – она не только не поднялась навстречу отцу, но словно постаралась забиться поглубже в кресло, зябко кутаясь в изысканный платок, накинутый на ее плечи. Бросив в сторону родителя беглый взгляд, девушка лишь произнесла чуть слышно:
- Долго будете жить, папенька…
Но князь не расслышал ее слов, пытаясь отстранить от себя Соню и выслушивая ее многочисленные, но сбивчивые вопросы.
- Папенька! Ах, папенька… мы так волновались за вас! Вы себя хорошо чувствуете? А где ваше пальто? – на Долгоруком в самом деле был лишь сюртук. Верхнюю одежду он забыл там, на поле… Было не до того…
Петр Михалыч хотел было соврать что-то, как вдруг услышал громкий, четкий и предельно ледяной голос Лизы. Она, в отличие от сестры, головы не теряла и знала, на какие вопросы хочет получить ответы.
- Где вы были, папенька? – она даже головы к нему не повернула и лишь боковым зрением могла наблюдать за тем, как лицо князя приобрело пепельных оттенок.
А князь молчал… Он вновь хмурил брови, жмурился, тяжело сопел, но молчал… Подойти сейчас к Лизе и важно заявить ей в лицо, что он, возможно, убил Владимира Корфа… Нет, он не мог. Куда только подевались его праведный гнев и уверенность в собственной правоте? В этот миг Петр Михалыч не чувствовал своей непоколебимой уверенности… он боялся. Смотрел на бледный профиль своей дочери, на отливающие медовым блеском волосы, упрямый подбородок, поднятый высоко вверх… и боялся. Он назвал свою дочь распутницей… он счел своим долгом отомстить за ее поруганную честь… и теперь она даже не хочет посмотреть на него. Всего лишь посмотреть. Лиза вдруг стала такая чужая ему, такая холодная, а все потому, что он захотел вмешаться в ее жизнь. Вмешаться слишком поздно. Указать на ее ошибки после того, как сам подтолкнул к их совершению. Правильно ли он поступил? Князь впервые задумался над этим. Раньше собственные поступки казались ему во всем верными и справедливыми, никому не позволялось в этом сомневаться. Даже предавая жену на протяжении многих лет, Долгорукий каким-то немыслимым способом ухищрялся находить себе оправдание. А сейчас…

Мысль о своей неправоте казалась дикой, но она уже была. И вид аккуратно причесанной белокурой головки, гордо и полубезразлично повернутой в сторону, заставлял эту мысль все быстрее метаться по мозгу. Князь обдумывал невероятную идею и молчал. Он словно забыл, что его о чем-то спросили, отвлеченно размышляя о том, что случилось совсем недавно. Все так же пребывая в этой отрешенной задумчивости, Петр Михалыч подошел к небольшому бару, достал бокал и графин с коньяком, налил немного… Он только сейчас заметил, что руки его мелко дрожат, и от этого хрустальное горлышко сосуда ударялось о бокал, вызывая мелодичное позвякивание. С чувством глухого раздражения непонятно на что, князь залпом глотнул крепкий напиток, едва не поперхнувшись, когда снова зазвучал сухой и безжалостный, как мороз в лесу долгой зимней ночью, Лизин голос:
- Ну что, папенька? Так и будете молчать? – его безмолвие сводило девушку с ума. Она уже сердцем чувствовала, что узнает нечто ужасное, и потому держалась еще прямее, готовая к удару, полная решимости вынести его.
- Перестать, Лиза! Ты разве не видишь – папеньке плохо! Не мучь его своими вопросами! – вновь попыталась вмешаться Соня, и тут же была перебита сестрой:
- Мы весь день мучились не меньше его, гадая, что могло случиться. И сейчас я хочу услышать ответ – где вы были?
Он хотел было, как обычно, возмутиться ее тоном и манерой обращения, но не посмел – его остановил тот особый оттенок ее голоса, что заставлял кожу холодеть. Петр Михайлович не видел глаз Лизы, но готов был поклясться, что они мерцают нехорошим огоньком. И вместо того, чтобы буркнуть очередное обвинение в непочтительности, выпалил правду, сам себе удивляясь:
- Я был на дуэли.
Лиза немедленно развернулась к нему всем телом, недоуменно приподняв правую бровь, и воскликнула, скорее удивленно, чем испуганно, будто не расслышала его слов:
- Что?
Лицо отца расплывалось в теплом полумраке и, чтобы разглядеть его, княжне пришлось все же встать с кресла и сделать вперед несколько шагов. И напрасно – Петр Михалыч не сумел перебороть себя и отвернулся, вертя в руках тяжелый бокал. Соня, не понимая, о чем говорит папенька, вся вытянулась в струнку, переводя взгляд с его сгорбленной фигуры на сестру. Молчание снова стало затягиваться, но потом Долгорукий все-таки повторил, изучая глазами рисунок обоев:
- Я был на дуэли с Корфом.
Казалось, что Лиза никак не может понять его слов: она слегка дотронулась рукой до виска, закусила нижнюю губку и так же медленно вернулась назад к своему месту. Правда, сесть она не успела – такая очевидная, догадка, наконец, смогла пробиться в ее сознание. Девушка замерла, с немой мольбой быстро взглянула на отца, все еще надеясь на что-то, и своим нормальным голосом, лишенным ширмы холодности, тихонько выговорила:
- Что значит… Что значит ’’вы БЫЛИ’’?
На этот раз ее вопрос остался вовсе без ответа. Да он и не требовался. Лиза поняла совершенно естественную вещь: если отец побывал на дуэли и теперь стоит перед ней, беспокойно крутя в пальцах хрустальный фужер, значит… Значит его противнику вернуться домой уже не суждено. Вернуться живым. Еще мгновение помедлив, девушка резко подошла вплотную к Петру Михайловичу и, тронув его за плечо, заставила посмотреть на нее. У него были странные глаза… Словно он смотрел внутрь себя, не замечая действительности, не понимая, о чем его спрашивают… Не было ненависти, не было сожаления, не было вообще никаких эмоций! И по этому отрешенному взгляду Лиза все сразу поняла. Так может смотреть лишь человек, совершивший что-то страшное. То, что его самого пугает. Она быстро убрала руку. Могло показаться даже, что она попыталась незаметно вытереть ее, как будто она испачкалась. Потом нерешительно сделала шаг назад, продолжая смотреть в темные глаза и ощущая, как на сердце опустилась тяжелая холодная рука.
- Папенька? – она уже не надеялась на то, что он успокоит ее и заверит в том, что все в порядке. Этого не может быть… Уже давно в этом доме не случалось ничего хорошего. И на этот раз Елизавета Петровна не ошиблась – ее отец, ее милый папА, который в детстве качал ее на своих коленях и покупал целые кучи сладостей, угрюмо глядел на нее и не знал, что сказать. Кажется, попытался, но из приоткрывшихся губ вылетело нечто нечленораздельное. Но она все поняла верно.

- Боже мой… Папенька… Что ты сделал? – тихо-тихо, не сказала, а прошелестела… - Что ты сделал?! – вдруг крикнула и, словно испугавшись звука собственного голоса, крепко прижала к губам ладонь. От этого резкого движения ее красивая шаль с мягким шорохом упала с плеч. Лиза не попыталась ее поймать. Не стала поднимать. Она все смотрела… смотрела на отца… Смотрела и надеялась лишь на то, что сейчас вдруг проснется в своей постели, разбуженная пением птиц за окном, а все происходящее окажется лишь ночным кошмаром. На миг она даже зажмурилась против воли, но когда вновь распахнула глаза, видение не исчезло. Сухо кашлянув, оно со стуком поставило пустой бокал на лакированную полку и посмотрело на девушку уже более осмысленно. На долю секунды показалось, что во взоре его мелькнуло нечто, похожее на виноватость, а бледная кожа щек, обладающим желтоватым цветом, немного порозовела. Собравшись с духом, князь глухо бормотнул, снова обходя взглядом старшую дочь:
- Я сделал то, что должен был… Ты знаешь, Лиза…
Она не знала. Не знала и не желала ничего знать. Потому она перебила человека, которого всю жизнь ласково называла отцом:
- Что это?.. Что это, папенька? – почти неслышно, быстро шептала она, все еще закрывая рот ладошкой, точно боялась сказать лишнее. На слегка недоуменный взгляд Долгорукого она указала на его правую руку, которой князь теребил манжеты рубашки, чуть выступающие из-под сюртука: - Вот тут… Что это? Это… кровь! У вас кровь на руках! И здесь, на сюртуке… Посмотрите – пятна… Вся ваша одежда испачкана в крови! Как же вы?..
Петр Михалыч сперва решил, что дочь издевается над ним, что она лишь хочет напугать его… Но внимательно приглядевшись, заметив блеск ее уже напуганных глаз, князь понял, что Лиза не шутит. Огни свечей, рвавшие темноту на неровные клочья, играли с девушкой в жестокую игру, отбрасывая причудливые пятна, которые вдруг из тепло-желтых превратились для Лизаветы в ярко-алые. Ошеломленная и подавленная, она в самом деле решила, что руки и сюртук князя залиты кровью. Растерявшись, Долгорукий протянул к ней руку и серьезно произнес, часто моргая:
- Послушай, Лиза…
Ее реакция заставила Петра Михалыча покрыться мурашками. Отпрянув от него, как от заразного больного, княжна расслабленно опустила обе руки и посмотрела на него искоса, незнакомым подозрительным взглядом.
- Нет… Не прикасайтесь… Не подходите ближе! – голос ее все время менял интонацию, от глухого бормотания до вскрика. – Платье… Вы платье мне испортите… Кровь ведь трудно отмыть… А это мое любимое… Видите, какое красивое? Это вы мне его подарили, помните? Год назад, накануне охоты… когда вас убили…
Сзади к ней подбежала Соня, крепко обняла ее за плечи и слегка встряхнула:
- Лиза, что ты?! Что ты говоришь такое? Где ты кровь увидела? Нет ничего. Ну, посмотри сама! Посмотри хорошенько! – она ничего не понимала, но ей с каждой секундой становилось все страшнее от странного поведения сестры, от гнетущего молчания папеньки. Ей хотелось понять все, и в то же время она боялась снова узнать что-то ужасное о своих родителях. Но спокойно смотреть, как Лиза говорит такие жуткие вещи, Софья Петровна больше не могла. Она легонько тормошила Лизу, шептала ей на ухо что-то успокаивающее, и, наконец, добилась своего. Лизавета мотнула головой, отгоняя страшное видение, и у самой себя спросила:
- Да… Что же я? Показалось… - потом она снова посмотрела на отца и добавила, уже без прежнего безумного блеска в глазах, но столь же болезненным голосом: - На сюртуке ничего нет… Пятна в другом месте… В душе.

Князь сумел все же совладать с собой и попробовал сказать нечто вроде:
- Лиза, ты не смеешь… - но она лишь отошла от него еще на один шаг и, как недавно Соня, крепко обхватила себя руками. В глазах сквозила горечь, отчего они стали казаться темно-серыми.
- Значит, не смею?.. А вы? Вы-то смеете?! Смеете распоряжаться, как Бог, кому жить, а кому умереть?! – снова тихо, но почему-то создавалось впечатление, что девушка кричит изо всех сил, и ей не хватает воздуха для крика. – Знаешь, что случилось, Соня? Спроси у нашего папеньки! Пусть он скажет, что он сделал сегодня, какой подвиг совершил!
- О чем ты, Лиза? – младшая Долгорукая вопросительно взглянула на мрачное лицо Петра Михайловича из-за плеча Лизы. – Что произошло, папенька? О какой дуэли вы говорите, я не понимаю вас! – теперь она обращалась к нему, вжав голову в плечи, превратившись в крошечный комочек.
И снова тишина послужила ей ответом. Как он мог заявить такое этому нежному ангелу? Звенящее молчание прервал бесцветный голос Елизаветы:
- Не жди, Соня. Он тебе не ответит. Ты разве не видишь? Он боится… Он нас с тобой боится, потому что совершил грех. Он убил… Убил человека… Убил Владимира… - она внезапно повернулась лицом к сестре, прижала ее к себе и уткнулась лицом в ее хрупкое плечико. Нет, Лиза не плакала. Она крепко зажмурила сухие глаза, ощущая, как тело начинает охватывать озноб, а в голове шумит. Нужно было что-то думать, что-то делать, говорить... а она не могла. Внутри было пусто. Силилась понять, что чувствует, но разобраться не получалось. Не выдержала… Не выдержала удара. Лизавета в этот миг еще не осознавала, что Владимир погиб. Она повторяла про себя эту фразу, раз за разом, но будто бы не понимала ее значения. Погиб… Погиб… Какое странное слово! Что же оно называет? Не помнит. Отчего-то вместо мыслей в голове начали складываться глупые бессмысленные картинки из непонятного слова: бигоп… опгиб… гибоп… Нет, это тоже не то! Тоже не имеет значения… Но что же? Она забыла, о чем думала миг назад, и все началось сначала: навязчивое слово зудит, как осенняя муха. Погиб. Кто погиб? Тоже не помнит… Сумятица в голове.
Смерти Корфа она не осознавала, зато другая истина предстала пред ней во всем уродстве. С жестокой отчетливостью девушка поняла, что ее отец, дорогой и любимый папенька – убийца. Это было единственное, что Лиза воспринимала в данный момент. Ах, лучше бы и этого она не чувствовала! Хотя бы еще миг быть относительно счастливой, спокойной… А теперь тупая боль ноет в левом виске: убийца, убийца… Уж лучше ’’погиб’’! Не сознавать значения слова! Ведь это так страшно принять – ’’убийца’’!!! Они с маменькой теперь равны. Им есть, чем гордиться. Одна отомстила отцу, преследуемая безумной ревностью… Другой убил сына, желая восстановить попранную честь… Достойная чета. Убийцы… И ни один не считает, что заслужил наказание, ни один не сознается в ошибке. Убийцы… Отняли жизни. Чужие жизни. Два Бога, гордые и надменные. Сделали то, что хотели, и радуются, снедаемые ненавистью. Мир, прежний, теплый и гостеприимный мир, рухнул. От него уже ничего не осталось. Вместо родителей, влюбленных друг в друга, любящих своих детей – два преступника. Думают о себе… Говорят, что заботятся о благе детей… Не правда! Если бы заботились, не натворили бы всего этого! Нельзя сделать своих детей счастливыми, причиняя зло другим! Ненавидят друг друга и отравляют все вокруг себя… Даже воздух в этом поместье стал горьким, отравленным… Им невозможно дышать! Это яд! Яд! Яд, подмешанный в бренди! Все смешалось… Никто не поможет, занятый своими проблемами. Брат не спасет, разрываясь между двумя возлюбленными… Соня… Беззащитная, бедная Соня! Чем она заслужила все это? Чем они заслужили эти испытания? Не делали зла. Быть может, это расплата за грехи родителей? За грех отца! С него все началось! Марфа… Эта женщина… Отец не мог владеть собой, и теперь вся семья расплачивается. Они несчастны…

А что же князь? Вместо того, чтобы хоть что-то исправить, он снова наносит кровоточащие ранения их семье, тому, что от нее осталось… Из-за нее, из-за Лизы он пошел на самое страшное преступление… Пошел с высоко поднятой головой, не понимая, что творит! Убил Владимира… Уже ничто никогда не будет, как прежде. Все мосты сожжены. Нельзя вернуться в безоблачное детство, где они были так счастливы… Где целый день звучал звонкий веселый смех детей, где заботливые родители укоризненно качали головами, с затаенной улыбкой глядя на их проказы… Семья погрязла в грехе. В какой-то момент Лиза подумала, что несчастий было бы меньше, если бы она… не искала отца. Если бы все так и считали, что он мертв. Мысль недостойная, мысль страшная, но она была. Княжна думала о том, что нужно было остановиться; в мозгу билось осознание правды... Убийцы. И не было ни одной слезинки. Люди, давшие ей жизнь, погубили свои души, а слез не было. Она должна была испытывать сострадание, и не могла. Не могла потому, что вспоминала о совершенных ими деяниях…
Внезапно перед глазами четко, резко чернея, встала фраза, недавно бродившая где-то в сознании, не понятая и пропущенная мимо: ’’Убил Владимира’’. Стало холодно. Погиб… Убит… Вот же оно! Нашла! Нашла значение!.. О, зачем? Зачем?! Чтобы понять, наконец, что на самом деле случилось? Не надо… Это так больно… Лиза поняла. Владимира больше нет. Ее отец убил Володю. Он его УБИЛ! Все кончено. Жизнь кончена. Жизнь Володи… И теперь уже перед глазами не кривые буква, а яркие, красочные картины детства: они втроем, Лиза, Андрей и Владимир, гуляют в лесу. Лиза споткнулась о корень дерева, растянула ногу, и Володя нес ее до поместья на руках. Он устал, но не показывал виду и не передавал свою ношу Андрею, как тот ни уговаривал его… А вот она в гостях у барона Корфа. Они еще совсем маленькие. Володя достает из-за спины крошечного серого мышонка и показывает его Лизоньке, а та только смеется, гордо вздернув носик, хотя на самом деле смертельно боится грызунов… Они бегают по всему поместью, играя в салочки. Лиза натыкается на старинную красивую вазу, и та со звоном разлетается на куски. Из своего кабинета выбегает сердитый барон, и Володя без промедления говорит, что это он разбил вазу. Весь вечер молодому человеку пришлось провести в углу, расплачиваясь за неловкость своей подруги... Ее первый бал... То ощущение счастья, что наполняло ее тогда. И рядом был Владимир. Такой ласковый. Она всю жизнь мечтала выйти за него замуж, верила, что он – ее судьба… Она ошиблась, но от этого Владимир не стал ей менее дорог. Он всегда будет ее другом. Всегда БЫЛ ее другом. Как он был счастлив, когда узнал, что Лиза полюбила Михаила! Он радовался, как ребенок, потому что винил себя в том, что не оправдал ее надежд… Володя… Она больше никогда его не увидит… Ее отец застрелил его!!! Что он наделал? За что? Почему за их ошибку расплачиваться должен был только Владимир? Это несправедливо! Это чудовищно! Он мертв.
Лиза ощутила, как из глаз уходит колючая сухость, как они наполняются слезами горя. Она судорожно всхлипнула… Теперь она поняла все. Неясность исчезла, но она была благом. Теперь она чувствовала только тупую боль, пульсирующую во всем теле… Во всей душе…
Все молчали. Не знали, что сказать. Долгорукий с неловкостью и ужасом смотрел на дрожащую спину дочери, дыша часто и глубоко. Внутри перекатывался большой тяжелый шар, переворачивая внутренности. Было мерзко. Ощущение гадливости заполняло собой голову, отравляя князя. Не понимая, что с ним происходит, он снова налил себе коньяку, но на этот раз больше. Снова выпил залпом. Не помогло. Стало даже еще хуже – отвращение к себе окрепло и затянуло всего Петра Михалыча, с ног до головы. Он пытался найти нужные слова, но на языке вертелось только одно певуче-насмешливое ’’Трус! Трус!!!’’ Но он не мог назвать себя трусом, поэтому продолжал молчать.

И Соня тоже молчала. Но она не говорила ничего лишь потому, что не могла понять, что случилось. Неужели Лиза сказала правду? Неужели папенька на самом деле убил Владимира Иваныча? Спросить и услышать ’’да’’ в ответ – хуже смерти. Лучше подождать. Еще чуть-чуть подождать! А вдруг это окажется всего лишь ошибкой? Глупой ошибкой? И они засмеются и скажут, что ничего не случилось. Нужно просто подождать… Да. И Софья Петровна ждала. И молчала.
Через несколько мгновений Лиза нарушила тишину, протяжно и горько всхлипнув, еще крепче обняв Соню. Она готова была разрыдаться, впервые за долгое время. У нее не было более сил терпеть те ужасы, что творились вокруг нее. Она держалась до последнего, она стала сильной, она выросла за несколько месяцев… Но всему есть предел! В чашу ее терпения тихо скатилась последняя капля, и вся боль вылилась в душу, разъедая ее. Все потемнело вокруг, покрылось мраком… Лиза уже ничего не ощущала, разрываемая жуткой усталостью. Вот-вот она готова была сломаться… Но в эту секунду раздались осторожные легкие шаги. В гостиную кто-то вошел и остановился у дверей. Лиза выпустила сестру из объятий и сквозь слезы попыталась разглядеть вошедшего. Вдруг стало тепло. Мгла рассеялась, и Лиза вернулась на землю…
- Миша… - с облегчением выдохнула она, пытаясь улыбнуться дрожащими губами. Это был единственный человек на свете, которому она верила безгранично, которого считала своим защитником. Сейчас он, только он в состоянии что-то сделать! Хоть что-нибудь… Только не стоять, задыхаясь от страшной тишины!
- Мишенька… - повторила она с нежностью и детской доверчивостью, тоскливо и с нескрываемой болью в голосе, протянув ему руку.
Михаил прекрасно все понял. Он подошел ближе, бережно принял протянутую хрупкую кисть и с бесконечной заботой прижал к сердцу. Князь дышал морозным воздухом. Ладонь его была холодна и суха, на ресницах дрожали еще не успевшие растаять мохнатые снежинки. Как слезы… И добрые глаза будто тоже подернулись ледком на морозе. Они были очень светлы, и сквозила в них та же непомерная усталость и тяжесть, что владели Лизою. Они смотрели друг на друга, ища утешения и поддержки в свалившемся на них горе. Снова, уже по привычке, они черпали друг в друге душевные силы, лечили раны, даже не говоря ни слова. Потом Миша спросил почти беззвучно, одними лишь губами, стараясь не глядеть в сторону Долгорукого:
- Ты знаешь?
Она лишь кивнула, не в силах вымолвить ни слова. В глазах по-прежнему стояли слезы, сдерживаемые лишь теплым взглядом Миши. Князь вздохнул и сильнее сжал ее тонкие пальчики, зажатые в его руках. Надо было сказать что-то, но присутствие Петра Михалыча просто убивало его. Он смотрел в блестящие от слез очи Лизоньки и никак не мог подобрать нужных слов. Тогда первой заговорила она, наклонившись к нему ближе, прикрыв веки и изо всех сил выравнивая голос:
- Неужели?.. Неужели это правда, Миша? Неужели Владимира… больше нет?! – на последнем слове Лиза все же не справилась с собой – она задохнулась от значения фразы, и большая горячая слеза скатилась по щечке. На нее было больно смотреть…
Михаил на мгновение замер, а потом взглянул на девушку изумленно и даже испуганно. На его бледном лице появилось подобие нервной улыбки:
- Нет!.. Лиза, нет! Володя жив! – он замолчал на миг и уже совсем тихо добавил, отведя взгляд в сторону: - Пока… жив.
- Что? – Долгорукий, не удержавшись, приблизился к ним и пытливо заглянул в глаза Репнину. – Владимир… жив?
Глядя в его пораженное, вытянувшееся лицо, Миша передернулся и не сумел удержаться от того, чтобы не ответить:
- Жаль вас разочаровывать, князь, - чеканя слова, выговорил он, - но Владимир Иваныч еще дышит! Вам нужно было целиться чуть-чуть левее, тогда мне уже не пришлось бы сообщать вам эти неприятные известия!

Он демонстративно отвернулся и даже на секунду зло усмехнулся… Нет, определенно, этому он научился у Корфа! Не обращая более внимания на князя, Мишель вновь посмотрел на Лизу. Похоже, она была потрясена. По лицу все еще бежали слезы, но улыбка уже была более уверенной. Она до сих пор не могла поверить.
- Жив? Он жив?!! Миша, в самом деле жив? Ты уверен?
- Жив-жив… Нужно совсем плохо знать Корфа, чтобы поверить, будто он так запросто может умереть! – пытаясь успокоить ее, Михаил даже попробовал пошутить. Хотя ему было не до смеха.
Но Лиза не замечала этого, пребывая в радостном, близком к истерическому, волнении. Она размазывала слезы по лицу маленькой ладошкой, глупо улыбалась, оглядывая всех присутствующих в комнате, даже отца, и все повторяла тихо: ’’Жив… Жив…’’ Миша понимал ее состояние и ничего не говорил. Просто ждал, когда она успокоится, грея ее руку в своих ладонях, с печальной полу-улыбкой глядя на ее заплаканное личико.
Все же Лиза сумела справиться с собой и через минуту, вдруг замолчав, уже абсолютно серьезно взглянула на Мишу. Она хотела спросить, но не решалась. Потом все же начала робко:
- Миша…
Но он прервал ее, мягко прикоснувшись губами к изящным пальчикам:
- Я расскажу, Лиза. Я все расскажу тебе. Непременно. Только… - он бросил быстрый взгляд на старого князя и тихо закончил, - не здесь.
- Да… Да, ты прав, конечно! – к Елизавете вновь вернулось умение владеть собой, будто со слезами из нее вышло все волнение и томительная неясность. Подобрав с пола потерянную шаль, девушка снова укуталась в нее, взяла Мишу за руку и потянула за собой со словами: - Идем, поговорим у меня в комнате.
Опешивший Долгорукий сначала лишь следил за тем, как они идут к дверям. Только когда они собирались выйти, он попробовал возмутиться:
- Лиза, что это такое? Ты не можешь…
Она резко развернулась к нему и с прежней, а может быть, и большей отчужденностью бросила, гордо вздернув голову, прямо глядя на него припухшими, но горящими боевым огнем глазами:
- Это ТЫ не можешь, отец! Ты ничего не можешь сделать! И тебе не удалось совершить то, что ты задумал! Благодари Бога за то, что он уберег тебя от греха… - и вышла, плотно притворив за собой дверь.
Петр Михалыч смотрел на закрытую дверь… Смотрел долго, словно это не простая дверь захлопнулась, а дверь, ведущая к сердцу его дочери. Он ее потерял. По-те-рял… С трудом оторвав тяжелый взор от дверного проема, Долгорукий обернулся, чтобы взглянуть на Соню. Все это время про нее никто не вспоминал, каждый занятый своими переживаниями. А она стояла в стороне, нервно сцепив руки на груди, и смотрела на все происходящее настороженно, не зная, чем это закончится. И теперь, когда папенька наконец обратил на нее внимание, Софья Петровна не знала, что сказать ему.
- Соня… Сонечка, я… Объясню, - запинаясь, начал он.
Девушка вдруг отошла чуть дальше от него, посмотрела как-то странно, не то испуганно, не то пораженно, и пробормотала себе под нос:
- Так значит, Лиза была права…
И не говоря больше ни слова, не глядя на папеньку, Соня бесшумно выскользнула из гостиной через другую дверь, еще крепче прижав похолодевшие руки к груди. Она не остановилась, а князь не стал ее удерживать. Это было слишком даже для его маленькой нежной Сони. Она не захотела слушать его. Впервые.
Долгорукий приблизился к дивану и медленно сел на него, откинувшись на высокую жесткую спинку. Он закрыл глаза и попробовал ни о чем не думать. День был слишком долгим. Слишком… Надо отдохнуть…
Он долго сидел так, не шевелясь, лишь изредка вспоминая о необходимости дышать. Опять в комнате воцарилась торжествующая тишина. Только свечи, плавясь, слегка потрескивали, бросая вокруг себя неровные блики света. И падая на князя, они вновь становились бордово-алыми, и вновь казалось, что руки, сюртук, само лицо Петра Михалыча измазаны кровью. Это было страшно, но Долгорукий не замечал, старательно делая вид, что все в порядке. Как обычно...

Глава 32
«Найти надежду»

- Ну что же, Миша! Не мучай меня! Говори, что случилось? – Лиза закрыла дверь, чтобы им не мешали, и стояла теперь напротив князя, ломая руки под узорчатой шалью.
- Да что говорить? Ты уже и так все знаешь… - предпринял бесплодную попытку Михаил, но, перехватив пылающий нетерпением взгляд девушки, с трудом подавил вздох – очевидно, придется рассказать все в малейших деталях, иначе Лиза не успокоится. В этом она вся… Взъерошив нервно волосы, Миша стал терпеливо пересказывать события сегодняшнего бесконечного дня…
- Я вернулся из Петербурга около двух часов… Хотел сразу же зайти к тебе, но прежде нужно было поговорить с Петром Михалычем. Когда же узнал, что князь уехал… Я отчего-то сразу догадался, куда он направился. И поспешил к Владимиру. К сожалению, было поздно – ни Корфа, ни твоего отца я не застал…
Со всей возможной внимательностью слушала Лизавета своего возлюбленного, внутренне содрогаясь и отмечая про себя, что с каждым словом лицо Миши становится все более мрачным и замкнутым, а взгляд – тусклым. Он уже не смотрел на нее, погруженный в еще столь свежие воспоминания, и чувствовалась в каждой его фразе неодолимая тоска, которая появляется в человеке обыкновенно после чего-то, что нельзя было допускать, но все ж было допущено. И голос Миши становился все тише и горше, рассказывая не только о произошедших событиях, но и о перечувствованных эмоциях.
- …совсем немного не успели… Совсем! Какая-то минута… Видели, как князь сделал выстрел. А Володя… упал. Упал… так спокойно… Понимаешь? Смиренно так упал… Беззвучно и страшно. Не думал я никогда, что мне доведется увидеть подобное…
Казалось, Михаил совсем забыл о том, что рассказывает все это Лизе. Словно он говорил с самим собой, осознавая, наконец, что произошло, и как он отреагировал на случившееся.
- …Я подбежал после Анны. Я думал – все… Конец. Думал, что… Я ошибся! Так замечательно ошибся… - на губах появилось слабое подобие улыбки. Такая печальная, что Лиза не утерпела и мягко дотронулась до Мишиной руки. Он не отреагировал, все так же глядя на лишь одному ему видимое снежное поле с алым пятном на холодной земле.
- …Мне нужно было помочь доктору Штерну, и потому я даже не обратил внимания на Петра Михайловича. Странно… Я как будто и не заметил его. Но Анна! Ты знаешь, я никогда не видел ее такой. Она просто… Не знаю даже, как сказать… В общем, в отличие от меня, она заметила князя. И не просто заметила… Анна много чего сказала ему. С такой яростью… с беспредельной ненавистью… Прости, Лиза, он твой отец… Но я говорю лишь то, что было.
А она это прекрасно понимала. И даже не думала обижаться на Михаила за откровенность. удивить ее теперь уже было трудно. На миг Елизавета попробовала представить себя на месте Анны… От мысли этой кровь застыла в жилах, а тонкие пальчики машинально сильнее сжали руку князя. Вряд ли она стояла бы неподвижно, смирившись с произошедшим. Она бы растерзала того, кто осмелился причинить зло ее любимому человеку.
- До поместья добирались очень долго… Потом еще ждали, что скажет Илья Петрович. Это было просто невыносимо! Сидеть и терпеливо ждать… Я, признаться, начал всерьез бояться за Анну – она не владела собой. И я не знал, что сказать, потому что сам был в шоке. А когда доктор закончил осмотр, он сказал, что все очень серьезно. Владимир лишь чудом остался жив. Доктор Штерн уехал, а мы пошли к Володе… У Анны была истерика, когда она переступила порог комнаты. Да и я был поражен тем, что увидел. Он просто не похож на себя… Как будто тело еще тут, а душа – уже нет. Там я и пробыл три часа… Я не мог уйти. Прости… - он резко прервал плавный рассказ и заглянул в ее глубокие глаза.
- За что? – на миг опешила Лиза, несколько удивленная таким переходом.
- За то, что меня долго не было. Ты, наверное, волновалась – отец уехал, я пропал… Извини меня, милая.

- Миша, как тебе не стыдно думать, что я могу обидеться на тебя из-за этого? Напротив, было бы хуже, если бы ты бросил Анну в одиночестве. Тогда я не поняла бы твоего поведения. Теперь ты все рассказал, и я знаю, почему тебя не было. Этого довольно, - с ласковой укоризной в голосе прошептала Лизонька.
- Да, я боялся оставить Анну в таком состоянии… Но она не одна. В поместье находится Елена Сергеевна, - неожиданно выговорил Михаил, слегка кашлянув в кулак.
- Кто? – снова удивилась княжна. – Какая еще Елена Сергеевна?
- Графиня Шуйская… Она с недавних пор гостит у Владимира. Я потом расскажу тебе эту историю, - Миша вдруг поморщился и, резко отвернувшись в сторону, громко чихнул.
- Миша… Миша, да ты простыл! – с беспокойством воскликнула Лиза, приложив руку к горячему лбу юноши.
- Так, пустяки… Скоро пройдет, - попробовал успокоить ее Репнин, но остановить Лизу уже было невозможно. Она встала с кресла и тоном строгого преподавателя, отчитывающего нашалившего ученика, строго произнесла: - Ну уж нет! Не хватало еще, чтобы ты слег с жаром! Ты сейчас же пойдешь в свою комнату, а я распоряжусь, чтобы тебе принесли горячего чаю с малиновым вареньем. Я не хочу, чтобы ты болел!
Михаил покорно встал, все еще подкашливая. Пробовать спорить с Лизой – все равно, что пытаться остановить цунами – только хуже сделаешь. За это, наверное, он ее и полюбил. Кроме того, князь и сам чувствовал, что глаза закрываются, а скопившаяся в теле усталость вот-вот свалит его с ног. Действительно, безразмерный день…
- Хорошо, Лиза, как скажешь. Чай так чай… - он шмыгнул носом и ласково взглянул на ее вновь зарумянившееся личико. Какая же она все-таки замечательная!
Невесомым поцелуем коснувшись атласной щеки, Мишель прошептал: «Спокойной ночи!» и направился к двери. Он уже взялся за ручку, когда услышал ее голосок, снова теплый и нежный, как погожий майский денек:
- Миша… - князь обернулся. На переносице девушки появилась маленькая складочка, глаза заблестели ярче прежнего: - Ты ведь знаешь, что все будет в порядке? И Владимир непременно поправится. Я верю… - она неестественно-небрежным движением поправила выбившуюся прядь волос, пряча снова появившееся волнение и тревогу. – Мы завтра вместе навестим его и Анну… И… все уладится. Ведь так?
Он лишь молча кивнул и вышел.
Лиза подошла к холодно блестящему зеркалу и взглянула на себя. Как же она изменилась! Куда подевались наивность и беспечность? Их больше нет. Уничтожены… Любимым отцом. В глазах непривычная грусть, на сердце камень. Черты лица стали строже, суровее. Уголки губ поникли вниз, как намокшие и отяжелевшие крылья заблудившегося на Земле ангела. Весь облик стал другим. Это и она, и не она одновременно. Пора бы уже привыкнуть… Сглотнула подбирающийся к горлу горький комок, торопливым движением смахнула дрожащую на ресницах хрустальную слезу… Не позволит «папеньке» снова причинить ей боль. Нужно лишь жить… Жить и смотреть в будущее. С верой…
Заставила себя улыбнуться и пошла за дворовой девушкой – сейчас стоит подумать о Мише. И быть снова сильной – ради них обоих.

Уже несколько минут Анна стояла возле двери, за которой слабо билось его сердце. Она походила на привидение, белая, как мел, с бледными, обескровленными губами, а светло-бежевое платье только усиливало сходство. Стояла, и не решалась войти. Не боялась, нет… Просто поеживалась от мысли, что увидит сейчас, как рядом с ним сидит Елена. Даже в этот миг в ней, где-то на донышке души, бродила ревность. Но потом Анна отбросила всякие сомнения и толкнула дверь, приняв решение думать сейчас только о самом главном, а все остальные проблемы оставить на потом. Иначе просто нельзя…
В комнате уже было не так темно, как прежде. Теперь на тумбочке возле кровати стоял шандал, в котором неподвижным пламенем горели четыре свечи. Их ласковые, теплые огоньки отбрасывали ровный кружок света, который попадал на Элен, сидевшую рядом. Кажется, она не заметила Анны, остановившейся на пороге, и продолжала смотреть на свои руки, сложенные на коленях. Ее лицо было спокойно и расслабленно, веки полуприкрыты. Аня не сразу поняла, что девушка не просто замерла, опустив голову – она молилась. Губы слега шевелились, пальцы то сплетались, то расплетались, беспокойные и нервные, словно они принадлежали другому человеку. Не решаясь что-либо сказать, Анна тихонько приблизилась и придвинула другое кресло ближе к кровати. Вздрогнув, Элен вскинула вверх свои мерцающие миндалевидные глаза и чуть улыбнулась. Она также ничего не сказала, но когда Аня усаживалась, лицо ее вдруг стало несколько испуганным и встревоженным.

- Анна! Ваше платье…
Девушка удивленно посмотрела на графиню: «При чем здесь мое платье? Может, о моде поговорим?» Но она не угадала.
- Посмотрите. Кажется, на нем… кровь…
Анна резко встала и тщательно распрямила пышную юбку, чтобы оглядеть ее. Да, так и есть – в одной из складок коварно затаилось пурпурное пятно, на которое раньше она не обратила внимания. Снова голова пошла кругом: «дождь, неодолимый дождь из слез хлещет по ней, сбивает с ног… Нет сил держаться. Ни на что больше нет сил. И она падает… Утопает руками в потоках грязи, но даже не пробует встать – ни к чему это. Он ушел навсегда. И на кипенно белом воздушном платье расползаются бурые пятна… Отвратительные, страшные… Все равно…». Только во сне это была грязь, а теперь… В изнеможении она снова опустилась, почти упала в кресло, зажмурила глаза – как будто в пропасть проваливается. Все кружится, расплывается, и пляшут, пляшут перед глазами радужные пятна, точно издеваются над ней. Кажется, еще мгновение – и она потеряет сознание. Воздуха не хватаете… Вроде бы дышит, глубоко, всей грудью, и – задыхается. Силится очнуться, но не может. Только не терять сознание! Пожалуйста, не сейчас! Ведь она нужна ему, она должна быть сильной, хотя бы раз… Очнись, давай же, очнись, Анна! Анна! Анна…

- Анна! – так это ей не кажется? Голос, зовет ее… Как свет фонаря в заснеженной дали пробивается к сознанию. С трудом, но все-таки разлепила веки… Испуганное, взволнованное лицо Лены. В глазах застыл ужас. – Господи, что с вами? Будьте здесь, я принесу вам чаю… И не вставайте, ради всего святого, на вас же лица нет! – одновременно строго и обеспокоено. Быстрее ветра выпорхнула за дверь, не пытаясь выслушать сбивчивые возражения Анны.
«Не нужно… Ничего мне от вас не нужно… Ничего…» - твердила про себя, словно наизусть заучивая. И даже не понимала, что не чувствует раздражения. И злости нет. Напротив – вдруг стало легче. Раньше она была совершенно одна, а теперь – нет. Кто-то есть рядом, и он беспокоится за нее. Искренне, со все душой – она это сердцем чувствовала. И сейчас не имеет значения даже то, что человек этот – та, другая… Хоть на секунду забыть об этой боли. Потом она возмутится своей слабостью, вздернув голову откажется от любой ее помощи, оскорбится от ее сочувствия… Что угодно, но не сейчас. Минуточку, мгновение… Набраться сил, остановить кровь, сочащуюся непрерывным потоком из раны в душе. Не быть одной в ледяном мире. «Царство теней… Королевство мрака…» Проклятый сон! Оставь, уйди… И без того тяжело…
Потерла лоб, избавляясь от наваждения. Взглянула на застывшие черты лица, проступающие сквозь сумрак. Все-таки есть в нем что-то бесовское, такое манящее, завораживающее… Иначе как человек может быть одновременно таким мягким, ласковым, и твердым как сталь? Нежным и непреклонно-суровым? Никогда не знаешь, каким он будет в следующее мгновение… Это и пугает, и притягивает, словно затягивает в омут. С головой, без возврата… Если попадешься, то пропадешь. Пропадешь навсегда! Лицо светится силой, мощью, будто он сам чувствует себя непобедимым. И долгое время Анна верила этому мифу, не видя другого Владимира, спрятавшегося за этой ширмой. Точно два человека в одном теле. А еще… Самой себе она со смущением, некоторой неловкостью, будто провинилась в чем-то, признавалась еще в детстве, что любит просто смотреть на него. Какой же он… Господи, какой же он красивый! Как ей нравилось играть в игру, которую она сама придумала, и о которой не знала больше ни одна живая душа – любоваться им тогда, когда он даже не подозревает об этом. Сидят в гостиной, друг напротив друга, она рисует что-то в своем альбоме, а он погрузился в чтение какой-то книги. И что за наслаждение – иногда, словно невзначай, вскинуть глаза, сделать вид, что просто так оглядываешься, а на самом деле… Хоть на секундочку остановить взгляд на его лице, скользнуть взором по непослушной черной пряди, постоянно падающей на высокий лоб, и по недовольной морщинке, появляющейся на переносице из-за этого. Губы иногда складываются в улыбку, на щеках появляются ямочки… И так весело, так хорошо становится! Смотреть на него и не слышать ни упреков, ни ироничных шуточек… Как будто они равны.

Зато как страшно делается, если он вдруг поднимает глаза от гладкого листа книги и устремляет взгляд на нее! Тогда сердечко ухает в пропасть, начинает биться быстро-быстро, как испуганная птичка, запутавшаяся в тенетах. Щеки заливает румянец, губы пересыхают. Вдруг он поймет? Вдруг догадается? И опять скажет что-нибудь острое, колкое? И глаза сами собой наполняются слезами… Но Володя обыкновенно не говорил ничего. Просто смотрел на нее внимательно мгновение и вновь принимался за прерванное чтение. Тогда она ликовала, что все обошлось, и не пришлось опять чувствовать себя в чем-то виноватой. И игра продолжалась дальше, до тех пор, пока не звали к обеду или дядюшка не приглашал ее на прогулку…
Ах, Аннушка, Аннушка! Если б ты только знала, что Владимир, гордый, неприступный Владимир играл тогда в ту же самую игру! И точно так же пугался, когда встречался с тобой взглядом, опасаясь, что ты прочитаешь его мысли… Да, он злился, он досадовал на себя, убеждал, что просто так поднимает голову, что вовсе не хочет ее видеть, но тем не менее не мог отказать себе в этом нехитром удовольствии. Ведь никто никогда не узнает? Особенно она, эта девчонка… Эта забавная, такая очаровательная девчонка. И что он в ней нашел? Не знает… И снова смотрит на нее исподволь, незаметно и осторожно… И могут сидеть так не один час, наслаждаясь этой своей игрой, не замечая бега времени…
Она любила смотреть на него в детстве… Она и сейчас любит… Конечно, для нее в человеке прежде всего важна душа, нежели внешность, но… Отчего же он так красив, так дьявольски хорош собой? За что ей с детства дана была эта мука – видеть его и одновременно не сметь в открытую посмотреть дольше, чем разрешают приличия? И сто, тысячу раз говорила себе, что нет в нем ничего особенного, а все ж…
Уже когда выросла, стала девушкой, бывало, выглянет во внутренний двор, увидит Владимира, дерущегося на шпагах с кем-нибудь из своих приятелей, и вспыхнет вся до кончиков ушей. А все потому, что взгляд поневоле устремится к наполовину расстегнутой тонкой рубашке, прилипшей к разгоряченному поединком телу… Отскочит от окна, как ошпаренная, и долго потом корит себя за то, что сделала. Это казалось ей чем-то ужасным, недопустимым… Да, она не могла не признать – Владимир красив… Красив именно мужской, твердой красотой. Безупречное лицо, точно принадлежащее одному из олимпийских богов. Думать же об идеальности всего остального тела ей не позволяла ее скромность и стыдливость.
Как-то раз (Анне тогда было семнадцать) Иван Иваныч попросил ее посмотреть, все ли готово в комнате Владимира к его приезду. Еще никто не знал, что Володя уже прибыл и потихоньку вошел в дом, никем не замеченный. Он хотел сделать отцу сюрприз. Анна тоже не знала… Потому-то она и ворвалась в его комнату без стука, не ожидая увидеть там кого-либо. Владимир же как раз решил переодеться в чистую одежду, потому что дорожное его одеяние имело вид весьма плачевный… Легко представить себе эту картину! Резко распахнувшаяся дверь, на пороге замерла пораженная Аня, которая с изумлением видит, как юноша небрежно отбрасывает в дальний угол комнаты посеревшую от пыли рубашку… Благо, что это – единственная деталь туалета, которую он успел снять!

Боже, как она бежала! Никогда в жизни она не бегала так быстро! Пунцовая от стыда, она закрывала лицо руками, словно он до сих пор стоял перед ней. Анна выбежала прежде, чем он успел сказать хоть слово, она и видела-то его лишь долю секунды, но и этого мига ей хватило, чтобы перед глазами танцевали литые мышцы, проступающие из-под кожи, крепкий живот и широкие плечи… Показаться на глаза Владимиру Аня осмелилась только на следующее утро. И случилось именно то, чего она так боялась – касаясь сухими губами ее холодной кисти, юный Корф бросил на нее один-единственный взгляд… Но что в нем было! Точно тысяча чертей прыгали в темных, как море, глазах, наслаждаясь ее смущением. Владимир наверняка знал, что она чувствовала, и это доставляло ему неизмеримое удовольствие. Она еще долго тогда не могла смотреть ему в глаза, опасаясь снова столкнуться с ватагой чертенят, подстерегающих ее в синей пучине…
Даже сейчас, при этой мучительной бледности, при пламени свечей, наносящем на кожу точно слой воска, при выражении глубокой муки он был прекрасен. Володя… Анна нежно провела рукой по его щеке и вдруг поняла, что никогда, ни разу в жизни не называла его так вслух. За глаза говорила, про себя обращалась, но не ему лично. Почему? В детстве боялась, не хотела показаться невежливой, чересчур много себе позволяющей… Потом приличия не дозволяли подобной фамильярности. А когда они стали ближе? Когда решили пожениться, в конце концов? Что не давало ей называть его Володей? Ведь к Михаилу она довольно скоро стала обращаться просто «Миша»… В чем же дело? Наверное, просто не могла до конца поверить, что он принадлежит ей, что они будут вместе. Даже называть его на «ты» было ей сложно! Бороться с привычками, оказывается, нелегко. Но теперь она ничего не боится, теперь она стала другой… Нужно избавляться от старых страхов.
- Володя… - точно пробует на вкус. Такое сладкое, изысканное слово. Нежное… И так идет ему. Она теперь жалела, что не обращалась к нему так раньше. – Володя… Володенька! Ты еще услышишь это от меня, обещаю! Только очнись, милый, пожалуйста! Умоляю тебя, очнись…
Бережно вытерев бисеринки пота, блестевшие на виске, она вглядывалась в него до боли в глазах, как будто боялась, что он может растаять в воздухе, как во сне. Снова бесшумно отворилась дверь… Елена торопливо подошла и протянула Анне чашку, в которой плескалась ароматная темно-коричневая жидкость. Заметив Анин слегка удивленный взгляд, Элен пояснила:
- Это ромашковый чай. Вам следует успокоиться.
Терпкая, теплая волна прокатилась по телу. Внутри точно оттаял кусок льда. Чай оказался просто живительным бальзамом.
Сделав несколько глотков, Аня обхватила горячую чашку холодными пальцами и прошептала:
- Спасибо… Но не стоило беспокоить Варвару по таким пустякам.
- Я не нашла ее на кухне, - Элен обошла постель кругом и опустилась в пустующее кресло. – Надеюсь, она простит меня за то, что я позволила себе осмотреть ее полки…
- О… Тем более не стоило беспокоиться… - ей стало как-то неловко.
Елена помолчала немного, глядя в темноту, а потом снова повернулась к Анне:
- Оставьте это, я прошу вас… Ночь будет длинной.
- Да… Да… Вы правы, пожалуй, - словно эхо отозвалась Аня, снова делая глоток чая. «Будь что будет!»
Больше они не перебросились ни единым словом за эту длинную, по бесконечно малым каплям растекающуюся во мраке ночь. Да и не нужны были слова… Только пламенные молитвы взмывали одна за другой в зияющее пустотой зимнее небо, по которому неспешно прогуливалась царевна-луна…


Глава 33
«Человек над бездной»

Ночь была просто ужасна. Нескончаемая… Казалось, что уже никогда восточный край тусклого неба не начнет светлеть, покрывая редкие, почти прозрачные облака скупой позолотой. Даже когда неторопливые лучи утреннего солнца лениво расползлись по небосводу, лунный диск, окруженный преданными звездами, еще долго не желал сдаваться и настойчиво висел над ледяной землей. Ночь с великим трудом уступала свои права новому дню. И Анна, часто бросающая взгляд за окно, словно чувствовала это… Слегка подрагивая, она тихонько умоляла солнце поторопиться – смешно, но темнота вдруг показалась ей мерзким зверем, который хочет проглотить ее Володю. До тех пор, пока она не могла четко и ясно видеть его лицо, пока на нем блуждали ночные тени, Ане чудилось, что каждый вздох, такой слабый, вырывающийся из груди с невероятным трудом, может оказаться последним. И она боялась хоть на мгновение отвернуться, прикрыть налитые жуткой усталостью веки, боясь провалиться в сон. Она даже не пошла переодеть платье, отложив это дело до утра – сердце начинало ныть от мысли, что придется оставить его один на один с грозным сумраком.
Наконец, рассвет вступил в свои права. Солнце, пусть бледное, подернутое молочной дымкой, выкатилось на небо, разгоняя последние клоки ночи, затаившиеся в укромных уголках. Стало светло и в комнате. Часы важно, не торопясь, гулко пробили девять раз. Анна вздохнула с облегчением и на мгновение закрыла глаза, словно она только что закончила сложный, неравный поединок. Теперь уже не так страшно… Теперь солнце на ее стороне, милое, доброе, ласковое. Она так любила солнце… и так ненавидела луну! Вид бело-желтого, покрытого нехитрым узором светила вызывал у нее в душе горькую лавину, сминающую все чувства в одно – беспомощности и безотчетного страха. Сердце колотилось быстро-быстро, точно вырваться хотело из плена тела, заходилось в тревоге. Так было всегда, с самого ее детства. В полнолуния маленькая девочка, сидя в своей комнате, плотно задергивала шторы и с головой забиралась под одеяло. Луна казалась ей чем-то страшным, злым, она не понимала поэтов, которые восхищались этим унылым осколком, тяжело нависающим над головой. Да, иногда и луна бывала красива, когда наливалась непонятно отчего ярко-желтым, золотистым светом, когда тоненький серп месяца покачивался среди крохотных бриллиантов, но и тогда красота эта казалась Анне холодной, чуждой ей… Ей больше нравились безлунные ночи, во время которых на небе красовались только блестящие льдинки звезд. Кроме того, девочка была уверена, что ночная хозяйка неба знает о ее отношении и тоже не испытывает к ней особой любви. Можно сказать, взаимная нелюбовь была у них с луной.
Детство прошло, а необъяснимая, непреодолимая неприязнь осталась. Возможно, Анна даже не отдавала себе в этом отчета, но вся съеживалась, когда ледяной прозрачный свет касался ее кожи. Теплое солнышко, доброе, как любящая матушка, было понятней и ближе девушке, и теперь она искренне обрадовалась его появлению. Взгляд поневоле упал на пятно, зловеще темнеющее на нежно-бежевой ткани. Очертив его пальчиком, Аня почувствовала на коже холодок: «Кровь… Его кровь… Из его сердца.» Стало опять страшно, что вся кровь Владимира может стать такой же холодной, застывшей, как и эти несколько капель, как те, что впитались в землю на том проклятом поле. Ей непреодолимо захотелось снять это платье, которое теперь напоминало ей о самых страшных мгновениях ее жизни. С сомнением взглянув на чуть расслабившееся лицо Володи, она все-таки решилась. Встала и окликнула Элен, которая глубоко о чем-то задумалась, следя рассеянным взглядом за маятником часов, монотонно ходившим из стороны в сторону:
- Елена, я оставлю вас на минуту… - и показала на платье, объясняя.

Графиня молча кивнула головой, и Анна быстро вышла из комнаты, изо всех сил стараясь справиться с головокружением. У себя она резко, с каким-то наслаждением сдернула ни в чем не повинное платье, чуть не запутавшись в груде пышных юбок. Отбросила его в сторону, подошла к платяному шкафу. С минуту блуждала взглядом по бесконечным вешалкам с самыми разнообразными нарядами: легкими и открытыми, по-девичьи кокетливыми, строгими и изысканными, по-женски элегантными. Сама собой рука потянулась к прохладе черного атласа, отливающего на свету потемневшим серебром. На свет появилось платье с глухим воротником, классического покроя, которое так шло ей, подчеркивая стройную фигуру. То самое платье… В нем она была, когда приехала в Петербург… В нем ходила на первое прослушивание в Императорский театр… Оно облипало тело, когда внезапно пришло такое очевидное, такое простое осознание – ей нужен Владимир. Только он, и никто более. Ей нужно, чтобы он смотрел на нее, а не на госпожу Болотову, которая оказалась впоследствии Ольгой Калиновской. Чтобы ее он прижимал к сердцу, нежно гладил по волосам и шептал ласковые слова на ухо. «Что же касается вашего сердца, сомневаюсь, есть ли оно у вас вообще…» Есть, Володя! И оно билось в ту секунду так жарко, так неистово, что казалось – вот-вот остановится, не в силах перенести эту муку… Ты не узнал меня тогда, а я ведь и саму себя не узнала! Было так страшно, что я и вправду больше не интересна тебе, и в то же время так неотступно преследовали мысли о Болотовой, что я не сдержалась… Так много наговорила тебе… И сердце тогда трепыхалось от любви и от ревности, от страха и от отчаяния… под этим мерцающим черным атласом, строгим и холодным.
Погруженная в воспоминания, девушка достала тяжелое платье из шкафа, рассматривая его, точно впервые видела. Небольшой воротничок-стойка, покрытый затейливым узором, так же, как и пышные рукава. По лифу струятся сверху вниз широкие полосы. Точно дышит изяществом… Не колеблясь более, она натянула на себя ворох прохладной, ласково скользящей по телу ткани. Застегнула практически невидимые крючки на спине, расправила бесчисленные юбки… Бросила в зеркало рассеянный взгляд – как будто время повернулось вспять. Они опять в Петербурге… Вечер. За окном кружатся снежинки, засыпая столицу мягким снежным ковром. Ярко пылает камин. И Владимир рядом… Живой и невредимый. Ссорятся. Зачем? Почему? Вновь недоразумение. Ах, если б можно было все исправить… Но – невозможно. Прошлое не подвластно людям.
Володя… Надо возвращаться. Еще миг – взяла в руки гребень, провела пару раз по волосам. Потом собрала сзади, перехватила черной бархаткой… На прическу нет ни сил, ни желания. Еще раз заглянула в собственные глаза, окруженные синими кругами из-за бессонной ночи, и вышла вон. Какая, собственно, разница, как она выглядит?
Стремительно спустилась по лестнице, собиралась идти в спальню, но была остановлена Алевтиной:
- Барышня, там к вам пришли. Прикажете впустить?
- Да, конечно, - она устало посмотрела на девушку. Если честно, хотелось сейчас побыть в тишине, рядом с Владимиром.
Входная дверь распахнулась, в комнату влетел Михаил, за ним торопливо бежала Лиза.
- Здравствуйте, Анна. Извиняемся за столь ранний визит, но… Думаю, вы все равно не спали всю ночь? – проговорил Миша, теребя в руках свой цилиндр.
- Все в порядке, князь. Я рада вас видеть. Вы правы, ночь выдалась не из легких, - она пыталась улыбнуться, но от этого ее личико выглядело еще более потерянно.
- Улучшений нет? Он не пришел в себя?
В ответ она лишь покачала головой, опустив глаза, чтобы никто не заметил, как в них блеснули слезы. Молчавшая до сих пор Лиза вышла из-за спины Михаила и подошла к девушке вплотную. Она чувствовала себя несколько неловко, словно это она выпустила пулю, а не ее отец.

- Анна, - Лизавета чуть приобняла ее за плечи и коснулась щеки поцелуем, - доброе утро… Простите, какое оно доброе… Я уже сама не понимаю, что говорю. Как вы?
- Спасибо, Лиза. Все в порядке.
- Ну да, как же… Вы такая холодная… Как мертвец. Вы себя хорошо чувствуете?
- Если честно, не очень, но… Это сейчас меня волнует меньше всего. Я боюсь, Лиза. Я так боюсь… - она с трудом удержалась от вздоха, рвущегося из груди.
- Понимаю. Если мы можем чем-то помочь, то…
- Спасибо. Но мне ничего не нужно. Правда.
- Да… От нашей семьи тем более, - княжна грустно посмотрела в блестящие прозрачно-голубые глаза. У нее сердце защемило от того горя, что плескались в них.
- Ну что вы, Лиза! Я не могу упрекать вас. Вы тут ни при чем.
«Еще как при чем! Если бы я не сделала того, что сделала… Если б не пришла тогда к Владимиру… все было бы иначе» - промелькнула у Елизаветы мысль, которую она решила оставить при себе. Вслух она поинтересовалась:
- Можно навестить его?
- Пойдемте, - Анна сделала рукой приглашающий жест.
Вдруг Лиза похолодела. Ведь Владимир, скорее всего, лежит в своей спальне… А она теперь боится этой комнаты, как огня. Если она туда войдет, то не избежит воспоминаний, связанных с ней. Изо всех сил девушка старалась затолкнуть поглубже в память ту самую ночь, говорила себе, что это был лишь сон, наваждение… Но сейчас! Невозможно будет находиться рядом с огромной кроватью и не видеть перед глазами картины того вечера, мучительно живые, яркие. Точно это было только вчера… Против ее воли тело отзывалось горько-сладким стоном при мимолетной, исхитрившейся проскочить сквозь броню здравого смысла мысли об огненных губах, покрывавших ее медовую кожу поцелуями горячими, сводящими с ума… И каждый из них словно оставлял ожог, такой мучительно-приятный, что хотелось кричать от счастья, внезапно накрывшего ее с головой теплой туманной волной. Ни одного мига той безрассудной ночи она не сможет позабыть, никогда… То, что пережила она с Владимиром, было так странно… болезненно-прекрасно… и так не похоже на то, что было с Мишей. Мишенька, ее родной, любимый, самый лучший на свете Мишенька, он такой мягкий, такой невыразимо нежный, заботливый, ласковый. Он такой теплый. С ним она чувствовала себя защищенной, с ним обрела светлое, мерцающее ровным огоньком счастье, которое искала всю жизнь. А Владимир… Он совсем другой. Нет, Володя был бесконечно нежен с ней в ту ночь, он боялся обидеть ее, причинить боль, он обращался с ней как с хрупкой фарфоровой куколкой, которую можно сломать неосторожным движением, но… Даже в этой бесконечной нежности, которой окружил ее Владимир, проскальзывала едва сдерживаемая страсть. Каждое его движение, каждое прикосновение пылающих губ говорили об этом. Этот огонь горел в его груди, так горячо, так безудержно, что невозможно было не заметить. И он тянул, звал за собой, хотя понятно было, что стоит поддаться – и ты погибла окончательно, как мотылек, опаливший свои нежные крылышки, залюбовавшись таким ласковым на первый взгляд пламенем. А ей было все равно в те сумасшедшие минуты! Те испытания, что послала ей судьба, та беспрерывная боль… Они словно притупили сознание, рассудок отказывался воспринимать реальность. Она только видела перед собой, близко-близко, его глаза, эти муки, смешанные с сожалением и неконтролируемой страстью, ощущала срывающееся, такое же обжигающее дыхание… И хотела забыться. Хотела полностью, хоть раз в жизни, ощутить себя нужной ему, любимой им… на миг, на секунду! Пусть она обманется – это уже не важно! И целовала его… Целовала, целовала… Как будто запивала этими сладкими поцелуями горечь жизни. А еще хотела ощутить всю силу его страсти, его кипящей натуры. Таким она знала его всегда, в такого влюбилась без памяти в детстве, таким восхищалась. И теперь не могла удовольствоваться лишь крошечным кусочком. Пропадать – так пропадать совсем! А он боялся быть с ней таким, улыбаясь словам, что шептала она, отбрасывая с лица паутинку пшеничных волос. «Лиза… Лизонька… Хорошая моя…» Звенит, звенит в ушах его обволакивающий голос, такой нежный, такой печальный… Не поддался ей. Не выпустил на волю бунтующее пламя, чтобы не сжечь дотла нежную душу. Наверное, это спасло ее. После, наутро, было больно… Но во сто крат было бы хуже, если бы Володя был другим ночью, если бы пошел у нее на поводу. Ей и того хватило – закроешь глаза, и ощущаешь прикосновения его губ… Пьянящие… Наотмашь бьющие – «не любит»…

Она наконец опомнилась и тряхнула головой, отгоняя непрошенные воспоминания. Уже давно пора похоронить их навсегда, а она все не может. Это осталось в прошлом. И уже ничего не изменишь. Зато ей надо быть осторожнее – Миша так странно, пристально взглянул на нее… Точно догадался о мыслях, бродящих в ее голове. От этого стало страшно… Через силу улыбнулась ему и пошла вслед за Анной. Очень скоро она поняла с облегчением, что идут не в спальню барона. «Что ж, это к лучшему…» - подумала Лиза, ощущая, как рассасывается внутри нее этот тяжелый комок. Зато на смену ему спешил другой – все нарастающее чувство тревоги.
Молча подошли к спальне, так же молча вошли внутрь – Анна, за ней Михаил, потом Лиза. Не могла хорошо разглядеть барона… Подошла ближе… И впилась ногтями в ладонь, чтобы не вскрикнуть. Господи, неужели это Владимир? Такое бледное, такое растерянное лицо, по которому изредка пробегают судороги. На шее бьется вена… тоненькая, как голубая ниточка. Трепещет, пульсирует… И так страшно видеть это! Словно жизнь рвется из него наружу, душа хочет сбросить оковы и взмыть ввысь. Внутри все задрожало, перевернулось от ужаса: ее отец… Это сделал он. Нет… Нет! Разве возможно такое? Смотришь на этого бледного юношу, и не узнаешь в нем твердого, знающего ответы на все вопросы, непоколебимого и неуязвимого Владимира Корфа… Точно вся его жизненная сила за какие-то минуты вылилась из ставшего непослушным тела через крошечную рану. Она просочилась, как ключевая вода, набранная ладонями, сквозь пальцы и растворилась в застывшем, окаменевшем воздухе. И теперь этот человек, опустошенный, как испитая чаша, стоит на самом краю черной, бездонной пропасти. Она смотрит на него своей ледяной тьмой и ухмыляется, предчувствуя скорую добычу, она манит его к себе, предсказывая покой и блаженство, но на самом деле не может дать ничего, кроме арктического холода. Там нет жизни… А человек не знает. Ему уже все равно, потому что сил на борьбу больше нет, потому что ноги подламываются, как тростинки под непомерной тяжестью. Устало глядит в черный зев и чувствует, что больше не может так жить. Не понимает, что ТАМ, где солнца не бывает никогда, где существует только пустота да липкий мрак, навеки заволакивающий сознание траурным покрывалом, жизни нет вообще. Там нет ничего. И не слышит чужого зова, не может откликнуться! Еще чуть-чуть – и отпустит себя. Переступит черту, отделяющую его от прожорливой бездны, наклонится слегка вперед и… Распахнет руки широко в стороны, приветствуя летящую навстречу пропасть, которая злорадно хохочет, заходится в припадках смеха, и он проникает вглубь сердца. Падает, проваливаясь в вязкую, точно живую темноту, и только сейчас понимает, что сделал! Были, были еще силы! Надо было держаться до последнего, надо было… жить! Надо было… Не воротишь! Не воротишь!!! Ты уже там, ты уже на пути к небытию. Ты расстался с миром… Зачастую злым, жестоким, несправедливым и грязным, но полным солнечного света миром. Он там, позади. Оглянись, пока не поздно! Еще миг, еще мгновение! Запрокинул голову и цепляется отчаянным взглядом за крохотный кусочек самого обычного, бледно-серого, но такого родного неба. Бросает прощальный взгляд на грустно усмехающееся солнце, которое еще видно в прорехе наверху. Скоро она затянется, опутывая его полностью. Успеть, успеть проститься! Все. Жизнь осталась за спиной. Ее больше нет у тебя. Что же ты наделал? И хочется заплакать – напоследок. Горько… А слез больше тоже нет. Глаза слепит яростная чернота, вливаясь в зрачки, и кроме нее уже ничего не существует. Слезы, теплые и прозрачные, остались там. А дороги назад не бывает. Смириться… Злой холод, словно тюремный страж, кусает кожу, и от прикосновений остаются язвы. Это самая страшная тюрьма из всех возможных… Сбежать не получится. Остается только безвольно падать вниз, все быстрее и быстрее, закрыв глаза, чтобы не вползала в них ядовитая тьма. Это конец. О чем думать? В голове мечутся обрывки воспоминаний, куски чувств, когда-то испытанных им. Все это было так давно… Все это было в жизни… А это… Ну же, признайся! Скажи самому себе, что это! Смерть. Едва сумел вспомнить это простое слово. Да ты умер, дружище! Вот как! И губы в последний раз изгибаются, мучительно дрожа, в улыбке. Человеческой улыбке. Потом этого не будет. Потом?!! Не будет даже этого сомнительного «потом»! Пойми. Это конец. И ты летишь… это последний твой полет… Подобен птице. Сознание уже уснуло, оплетенное невидимой сетью. И с каждой секундой, проведенной им в этой пустоте, все слабее становится пульс. Все медленнее бьется сердце, остывая, каменея… Натужный, дрогнувший удар – и оно замерло. Тишина. Больше здесь нет и не может быть ничего. Теперь утихло даже сердцебиение. А неподвижное, по-детски распластавшее в стороны руки тело продолжает падать в неизвестность… И больше ничего.

Как ясно увидела все это Лиза! Как жутко ей сделалось… Поспешила одернуть себя: «Этого не будет! У Володи хватит сил, чтобы отступить от пропасти. У него хватит сил…». Еще раз вгляделась в знакомые с детства упрямые, но безукоризненно правильные черты лица. Руки повисли плетьми – «а вдруг нет?!». Только сейчас княжна заметила девушку, вставшую при их появлении. Нехорошо получается – надо бы поздороваться…
- Здравствуйте… Извините, что не поприветствовала вас сразу. Я – Елизавета Петровна Долгорукая. А вы, должно быть…
- Елена Шуйская. Рада познакомиться, - она слегка присела в книксене, склонив голову.
Лиза внимательно приглядывалась к Элен… Даже сейчас ее природное любопытство заставило ее изучать новую знакомую взглядом. Такова уж была Лизонька… Цепким взглядом она рассматривала такое же бледное, как у Анны, лицо, чуть дрожащие от нервного напряжения уголки губ, чересчур прямую спину. Но было во всей ее фигуре, в каждой черте что-то такое, что отличало ее от сломленной, раздавленной Анны. Наверное, это «что-то» сосредоточилось в больших, занимавших чуть не пол-лица, коньячных глазах. Из них лилось, мягко нашептывая успокаивающие слова, глубокое, домашнее спокойствие. Лиза глядела в карие омуты и точно читала в них: «Все будет хорошо…». И так хотелось поверить этим трем нехитрым словам! А еще рядом с уютным теплом жила сила. Сила не мужская, непоколебимая, резкая, твердая, стремящаяся покорить себе весь мир, крепкая и бросающаяся в глаза, а ласковая, но не менее решительная женская сила. Так бывает – смотришь на человека и чувствуешь его дух, словно знаешь заранее, что характер его похож на огонь: пока он маленький, пока колеблется на кончике фитиля, такой веселый и беззаботный, он будет греть тебя, пронизывая тело тоненькими лучиками тепла, бережный и любящий, дарящий свою заботу просто так, не требуя в замен совершенно ничего, и рядом с ним ты будешь чувствовать себя в безопасности, убаюкиваемый его мерным потрескиванием… Но если ты обидишь этот огонек, если нанесешь ему незаслуженный удар – берегись! Он вспыхнет за одну секунду, превращаясь в не знающее пощады пламя, проглатывающее все на своем пути, достающее до самых небес, устраивающее там безумный пожар, такой, что даже геенне огненной делается страшно от той безудержной яростной страсти, что алым вихрем взрывает хрупкое спокойствие Вселенной. Тогда этот безобидный огонек, ранее щедро купавший тебя в лучах неги, обернется опасным врагом, опаляющим кожу при сближении, настигнет тебя в любом уголке мира и превратит в серую груду пепла, которую разгонит гуляка-ветер, даже не обратив внимания… Но не бойся – это случится лишь если ты распалишь пламя неосторожным, грубым словом или поступком, а пока… Наслаждайся плавящимся золотом света, который струится на тебя, таким любящим и спокойным… И помни…
Кажется, именно такой и была Елена Шуйская, ослепляющая своей естественной, открытой, лишенной капли кокетства красотой, прекрасно ею сознаваемой, но не превращенной в предмет самопоклонения, яркой, но не сжигающей, воспринимаемой просто как данность. Держит себя в руках, не дозволяя хмурым мыслям и предчувствиям отразится на лице, потому что явно не хочет еще больше нагнетать обстановку, хотя ее внутреннее напряжение можно все-таки разглядеть в едва уловимом движении пальцев, судорожно смявших лежащую под ними тонкую ткань платья. Ни за что не покажет своей слабости – не может позволить себе этого. Внутренне Лиза улыбнулась этой черте характера, делавшей их несколько похожими, и, завершив свой тщательный и несколько неприличный в своей прямоте досмотр, четко произнесла, не теряя смысла этой, казалось бы, дежурной фразы:
- И я тоже… рада с вами познакомиться.

Князь Репнин и княжна Долгорукая пробыли в поместье Корфа около часа. Практически ничего не говорили, обмениваясь только малозначащими словами, стараясь обходить тяжелые темы, способные причинить боль. Например, Петра Михайловича – отца Лизаветы, причину дуэли, шансы Владимира на выздоровление… Одно неосторожное замечание могло сделать душевные раны еще глубже, а этого никому не хотелось – старые бы подлатать… Вскоре появился доктор Штерн, и Миша с Лизой остались до конца осмотра, чтобы узнать о состоянии больного. К сожалению, ничего хорошего Илья Петрович сказать не смог – барон не приходит в себя, рана начала гноиться… Сложно было придумать что-то хуже. Потом доктор окончательно поверг слушателей в шок, осторожно добавив:
- Я опасаюсь, что у Владимира Ивановича поднимется температура – реакция организма на такое тяжелое ранение. Это может усилить воспаление и повлечь за собой…
Он не договорил. И не нужно было – все и так поняли. Одновременно у четверых людей на душе сделалось тяжко, точно огромный валун накатили – ни вздохнуть, ни выдохнуть, не поморщившись от боли. Новости были из категории плохих… Когда лекарь, помрачневший и сделавшийся более серьезным, чем обычно, удалился, напоследок отдав дополнительные распоряжения, князь с княжной тоже засобирались. Находиться здесь и не иметь возможности помочь их общему другу было сложно. Уезжать, бросая в притихшем доме двух девушек – еще сложнее… Уже стоя у дверей и натягивая на дрожащие руки перчатки, Лиза повернулась к Анне и Елене, с грустным взглядом стоявшей чуть поодаль:
- Если мы можем помочь… Хоть чем-нибудь… Только скажите. Я сделаю все от меня зависящее. Может быть, пригласить из Петербурга нашего доктора или… Не знаю… Что угодно! И… я понимаю вас, Анна, - девушка на миг отвела глаза и тихо прошептала себе под нос: - Что же вы сделали, Петр Михалыч… Это вы сейчас должны прощения вымаливать, а вам плевать… До свидания! Берегите себя! – она снова возвысила голос и, попрощавшись кивком головы, вышла. Следом тенью промелькнул и князь. Снова наступила режущая слух, такая зловещая и давящая тишина. Скользнув пустым взглядом по комнате, Аня машинально подбрела к любимому креслу Ивана Ивановича и опустилась в него, будто ища утешения у дорогого дядюшки. Красная, несколько потертая парча приняла в свои объятия дрожащую девушку добродушно и мягко. Она-то знала, как больно хлестнуло по слуху ставшее ненавистным имя старого князя Долгорукого. Нет, не утихла взорвавшаяся горьким фонтаном в душе ненависть к этому «дворянину и аристократу». Наоборот – стала крепче, осознанней, уверенней. Словно с каждой секундой, которую Володя проводил, балансируя на грани жизни и смерти, эта глухая и четкая ненависть чуточку вырастала, получая подпитку при малейшем взгляде на провалившиеся щеки и мучительно кривящийся рот… А сейчас очередной поток ненависти едва не сбил ее с ног, подобный яростной волне, кипящей в океане во время шторма. А еще стискивала каменным обручем виски чудовищная усталость, накопившаяся за последние сутки. Наверное, ей не дано умение справляться с таким напряжением спокойно, с высоко поднятой головой…
- Анна, мне кажется… вам нужно отдохнуть немного, - как будто прочитала ее мысли Элен, - Вы всю ночь не спали. Еще немного – и вы просто лишитесь чувств от усталости. Так нельзя. Вам нужны силы… Поспите немного, а я скоро вас разбужу.
- Нет… Нет, я не могу, - севшим голосом прошептала Аня, прикрывая глаза и ощущая, как они тяжелеют, не желая вновь распахиваться. Она буквально ощущала, как проваливается в бесконечную пропасть забытья и не могла стряхнуть оцепенение. Слова давались ей с трудом и смысла она почти не понимала, - Вы тоже не спали. Отдохните лучше вы, Элен…
- Перестаньте. Вам это нужно гораздо больше. Идите к себе, дайте себе хоть чуть-чуть сна… И… - ее голос из твердого и решительно стал снова мягким, - не беспокойтесь. Я побуду рядом с ним.
Анна сдалась. В конце концов, она и впрямь сейчас способна уснуть прямо стоя. Еще никогда в жизни она не ощущала подобной дикой усталости, которая устилает разум и размывает мысли, как приливная волна с шепотком уносит за собой в море покорные песчинки… Одну за одной… С трудом разлепив веки, Анна медленной поднялась и неуверенной походкой направилась к лестнице. Ноги дрожали и готовы были подогнуться в любую секунду… Сосредоточиться не получалось. Все же у подножия лестницы она повернулась к графине и попыталась произнести ровно слова, прозвучавшие жалобно и просительно:
- Только… Пожалуйста – недолго… Час, не больше… Я хочу быть там.
Она ушла в свою комнату, а Лена, проводив печальным взглядом покачивающуюся фигурку Анны, отправилась нести свое дежурство к Владимиру. Гостиная опустела. И только на красной парче большого и старого кресла таяла, улетучиваясь в прозрачный воздух комнаты, горькая как хина ненависть полуживой от боли и горя девушки к своему отцу.


Глава 34
«Сломанная игрушка»

Когда она наконец открыла глаза, то сразу поняла, что что-то не так. Резко села в кровати, потерла ладонью лицо, пытаясь разобраться, в чем дело… И только через минуту поняла – в комнате было темно! Сквозь незадернутые портьеры виднелось фиолетовое небо, устланное громоздкими, неповоротливыми тучами цвета чернослива, которые чуть расступались вокруг ставшей еще меньше, чем накануне, луны, подергиваясь светло-золотистой дымкой. В окно яростно стучался ледяной ветер, и стекла от этого тоненько тренькали, с трудом сдерживая напор. Короткий взгляд на часы лишь подтвердил опасения – семь часов вечера. Она проспала весь день!
Моментально остатки сна испарились, сознанию вернулась ясность. Спрыгивая с постели, торопливыми движениями поправляя каскады черного атласа, Анна отметила, что может хотя бы думать четко. Но… Как же она могла оставить его на целый день?! Господи, скорее в спальню…
До комнаты Владимира девушка добралась, казалось, за одну секунду. Просто вихрем слетела с лестницы, только чудом не упав. Распахнула дверь, ворвалась в комнату…
Книга, покоившаяся на коленях Елены, с глухим стуком упала на пол, тихо прошуршав белыми листами. Графиня испуганно подняла голову на растрепанную Анну, растерянно моргнув несколько раз – кажется, чтение на слишком помогало бороться с обволакивающим сном.
- Анна, вы проснулись…
- Да! Но, как мне кажется, прошло уже больше часа… Я же просила вас разбудить меня! – раздосадовано выпалила Аня, проходя внутрь. Она уже кипела негодованием на то, что Элен не потрудилась выполнить ее просьбу. Неужели она не понимает, как это важно? Сейчас, наверное, обидится еще, скажет, что ничего ей не должна…
- Простите меня, пожалуйста, - только улыбнулась Лена, подбирая бесполезную книгу и откладывая на небольшую тумбочку возле кровати. – Я пыталась вас разбудить, правда! Только… Это оказалось не так просто. Вы не отвечали мне. Я не знала, что делать и решила, что вам нужно выспаться как следует. Потом, я все время была здесь – слава Богу, Владимиру не стало хуже. Вот видите, я же говорила, что вам нужно отдохнуть? Сейчас вы чувствуете себя лучше?
- Да… Да, уже лучше, - смущенно пробормотала в ответ Анна. Надо же, она спала так крепко, что даже не слышала, как Елена пыталась разбудить ее. Потом она вдруг внимательно посмотрела на графиню и увидела, какие круги пролегли у нее под глазами. Ресницы дрожали, стремясь сомкнуться, плечи опустились. Ей стало еще совестнее: - Спасибо, Елена. Теперь ваша очередь отдыхать. Я уже не усну до утра. Идите, поспите.
- Вы правы, - ответила Элен, поднимаясь и слегка пошатываясь. С трудом подавив зевок, она кивнула Анне, быстро взглянула на Владимира и удалилась.
Аня села в кресло и тяжело вздохнула – опять ночь… Бесконечные секунды, непостижимым образом превращающиеся в вечность, бледное пятно мерзко ухмыляющейся луны, настойчиво заглядывающее ей в лицо… Солнце мертвых. От этой мысли девушка поежилась и боязливо вперила взгляд в застывшее восковой маской лицо, с каким-то острым наслаждением прислушиваясь к тяжелому, хриплому дыханию. Она никогда не думала, что можно получать такое удовольствие от звуков чьего-то дыхания… Быть рядом и знать, что он жив – разве этого мало? Нет. Много, очень много! Требовать чего-то большего сейчас – все равно, что Бога гневить. Ей довольно… Вот же он, такой близкий, такой родной… принадлежащий не ей. Сама отказалась, сама все сломала. Перепутала Владимира с куклой? Можно отложить на потом, можно вернуться и продолжить игру, а покорная кукла, эта красивая фарфоровая игрушка из модного парижского магазина, будет терпеливо ждать свою хозяйку? Если игра пошла не так, как было задумано, кукла отправится на полку, ожидая решения своей участи? Детство уже давно в прошлом, а она, кажется, забыла об этом. Захотела поиграть с бароном Корфом? Подумала с секунду и выпалила: «Я не выйду за вас замуж!» Так просто. И можно не обращать внимания на все, что уже было, на все, через что им пришлось пройти, чтобы получить это стеклянно-хрупкое, эфемерное счастье, созданное из их любви.

Какого труда стоило простить друг другу прошлое, все те ошибки, что они совершали, удары, наносимые «врагу» опытным фехтовальщиком! Разобраться в себе, понять, осознать свои чувства… О, она же так хорошо знала, как далась Владимиру эта перемена самого себя! С каким мучительным трудом он позволял ей заглянуть во все новые уголки своей души, узнать его с другой, еще не познанной, стороны. Как боялся ее, наверное, даже больше, чем она боялась его; как приоткрывал перед ней завесы своего сердца, по камню разбирая стену, стоявшую меж ними столько лет; с какой болью прощал ей почти потерянного отца и с еще большей болью пытался простить самому себе всю свою жестокость по отношению к ней; как терял и вновь обретал надежду, желая лишь одного после череды страшных событий, разрушивших их жизни,– быть с ней, греясь у огонька ее души. Он замерз, он смертельно устал… Они оба устали! Да, он совершал ошибки, но он раскаялся. Уже ничего нельзя изменить, а жизнь идет дальше, катится неспешно своим чередом… И они хотели жить! Оставаясь в прошлом, раз за разом прокручивая в памяти все грехи друг друга, нельзя идти вперед. Тебя будет омутом тянуть обратно, к ссорам, к обидам, к разочарованию и злости. Отпусти все это, человек! Жизнь слишком коротка, чтобы так бесцельно прожигать ее, доводя самого себя почти до сумасшествия былыми горестями, сознательно не позволяя себе быть счастливым. Если ты чувствуешь в себе силы простить – прости! Используй этот дар, щедро подаренный тебе Господом, и – живи! Ведь она сумела простить все… Горячей, безрассудной волной любви смыло с души все черное, что досталось ей от прежнего Владимира. Переступили через разногласия, соединили сердца воедино, слушая, как они бьются в унисон, уже неразлучные… Все позади! Уже все позади! Они прошли долгий путь, но цель все же достигнута. Разве можно мечтать о большем? «Я уезжаю в Петербург. Прощайте.» Единое сердце раскололось на две части с острыми, режущими краями. Из него течет кровь… Кап… Кап… Оплакивает руины любви. Оказывается, она мечтала о чем-то еще. О чем же? О чем?! Знает ли она сама ответ на этот вопрос? Вряд ли… А красивое обручальное кольцо звякнуло о холодную поверхность стола и осталось лежать, тускло сверкая золотом в неуютных лучах зимнего солнца. Зачем она сделала это? Вышла за дверь, спокойно, четко. Она так думала. Но не удержалась и остановилась на мгновение – не попытается ли удержать ее? Еще одна глупая игра, которую она затеяла. Конечно же, нет. Неужели не видела, как его безупречное лицо снова надежно спряталось за верную маску отчуждения? Синие глаза подернулись льдом, стали так холодны, что начинал бить озноб при взгляде в их застывшую бездну. Он изменился, но не настолько, чтобы отдать ей на растерзание свою гордость. Барон скорее предпочтет смерть. И он умер тогда, там, в опустевшей гостиной с оглушающей тишиной повсюду. Она убила его. Может, отомстила за долгие годы этой напряженной, неравной борьбы? Каждый его упрек, каждая насмешка, каждая обида, даже самая жестокая – тот танец, - все это были ранения, нанесенный уверенной и твердой рукой. А она ответила на них одним резким выпадом туше и – покончила с противником. Браво, госпожа Платонова! Вы победили! Вы отомстили за все. А теперь скажите честно – зачем вам эта победа? Что вы будете с ней делать? Не знааааете… «Прощайте» - конец жизни в одном слове. «Прощайте» - рухнувшие небеса, похоронившие две души под осколками. «Прощайте» - беспощадно расколотые сны, бессвязные и жалкие, похожие на разноцветные кляксы. «Прощайте» - и вы остались в ледяном одиночестве. Снова. Каждый наедине с саднящей душой. Больно идти, больно дышать, больно вспоминать его искаженное лицо, покрывшиеся коркой льда синие глаза, больно жить без него хоть мгновение. Так почему же ты ушла?! Это не игра, неужели ты не поняла? Ты все сломала несколькими фразами, ты растоптала все, что вам удалось построить. Вместе. Наивная, думала, что начнешь игру заново? Любуйся же теперь – плоды твоих утех. Чуть дышит. С раздвинутых губ готов слететь стон боли, тихий, обреченный. Он хочет умереть – кричит его лицо, бескровное, полупрозрачное… Ты отняла у него жизнь. Не только у него – и у себя тоже. Жестоко и расчетливо. А думала, что не способна? Теперь знаешь, что ошибалась. Не хотела – сделала. Твоя игрушка сломалась, милая. Душа в ней треснула, вот как!

Зачем ты лечила ее, собирала по крошечным частичкам и бережно составляла единое целое, чтобы потом с такой бездумностью, с наигранной легкостью уронить на пол и смотреть с детской досадой на кусочки фарфора, усыпавшие паркет? Вся жизнь твоя была одним большим спектаклем, ты привыкла играть, срывая аплодисменты, но ты не заметила, как пьеса подошла к концу, опустился занавес, гости разошлись по домам, и перед тобой предстала настоящая жизнь. С ней нельзя шутить – она этого не прощает. Ты попробовала? Ты видишь теперь, что значат эти шутки. С каким отчаянным страхом ты смотришь в его лицо, до боли, до рези в глазах… Как бьется твое сердце при мысли, что можешь потерять его сейчас… Боишься. Что же ТОГДА не боялась? Ведь решила, что не увидишься с ним больше никогда. За несколько секунд приняла это решение, и – выпалила ему в глаза. Не боялась? Что же сейчас дрожишь, как осиновый лист, что же шепчешь бессвязные слова и повторяешь его имя, как в забытьи, словно не можешь наговориться? Почему ему нужно было очутиться на краю смерти, чтобы ты поняла свою ошибку? И этот животный, неконтролируемый страх бьет из тебя фонтаном, заполняя всю комнату своим тяжелым духом. Взгляни на себя – ты похожа на безумную! Как лихорадочно блестят твои глаза, и капельки пота выступили на висках… Заламываешь руки, хочешь прикоснуться к нему – и страшишься. Совсем сломаешь… Игрушка… Игрушка! Неужели ты такая, Аня? Мягкая, кроткая девочка, обладающая огромным сердцем и душой, чистой, как первый снег… И ты сделала это. Твоя самая любимая, самая красивая кукла, твой последний каприз, твое проклятье – ты сломала. Своими руками счастье свое сломала. Он хотел согреться. Получил – холод. И ты не знаешь сама, почему. Глупый страх, обернувшийся величайшей бедой. Могли быть сейчас вместе, но – все в том же одиночестве. Ты не знаешь, как объяснить это самой себе. Ты не можешь сейчас думать. Готова ворваться к Богу, готова упасть перед ним на колени и вымаливать у него самую драгоценную, самую родную на всем белом свете жизнь. И ничего больше не нужно – ни театра, ни богатства, ни высшего света… От всего отказаться можешь ради его пощады. Любовь жжет раскаленным железом душу… Не можешь ты ничего сделать! Раньше надо было… Раньше. А кукла лежит, искалеченная, изуродованная – не твоя! Больше не твоя.

Так и не решилась она дотронуться до него. Отдернула протянутую руку, села поглубже в кресло и, как в детстве, подтянула колени к подбородку, сжавшись в комочек. Вдруг стало зябко, неуютно, точно зима умудрилась проникнуть в эту жарко натопленную комнату и с наслаждением, с изящным коварством облепляет ее тело. Колючий холод пробирается под одежду, хочет в душу попасть, чтобы сковать ее навеки… Милое лицо стало расплываться, теряя очертания – это слезы снова выступают на глазах, неудержимые и беспощадные. Анна вдруг судорожно, торопливо сглотнула и мотнула головой. В памяти опять переливался злыми красками недавний сон, и бархатный голос говорил ей: «Я обещаю все, что угодно, лишь бы ты не плакала! Лишь бы не проронила больше ни одной своей драгоценной слезинки…» Запрокинув голову, она изо всех сил сдерживала жгучую влагу, не позволяя ей пролиться. В голове метнулась отчаянная мысль: «Я не буду плакать! Не буду! Я стану держать себя в руках, стану сильной… И тогда он не посмеет нарушить своего слова – не уйдет. Он обещал… обещал…»
И она словно успокоилась, приняв это решение. Появилась цель, стремление… Уже не так страшно. И даже голубое сияние луны, неровными квадратами ложащееся на пол, не смогло поколебать ее решимости. Решимости вынести все это до конца.
Много времени до утра… И все это время не сходила она со своего места, по-прежнему боясь коснуться Владимира, просто глядя на него… И ничего ей не было нужно. Только слушать сбивающееся дыхание и верить…


Глава 35
«Беда не приходит одна»

Следующий день был похож на предыдущий, как одна капля в безбрежном море - на другую. Снова приезжали Репнин и Лизавета. Снова наведывался доктор Штерн. Сменив окровавленные бинты чистыми, пропитанными особой мазью, он с неудовольствием оглядел комнату и, поразмыслив немного, обратился к ожидавшим в гостиной присутствующим:
- Мне не хотелось бы теперь тревожить барона, но эта комната не годится для больного – она слишком маленькая и темная. А ему сейчас нужен солнечный свет. Думаю, следует перенести Владимира Ивановича в его спальню.
Вскоре Михаил вместе с причитающим Никитой с бесконечными предосторожностями переместили барона в комнату на втором этаже. Как раз в это мгновение из-за свинцовых облаков, проглотивших небо, выскользнуло солнце и залило все пространство радостным янтарным светом, отражаясь от зеркала и стекла часов, пуская множество шаловливых солнечных зайчиков, со смехом разлетевшихся по стенам, полу, потоку, мебели… На миг показалось, что все предметы здесь превратились в золотые – золотая шпага висит на стене, своим безупречно начищенным клинком отражая мириады лучей; золотая трубка скучает на золотом столе… Все стало таким светлым и ярким, что совсем неуместным казалось бледное до синевы лицо Владимира, за двое суток страшно осунувшееся, с заострившимися, словно обрисованными углем чертами.
Через пару часов откланялись Михаил и Лиза. Все это время князь старался выглядеть уверенно и спокойно, говорил твердо и даже пытался шутить. Но его уловки слабо помогали – и Анна, и Лизавета прекрасно видели, как дернулось его лицо при виде Владимира, а меж бровей пролегла горькая складка, которая так и не разгладилась до их отъезда. В теплых зеленых глазах застыло недоумение и детская растерянность. Точно он никак не мог поверить в реальность всего происходящего. Совсем недавно жизнь начала налаживаться, все было почти хорошо – и вот теперь… Эта жуткая, нелепая дуэль. Выстрел. Кровь. Он не говорил с Долгоруким с тех пор, как видел его вечером после дуэли. Просто не хотел. Гораздо больше его волновала жизнь Володи, висевшая на волоске. Михаил это прекрасно осознавал – рассудком. А сердце отказывалось принять такую правду. Мишель готов был голову дать на отсечение, что Корф бы посмеялся над ним сейчас: «Зачем я тебе, Миша? У тебя все так хорошо! Живи и радуйся! Не думай обо мне.» Он не хотел бы доставлять ему хлопоты. Думал, что его жизнь никому не нужна. А Миша знал об этих мыслях, но не сумел ничего предпринять. Надо было настоять на отъезде Владимира… Надо было заставить его помириться с Анной… Надо было переговорить с Петром Михалычем… Нельзя было пускать все на самотек. А он пустил – и теперь стоял у постели неподвижного друга, где-то в глубине души надеясь, что тот сейчас откроет глаза и улыбнется своей неизменной язвительной усмешкой, радуясь удачной шутке. Но не спешили распахнуться глаза – лишь тяжело ворочались из стороны в сторону в этом полузабытьи, словно Владимир видел страшный сон, но никак не мог очнуться от него. Вздохнув, Михаил невесомым движением притронулся к кисти руки, судорожно сжавшей лежащее под пальцами одеяло, и, задумавшись, пробормотал вслух:
- Как же так, Володя… Снова готов умереть… Хочешь умереть. Как тогда…
И вздрогнул, услышав голос Лизы, невесть когда очутившейся рядом:
- Когда – тогда? Что ты имеешь в виду, Миша?
Он понял, что сболтнул лишнее, и попытался придумать отговорку, но, к его удаче, в комнату вошел доктор Штерн и попросил оставить его наедине с бароном. У княжны не было возможности засыпать Репнина вопросами, чему он и был несказанно рад. Надо держать язык за зубами – он поклялся Володе, что никому никогда не расскажет. А он привык держать свои обещания.
Вскоре князь и княжна растворились в белой дали, оставляя дом в тоскливом одиночестве хранить в своих уютных объятиях молодого хозяина. А время потекло своим чередом - секунда сменялась секундой, лениво переползали по кругу стрелки часов, сонно бродил из стороны в сторону маятник. Все имение замерло, остановив привычную жизнь, притаилось в предчувствии беды. Не слышался счастливый детский смех во дворе, не переругивались деревенские бабы, мужики не резались в карты – слух о «болезни» барина распространился очень быстро, и дворня скользила по поместью беззвучными тенями, иногда что-то бормоча себе под нос и, вдруг подумав о чем-то недобром, осеняя себя крестным знаменем.

Величественное солнце, отвоевав свое место посреди небосвода, вспыхнуло огнем, из золотистого превратилось в ярко-оранжевое и наполняло собою все спальню, без остатка. Широкие волны этого яростного костра сталкивались друг с другом, схлестывались в удивительной схватке, разбегались в стороны и вновь сплетались друг с другом. Языки пламени света жадно облизывали раздвинутые в стороны портьеры, метались по закрытой двери, ища выхода, целовали тонкие пальцы, держащие чашку, от которой поднимался ароматный пар…
Устремив блуждающий взгляд в окно, Анна разглядывала невысокое небо с беснующимся солнцем, стремящимся своими едва ли греющими лучами растопить сверкающий снег до стремительно приближающихся сумерек. Это было бессмысленная и неравная борьба, но светило о том не догадывалось, разгораясь все ярче и ярче…
В комнате были лишь она и Владимир. Не далее как полчаса назад графиня оставила ее одну. Нет, она не пошла спать. Видно, правду говорят люди о том, что беда не приходит одна. Недавно к ним постучала Алевтина и сказала, что какая-то женщина хочет видеть хозяина. Ей объяснили, что это невозможно, но она вдруг начала плакать и просить, чтобы ее хоть кто-нибудь принял. Анна вместе с Еленой прошли в гостиную и увидели гостью. Это была тщедушная женщина, очень маленького роста, с крохотным личиком, испещренным мелкими морщинками. Надето на незнакомку было странное платье, похожее на какой-то мешок, зашитое в нескольких местах. На голове – старая, давно прохудившаяся шаль. Скорее всего, она пришла из деревни.
Заламывая тонкие руки, женщина заливалась слезами, изредка смахивая их ладонью. Когда перед ней возникли две девушки, вдруг замолчала, явно не зная, с чего начать, а потом заголосила, постоянно всхлипывая и наклоняя голову на бок, как в сильном замешательстве. С трудом, но Анна все-таки поняла, что случилось.
- Ох, барыня!... Горе-то какое у меня… Горюшко! Уж не откажите, ваша светлость! Вы уж помогите мне – не к кому ведь боле обратиться! Нету у меня мужа, только она, кровинушка моя ненаглядная… Кабы не беда така – не пришла бы я к вам! Что делать – не знаю… Настенька моя, свет мой ясный… Как я без нее жить-то буду?! Помогите, барыня, Христом-Богом заклинаю! У меня на дохтура-то денег нет, а коли не сделать чего – умрет моя девочка… Ласточка моя… Ой, барыня… Уж не откажите мне, несчастной!..
Она еще что-то бормотала, лепетала, кричала и выла, но все сводилось к одному и тому же. Елена первая справилась с растерянностью, бросилась к бившейся в истерике женщине, чуть не силой усадила ее на диван и, крепко ухватив за руки, попробовала ее успокоить. Вскоре к ней присоединилась и Анна – вместе им все же удалось узнать что-то большее. Насколько они поняли, у гостьи (как оказалось, звали ее Евдокия) тяжело заболела дочь, пятилетняя Настя. Неграмотная Евдокия не сразу заметила недомогание, а когда спохватилась, болезнь уже крепко засела в девочке. У нее появилась высокая температура и постоянный кашель… Скоро девочка настолько ослабла, что не могла стоять на ногах. Народные средства, известные испуганной матери, не помогали, и ребенок с каждым днем все больше чах, превращаясь в тень. А сегодня утром Настенька начала бредить, не узнавая склоняющуюся над ней Евдокию. Насмерть перепуганная женщина не знала, что ей делать, и в итоге решилась пойти к барину и просить у него помощи. Она пешком дошла до поместья из деревни, едва не околев в своей рваной одежде, хоть и путь был не велик – не более четверти часа. А когда ей сказали, что барон не может ее принять, она вовсе потеряла самообладание, решив, что теперь ее девочку уже ничто не спасет.
Когда вымотанная и измученная Евдокия замолкла, Анна с Еленой переглянулись, решая, как быть.
- Надо что-то делать – ребенок может умереть, - прошептала Аня так, чтобы притихшая женщина не слышала ее слов.
- Да, но найти доктора сейчас не получится – Илья Петрович говорил, кажется, что он сегодня весь день проведет у пациентов. Мы не знаем, где его искать, - так же тихо ответила Элен, с жалостью поглядывая на Евдокию.
- Что же тогда? Может, привезти девочку сюда? У Варвары много лечебных трав, она знает в них толк…
- Пожалуй, так и надо сделать, - согласилась графиня и, повернувшись к гостье, громко обратилась к ней, - Послушай, мы обязательно поможем тебе. Не плачь. Настю лучше перевезти сюда, где ей смогут помочь.

Евдокия радостно вскинулась и снова зачастила, правда теперь уже радостно, с надеждой глядя на девушек:
- Да неужто? Спасибо вам, барыни! Все жизнь за вас молиться буду, коли спасете мою дочушку! Благодетельницы… Что хотите для вас сделаю, только не бросайте! Только помогите!
- Ну все, все… Успокойся! – строго произнесла Елена, - Словами тут не поможешь. Знаешь что… Я сейчас велю заложить коляску, а как готово будет, то мы с тобой поедем в деревню.
- Да как же… Вы, барыня, со мной поедете? Не нужно, я и так вам век благодарна буду! Что же, вы – и со мной вместе… Разве так можно?
- Можно, можно… - перебила ее Элен. - Тебе помощь нужна? Вот и не отказывайся. Одна ты не управишься. А мне не трудно с тобой съездить.
Снова расплакавшись, Евдокия попыталась поцеловать Лене руку, но та мягко взяла ее за плечи и улыбнулась:
- Ну, будет… Идем, торопиться надо – Настенька там одна, ждет тебя. Ступай в конюшню, а я сейчас приду.
Когда женщина ушла, Елена быстро сходила в свою комнату за верхней одеждой. Завязывая под подбородком ленты капора, она обратилась к Анне, молча наблюдавшей за этими приготовлениями:
- Я попросила Алевтину приготовить для девочки одну из комнат для гостей. Вы не возражаете?
Не отвечая на этот вопрос, Аня задала свой, глядя на графиню с некоторым удивлением:
- Вы не обязаны этого делать… Почему вы не отправили с этой женщиной кого-нибудь из дворни?
- Зачем? Мне вовсе не трудно помочь этой несчастной. Я лишь хочу убедиться, что все будет хорошо. Да и много времени это не займет, - она направилась к выходу, но в последний момент, уже взявшись за ручку, обернулась и проговорила: - Идите к Владимиру, Анна. И не беспокойтесь ни о чем – я постараюсь управиться.
С этими словами она вышла, а Анна, послушав совета, снова отправилась в спальню барона, мысленно поблагодарив Елену за то, что она приняла хлопоты о неизвестной Настеньке на себя. Надо же, она даже не предполагала, что графиня окажется такой… И на ее изможденном лице вдруг появилась улыбка.

Резкий стон, сорвавшийся с потрескавшихся губ, громовым раскатом облетел спальню и выдернул Анну из задумчивости. С дрогнувшим сердцем она посмотрела на Владимира, но он, повернув слегка голову, больше не издал ни звука. На обескровленном лице, позолоченном лучами затухающего солнца, было написано выражение муки, страха и отчаяния одновременно. С печальной нежностью глядя на него, Аня внезапно вспомнила, как он смотрел на нее однажды с точно таким выражением на мальчишеском, еще совсем детском личике. Это нежданное воспоминание, само собою всплывшее из подсознания, удивило ее, но на душе стало вдруг тепло, как будто до нее донеслись искорки прошлого, родные и теплые. С удовольствием отхлебнув из чашки горячий чай, Анна попыталась вспомнить малейшую деталь того дня, оживляя в памяти почти забытое событие ее детства. Одна за другой мелькали картинки, до боли яркие, щемящее точные. Скоро этот мир, мрачный, пропитанный тяжестью боли и страха, отступил, оставляя место красочному и светлому… Миру ее счастливого детства. Миру ее несчастного детства…

Шепча что-то беззаботное и ласковое, теплый ветер шутливо трепал ворох розовой кисеи, золотистые кудри, похожие на пух, по-матерински обнимал крошечную фигурку, стоящую на краю обрыва, склоняющегося над озером. Счастливые глазенки наивно вглядывались в безоблачную лазурь неба, губы улыбались сами собой – разве можно в такой день грустить?! Все так хорошо, так прекрасно! Нежная истома июльского дня, мелодичное пение невидимых птиц, одуряющие ароматы сильной, могучей земли… И в центре всего этого великолепия – она. Аннушка. Небесное создание, похожее на херувимчика, хрупкое и изящное. Милый ребенок, одной улыбкой своей, затмевающей солнце, могущий сдвинуть горы с места. А она и не подозревает об этом, расставив руки в стороны, подобно крыльям, запрокинув голову к небу. Светлые мысли владели сейчас Аней. Она думала о том, какой, оказывается, прекрасный человек – Иван Иванович… Такой заботливый и добрый. Он подарил ей сегодня это восхитительное платье. Она никогда не видела ничего более чудесного, более красивого! Даже предположить не могла, что когда-нибудь у нее будет такая вещь. Думала девочка и о том, что давно не была так счастлива, как сегодня, после смерти ее родителей. Аня с грустью вспоминала их и надеялась разглядеть в море над головой их ласковые глаза. И потому смотрела, смотрела до головокружения в бескрайнюю высь, мечтая взмахнуть руками и взлететь, как птица…
В сегодняшний теплый и ясный день семейство Корфов выбралось на прогулку. Даже баронесса, у которой неожиданно улучшилось самочувствие, присоединилась. На небольшой полянке над озером слуги расставили удобные стулья и легкий стол, на который водрузилась ваза с сочными фруктами и графин с вкуснейшим ягодным морсом. Все было чудесно. Аня попросила разрешения прогуляться немного и случайно оказалась на этом самом обрыве...
Довольно много времени прошло. Она вдруг очнулась и обвела сверкающий мир лучистыми глазами. До слуха долетел загадочный шепот ветра по неподвижному зеркалу озера. Взглянула на водную гладь – бесчисленные блики разбегались по поверхности водоема, походя создавая величественное зрелище, способное заставить замереть в восхищении… Точно тонким кружевом покрыли прозрачную голубую воду – ажурные сплетения золотых зайчиков покачивались на этом серебристом блюде, пронизывая все озеро, казалось, до самого песчаного дна, где притаились диковинные рыбки. Сладко было смотреть на это чудо.
Случайно любопытный детский взор углядел под ногами яркий, дразнящий блеск. Приглядевшись, Анна поняла, что это какой-то необыкновенный камушек, столь гладко отшлифованный, что отражает солнце, как маленькое зеркальце. Ей очень захотелось достать его, но красивый камень лежал на самом краю обрыва – опасно было подходить так близко… И все же через миг желание рассмотреть находку возобладало над страхом – девочка сделала робкий шажок вперед, потом еще один. Она ставила ногу аккуратно, опасаясь поскользнуться на еще мокрой от росы траве. Вот он уже совсем близко, узорчатый и переливающийся… Анна протянула руку, маленькими пальчиками ухватила горячий камень, сам собой скользнувший в детскую ладонь. Еще красивее, чем казалось издалека! Темно-зеленый, весь пронизан черными жилками, напоминающими паутинку. С довольной улыбкой разглядывая добычу, она расслабилась и совершенно потеряла бдительность, поэтому, когда совсем рядом с ней пронесся, издавая сердитое жужжание, большой шмель, Аня вздрогнула, инстинктивно сделала шаг назад… Дальнейшее произошло меньше, чем за мгновение – скользкая, уходящая из-под ног почва; неловкий взмах рукой со все еще зажатым в ней камнем; грозно надвигающаяся на нее красивая золотая поверхность озера; глухой, точно доносящийся сквозь вату, всплеск…

Всю ее окружила теплая, прозрачная жидкость, любящими поцелуями покрывая испуганное и растерянное личико ангела, случайно попавшего в ее цепкие объятия. Высота обрыва была довольно большой, и от удара о воду потемнело в глазах. Воздушная груда ткани роскошного платья набухла, отяжелела и – потянула на дно. Неотвратимо и безжалостно. Распущенные волосы, как сверкающие водяные змеи, обвились вокруг беззащитной детской шейки. Нечем было дышать, горло сдавливало все сильнее и сильнее… Стало страшно. Так страшно, что она даже не пыталась бороться, только беспомощно разводила руками из стороны в сторону, словно ловила смешно растопыренными пальцами солнечные лучи, проникавшие под воду. С каждой секундой сознание становилось менее четким, смазанным, как будто уплывало в синюю глубину. Слой воды над головой все увеличивался, весь проникнутый золотыми стрелами, приветливый и равнодушный в одночасье. Еще немного – и все вокруг померкнет. Не будет ни расплавленного серебра, ни юрких гонцов солнца, ни рыбешек, испуганно проплывающих мимо тонущей феи… Страх отступил так же внезапно, как и набросился на нее. Она уже ничего не боится…
Откуда-то издалека до нее донесся еще один звук – тот же, что сопровождал ее падение. Миг – и почти невесомое тело ловко подхватили две уверенные руки. Анна едва ли чувствовала, как кто-то тянет ее вверх, к яркому солнечному свету. Она только попыталась сделать судорожный глоток вкусного воздуха, когда наконец оказалась на поверхности. Потом, кажется, все-таки потеряла сознание – все закружилось вокруг, заплясало, небо смешалось с водой…
В глаза настойчиво бьет нетерпеливый луч… Чьи-то трепетные и нежные пальцы убирают с лица пряди мокрых волос, касаются щек, заботливо вытирают капли воды. И – тишина. Захотелось посмотреть, кто же это рядом с ней, и с усилием открыла глаза, щурясь на солнце. На миг ослепленная его лучезарным сиянием, Анна сначала не видела ничего… а потом вдруг поняла, что на нее глядят растерянные, испуганные, полные ужаса и какой-то внутренней боли васильковые глаза. Глаза сына барона Корфа, Владимира. Всю ее охватил необъяснимый трепет, бросило в жар – так это ОН?! Он спас ее? Быть не может… Ведь он так холодно отнесся к ней, когда она недавно появилась в их доме. Так подчеркнуто надменно вел себя… А сейчас… Почему? Зачем он это сделал? Ответа на этот вопрос Аня не знала, да и не хотела сейчас думать об этом. Просто смотрела на него сквозь прикрытые слипшиеся ресницы и ощущала безмерную благодарность – «он спас мне жизнь!». Потом стало весело оттого, что Владимир боится за нее, простую крепостную девчонку, и губы раздвинулись в слабой приветливой улыбке. Она надеялась, что это пугающее выражение его больших глаз исчезнет, и мальчик тоже улыбнется ей… Ее надежды оправдались лишь наполовину. Страх и ошеломленность действительно пропали из блестящих сапфиров баронета, но улыбка не спешила тронуть дрожащие губы. Едва Володя понял, что девочка пришла в себя и, более того, смотрит на него, он резко отпрянул назад, а лицо стало замкнутым и лишенным каких-либо эмоций. Как будто он спрятался за непроницаемую ширму, надежно укрывающую его от посторонних взглядов. Отвел взгляд в сторону, убрал руки за спину, словно смущаясь того, что только что ласково гладил ее лицо. Сел на землю, глубоко и тяжело дыша – он, конечно, был несколько старше Анны, но и ему трудно было проплыть довольно большое расстояние с такой ношей. С неожиданной печалью и разочарованием Аня следила взглядом за тяжелыми каплями воды, стекающими с вороной челки, собирающимися на кончиках волос и, объединившись, с тихим звуком падающими на изумрудную траву. Точно такие же капли неторопливо текли по его лбу и щекам, перебирались на шею и скрывались за воротом прилипшей к телу тонкой рубашки, а Володя не спешил их вытирать.
Он понуро опустил голову и старательно не смотрел на Анну. В полной тишине девочка медленно приходила в себя и вскоре смогла сесть, крошечными пальчиками пытаясь расправить многочисленные складки своего красивого платья, камнем потянувшего ее на дно озера. Она не понимала причину такого поведения Владимира, но спросить боялась. Так они и сидели в неловком молчании, отвернувшись друг от друга, пока не услышали чьи-то взволнованные голоса, быстро приближающиеся к ним. Через минуту рядом с Анной оказался растрепанный Иван Иванович. Опустившись подле нее, он быстро-быстро говорил ей что-то. Барон был страшно напуган – кто-то из слуг видел, как Владимир прыгнул с обрыва и, подбежав ближе, понял причину его поступка. Вместо того, чтобы помочь мальчику, глупец бросился к барону. Насмерть перепуганный Корф поспешил спуститься к озеру, туда, куда должен был выбраться Володя. От бега он запыхался и говорил теперь очень невнятно, постоянно делая шумные вздохи.
- Аннушка!.. Аннушка, девочка моя, ну как же так? Что же ты так неосторожно? Ведь плавать не умеешь! А ну как утонула бы? Что бы я делал, ангел мой?! Как же ты меня напугала… как же напугала! Обещай, что впредь не станешь подвергать себя опасности! Обещай своему дядюшке!
И он много еще говорил, что-то нежное и заботливое, скороговоркой умоляя ее больше не волновать его так. Аня во все глаза глядела на него и порывалась сказать, что если бы не Владимир, то она бы наверняка погибла, что он спас ее, хотела выразить, наконец, свою благодарность… Но она не успела вставить ни слова – внезапно умолкнув, барон повернулся к по-прежнему безучастному сыну, наблюдавшему всю эту картину исподлобья. Заметив, что отец соизволил обратить на него внимание, мальчик вздернул голову и во взгляде его промелькнуло то, что он хотел во что бы то ни стало скрыть, но что не осталось незамеченным Анной – ожидание хоть одного доброго слова, хоть какой-нибудь незначительной похвалы. Что-нибудь! Но он никак не выразил этого своим поведением, напротив, постарался показать свою независимость, и барон сурово, нахмурив брови, выговорил:
- Володя… Как ты мог допустить такое? Неужели нельзя было присмотреть за Анной? А если бы она утонула? Ты повел себя крайне безответственно. Хорошо еще, что ты успел доплыть до нее, а иначе…
Его слова повисли в воздухе. Не слушая дальше, Владимир вскочил на ноги и посмотрел на отца сверху вниз. Ничем он не выказал, как подействовали на него незаслуженные упреки – лишь слегка закусил нижнюю губу да сжал в кулаки ладони, спрятанные за спиной. Пристально взглянув в серые глаза отца, он бросил мимолетный взгляд и на затихшую Анну – словно плетью хлестнули девочку. Такая жгучая, невыносимая обида сквозила в застывших, обледеневших, несмотря на жару, глазах юного барона.
Коротко тряхнув головой, так, что в разные стороны разлетелись радужные брызги, Владимир двинулся в сторону, держась неестественно прямо, не показывая слабости от недавней борьбы с коварным озером, чеканя шаг, как на параде. Такой маленький стойкий оловянный солдатик. Почему-то от этой демонстрации силы Володя еще более был похож на ребенка… Раздавленного, потерянного ребенка.
Через несколько шагов он вдруг остановился и немного повернулся к отцу. Почти не глядя на него, Владимир приглушенным, но оттого еще более надрывным, проникающим в душу голосом сказал:
- Я не нанимался к ней в няньки. Если ваша любезная Аннушка не в состоянии беречь собственную жизнь, так сделайте одолжение – приставьте к ней слуг. Пусть ОНИ заботятся о ней – как-никак, она для них «своя». И не предъявляйте больше мне претензий… папенька.
Беспечное солнце попало одним из своих лучей в глаза мальчику, и Ане показалось, что они блестят слишком ярко, точно в них стоят непролитые слезы. Не говоря больше ни слова, Владимир ушел.

- Иван Иванович, Владимир… Он не виноват. Я сама упала с обрыва – поскользнулась. Если б не он… - ей было очень неуютно от того, что произошло. Анна чувствовала свою вину, хотя и не знала точно, в чем она заключалась. – Не стоило вам так говорить…
- Ничего, ничего… Впредь будет внимательнее. Ему это на пользу, - пробормотал успокоительно барон, уже и сам прекрасно понимая, что слишком строго отнесся к сыну. Испугался за Аню, а выместил это все на Володе. Нельзя так… Но каков мальчишка?! «Я не нанимался к ней в няньки…» Так обращаться к отцу! Пусть хорошенько подумает над своим поведением… и над отношением к Анне. – Не расстраивайся, сердечко мое. Володя скоро все забудет. И не обижайся на него, он еще просто не привык к тебе. А сейчас, пойдем-ка отсюда! Вера Владимировна тоже волнуется, надо ее успокоить.
Взяв девочку за руку, Иван Иваныч повел ее обратно – наверх. Анна машинально переставляла ноги, до сих пор сжимая в ладони злополучный камень, который она каким-то образом не потеряла. И мысли ее были о Владимире, которого она не могла понять – что он за человек? Ей трудно было разобраться во всем, но одно она понимала точно – она задела этого мальчика, и он этого не забудет. Но несмотря ни что, ей было отчего-то жаль его – такого близкого и далекого, теплого и равнодушного…
Еще издалека Анна увидела, что Владимир стоял перед сидевшей в удобном плетеном кресле баронессой. Она нежно гладила его по взлохмаченной голове и что-то тихо говорила, а Володя молча слушал, глядя на нее с немым обожанием и одновременной грустью. Отчего-то Ане очень не хотелось мешать им сейчас, она знала, что своим появлением нарушит эту атмосферу открытой, не завуалированной ничем любви матери и сына, но барон уже воскликнул счастливо:
- Верочка, посмотри, кого я привел! Все хорошо! Аннушка цела, слава Богу!
Вера Владимировна повернула на зов свое бледное изможденное лицо и, помахав рукой, улыбнулась мужу и девочке искренней улыбкой. Володя тоже обернулся. С тоской вгляделся в абсолютно счастливое лицо отца. Посмотрел на мать… Потом вцепился взглядом в тонкую фигурку, похожую на ожившего фарфорового ангелочка, гадая про себя, чем она околдовала его родителей. Не знает… Не находит ответа… И – бросился бежать. Прочь. Прочь от нее, пока и сам он не пал жертвой ее чар. А Вера Владимировна своим чутким материнским сердцем все поняла, догадалась о мыслях, бродивших в голове сына, и протянула вслед ему руку, крикнула огорченно и просящее:
- Володя! Постой!..
Но было уже поздно. Он даже не обернулся. Взобрался на спину своего любимого жеребца, щипавшему травку в стороне, пришпорил лоснящиеся бока и поскакал обратно в поместье. Анна смотрела ему вслед, ощущая, как сердце бьется неровно, взволнованно, как на душе делается неспокойно и безрадостно. Она этого не желала. Ничего. Быть кому-то обузой, вмешиваться в чужую жизнь… Но она не виновата ни в чем! Тогда почему так тяжело, так муторно ей от вида горделиво выпрямленной мальчишеской спины, пальцев, до белизны сжимающих поводья? Почему? Почему? И на глаза наворачиваются слезы… Взглянула украдкой на камень в своей руке – зачем только она пошла за ним? Испортила этот чудесный день. Обычный камешек, такой же, каких тысячи. Если б не он, Владимир был бы сейчас со своими родителями, а она не чувствовала бы себя так ужасно. Зачем? Ладонь разжалась, и ставший ненужным камень с глухим стуком упал на землю, прокатился по зеленому покрывалу и свалился к какую-то ямку.

Барон и баронесса окружили девочку заботой и лаской, говорили с ней о чем-то хорошем, шутили, и в конце концов она развеселилась. И все же, возвращаясь в поместье, она все боялась встретиться с молодым Корфом, боялась услышать его замечания по поводу сегодняшнему происшествию. Но она ошиблась. Владимир не сказал ей ничего. Вообще. Словно и не было ее падения в озеро, а он не спасал ее. Он просто стер из памяти все, связанное с этой прогулкой. По крайней мере, Анне так казалось. И с отцом он говорил как прежде, не дерзил ему и не показывал в открытую, что присутствие в доме Ани ему неприятно. Держался спокойно и уверенно. В тот день на озере Володя в первый и последний раз показал, насколько задевает его такое трепетное отношение родителей к чужой для них девочке. Потом, когда стал старше, говорил об этом не раз, но иначе. Слова были словами, а души своей он никогда не обнажал. Словно облачился в панцирь, получив однажды проникающее ранение. Теперь все стало по-другому. Он не ссорился с отцом и, тем более, с матушкой. Он казался сдержанным и равнодушным, но только не тогда, когда оказывался с Анной наедине. В такие моменты он мог позволить себе расслабиться и колким, язвительным словом напустить дымку на ее безоблачное счастливое существование в чужом доме, чужой семье. Впрочем, не всегда он был таким – иногда, забывшись, он относился к ней, как к равной, играл с ней и рассказывал забавные истории, но всякий раз одергивал себя, вспоминая колючий взгляд отца, когда он обвинил его в том, что не уберег его ненаглядную Аннушку. И понимал, конечно, что это не ее вина, но и смириться не мог; мучил ее, мучил себя… Метался между невольной симпатией к доброй милой девочке и ненавистью к крепостной, забывшей свое место… Так началась их постоянная, выматывающая борьба, ироничные нападки и слабые попытки защититься; насмешка, змеящаяся в уголке губ, и покорное молчание. История ненависти вопреки любви, и любви – вопреки ненависти. Вся жизнь их была – вопреки…
А тот злополучный день словно бы растаял в небытии. Больше никогда Владимир и Анна не заговаривали об этом по обоюдному безмолвному соглашению. Ничего нельзя было сделать. Ничего нельзя было исправить. И только покрывшийся мягким мхом зеленый камень с черными прожилками, тоскующий где-то в земле, помнит трепетные движения неловких пальцев, в щемящем ужасе обнимающих детски-нежное личико с закрытыми глазами...

Порхая полупрозрачными крылышками, мотыльки-воспоминания окружили Анну, как одиноко горящую в ночи лампадку. Она с головой ушла в старый, уже исчезнувший навсегда, мир. Потому очередной, еще более громкий и надрывный стон-вздох заставил ее вздрогнуть. Ослабевшие пальцы не удержали чашку, и обжигающая жидкость выплеснулась ей на грудь, сквозь плотную ткань платья добираясь до нежной кожи. Вскрикнув, Аня отставила теперь уже пустую чашку на столик и попробовала кружевным платочком промокнуть пятно. Получилось плохо – кожу жгло, и нужно было немедленно идти переодевать платье. Она со страхом посмотрела на Владимира, который неспокойно шевелил руками и поворачивал голову с бока на бок, все чаще и чаще роняя сквозь стиснутые зубы приглушенные стенания. Оставлять его в одиночестве – невыносимая мысль… Хоть на мгновение покинуть, бросить… Нет-нет, только не это!
Ой, жжет…
Взгляд упал на громоздкий комод, пристроившийся в тени у дальней стены. Поколебавшись, подошла к нему и потянула на себя тяжелый верхний ящик. Угадала – несметное количество рубашек… Снежно-белые или же светло-серого цвета, все идеально выглаженные и едва ли не похрустывающие от свежести (неряшливости в одежде барон Корф не терпел), шелковые, батистовые, льняные… Неуверенным движением вытянула ту, что лежала сверху – мягкая ткань приятно холодила кожу. Не удержалась и поднесла рубашку к лицу, вдохнув чуть заметный, кружащий голову аромат. Улыбнулась и решительно расстегнула крючки платья, снимая с плеч верхнюю его часть. А через миг уже натягивала слишком широкую для нее рубашку барона. Пышные рукава повисли, как у скомороха, плечи явно были не на полагающемся им месте, но Анна почувствовала себя удивительно спокойно и уверенно, словно это Володя неожиданно подошел к ней сзади и нежно обнял, крепко прижав ее к себе, защищая от всего мира. Закрыв глаза, она представила, что так и есть на самом деле – сильные руки заключили ее в надежное кольцо, глубокие спокойные глаза искрятся весельем и трогательной улыбкой, а теплое дыхание доносит до слуха волнующий шепот: «Не бойся – я рядом…».. Наваждение было столь реально, что Анна готова была разрыдаться от отчаяния, когда поняла, что чуда не произошло, и она по-прежнему одна стоит перед комодом, обхватив себя руками, словно греясь. Глубокий нервный вздох – успокоиться… Нужно успокоиться. Аккуратно задвинула ящик, подошла к большому, чуть пыльному зеркалу – действительно, смешная. Белоснежная рубашка создавала столь резкий контраст с черной юбкой платья, что от этого сочетания рябило в глазах. Изысканная рубашка, которая так шла Владимиру, выглядела на ее стройной фигуре почти как мешок, но она придала девушке сил, такая родная – частичка Володи…
Хозяин же рубашки внезапно вскинулся, поднял руку к лицу и издал столь жалостный стон, что у Анны просто сердце оборвалось. Она метнулась к постели, крепко схватила блуждающую по одеялу руку, чтобы Владимир не причинял себе еще больших страданий лишними движениями. Кожа была сухой и горячей, под ней заметно напрягались мышцы. Она нежно обхватила его ладонь, взволнованно и испуганно шепча:
- Володя… Володя, Володенька, тише, родной мой! Успокойся, я здесь! Я не уйду… Ну пожалуйста, успокойся… Все будет хорошо, вот увидишь! Ты скоро поправишься. Обещай, что поправишься! Милый мой… Посмотри на меня! Ты думал, меня уже здесь нет, но это не так… Открой же глаза!

Она не верила, что ее мольбы подействуют, но неожиданно увидела, как его веки, задрожав ресницами, медленно распахнулись. Мутный, растерянный взгляд с видимым трудом сосредоточился на ее лице. В них было столько боли, столько страданий и такая всеобъемлющая пустота, что Анне показалось, будто кто-то отнял у нее способность дышать. Рука под ее ладонью ожила и с внезапной силой сжала хрупкие пальчики.
- Аня… - слетело эхом с приоткрывшихся губ. Надломленный, пропитанный тоской голос, словно чужой.
- Что? Что, Володя? Скажи, что мне сделать? Скажи мне… - задыхаясь, просила она, лихорадочно пытаясь уловить его ускользающий взгляд. Тщетно – через мгновенье глаза закатились, надежно закрытые веками, и Владимир вновь впал в беспамятство. Рука его по-прежнему удерживала ладонь Анны, не отпуская от себя.
Она оглядывалась по сторонам, не зная, что ей делать. Потом отбросила колебания и, сбросив домашние туфли, забралась с ногами на огромную кровать. Бережно прижимая к себе его кисть, как самую большую драгоценность на свете, Аня легла рядом с Владимиром, стараясь не дотрагиваться до него, чтобы не причинять ненароком боли. Положила рядом с его подушкой другую, поменьше, легла, свернувшись клубочком. Ее била дрожь от всего происходящего, но девушка ничего не замечала, глядя лишь на тонко очерченный профиль его лица, запрокинутого к потолку. Вдруг он повернул голову так, что они оказались лицом к лицу, близко-близко. Ласковым невесомым движением указательного пальца очертив изящную линию скулы, Анна приподнялась немного и поцеловала его в белый высокий лоб, такой же сухой и горячий, как рука. От этого горькая складка меж бровей разгладилась, лицо стало расслабленным и почти умиротворенным. Глубоко вздохнув, Владимир, казалось, уснул. Просто уснул…
- Спи, Володя… И не бойся ничего. Дай мне хоть раз в жизни позаботиться о тебе. А я постараюсь не разочаровать тебя. Ш-ш-ш… Спи…
И в тягучей тишине она мурлыкала чуть слышно какую-то колыбельную, мелодичную и нежную, известную ей еще с детства. Когда-то она пела ее своим куклам. Теперь поет вновь. Только Володя – не игрушка. Он не игрушка…
Чистый, звенящий хрусталем голос ее довольно долго плавно танцевал вальс по комнате, постепенно погружающейся в синюю тьму вечера, божественным нектаром растекаясь в воздухе. Она пела… Она вкладывала в эту песню всю душу свою, все сердце, всю себя. Пела до тех пор, пока и сама не погрузилась медленно в сладкую истому сна. Рядом с ним… рядом с ее жизнью… И теплое дыхание греет лицо, как нежная лучинка посреди снежной ночи.

Одной рукой освобождаясь от палантина, другой Элен нажала дверную ручку. Заглянула в комнату и остановилась, сияя немножко грустной улыбкой. Секунду постояла на пороге, а потом тихо-тихо прикрыла дверь, обернувшись к стоявшей позади Алевтине:
- Думаю, Анна не будет возражать, если я займусь обустройством девочки. Позови, пожалуйста, Варвару и делай все, что она скажет.
Когда девушка ушла на кухню, бесшумно скользя по коридору своим довольно грузным телом, Елена чуть заметно вздохнула и прошептала самой себе, усталым движением снимая с головы капор:
- Что ж… Вот и у меня появилась возможность сделать что-то полезное. Я позабочусь о тебе, Настенька. Бедная Настя…
С прежней улыбкой взглянув на закрытую дверь, она упругим, решительным шагом направилась к лестнице, проваливающейся в вязкую тьму.


Глава 36
«Встреча со старой знакомой»

Как неуютно… Холодно… Нет, зябко! Этот озноб… Изнуряющий, выматывающий… Проглатывает целиком, без остатка, бесцеремонно вламывается в тело, вгрызается в него, впивается с беззаветной жестокостью, с наслаждением. А спрятаться – негде. Согреться – нечем. Дрожать, сотрясаться, изнемогать от липкого холода – и терпеть. Ни стона, ни вздоха, ни вскрика… Эту тишину невозможно разбить, она – тверже камня. Такая же ледяная, бездушная. Ловушка безмолвия, из которой нет выхода… Но не это самое страшное. Еще сознание… Оно словно играет в кошки-мышки. Почти ухватил его за край, почти очнулся, почти вернулся в ТОТ мир… Но нет! В то же мгновение засасывает обратно, неотвратимо и беспощадно. И если бы не жуткая тишина, решил бы, что кто-то стоит рядом и безостановочно сотрясается от хохота, радуясь забавной шутке. Бессмыслица какая… Стоять на границе между двумя мирами и не видеть ни одного из них. Висишь над пропастью на тонкой веревке и гадаешь – оборвется она, или вдруг появится кто-то, кто протянет руку помощи? Чем эта неопределенность, лучше уж просто умереть. Вряд ли ТАМ будет хуже, чем здесь, в непроходящем мраке, в холоде подступающего безумия от зловещей неизвестности.
Черт, как же холодно!
Интересно, что это? Подумал? Почувствовал? Сказал? Хотя, нет… Не мог сказать – все так же тихо. Может, разум освобождается от мутного тумана, которым заволокло его в момент тихого хлопка, что издал хищный, инкрустированный серебром пистолет, сжатый жилистой рукой? Слабая, почти бесцветная надежда ютится в уголке души, плутающей по темному лабиринту – а вдруг? Вдруг сейчас что-то изменится?
И в ту же секунду кто-то словно услышал немую мольбу… и решил посмеяться над ней. Да, что-то изменилось. Легкий неприятный морозец вдруг окреп, набрался сил, расправил несуществующие плечи и – с самозабвенной яростью вцепился в измученного странника, охватывая горло могильно-холодными пальцами. Сжимает… Любуется искаженными чертами призрачного лица… Впитывает беззвучный хрип, стекающий с тонких губ. В смертельных объятиях тело изгибается, мучительно-безнадежно пытаясь вырваться… Ломаный, завораживающий танец. «Не ждиии!... Не жди помощи, несчастный!» - мелодично поет насмешливый голос, непостижимым образом умудряясь сохранить стылое молчание.
Как же холодно, Господи…

Хо…лод…но…

Больно…

Сквозь чуткий, поверхностный сон она уловила движение. Открыла глаза – испугалась. Стиснув зубы, нахмурившись, Владимир вздрагивал всем телом, поворачивая голову из стороны в сторону, сжимая в кулак свободную руку. Встрепенувшись, Аня приложила к пылающему лбу ладонь… Похолодела. Боже, доктор Штерн ведь предупреждал, что может начаться жар…
Лучше укрыв барона одеялом, она подлетела к двери и, то и дело оборачиваясь, выглянула в коридор:
- Алевтина!
Анна не особенно рассчитывала, что служанка услышит ее, если находится далеко от спальни, но, как ни странно, на ее зов быстро откликнулись:
- Да, барышня! – перед ней появилось круглое, как блин, лицо.
- Принеси мне чашу с холодной водой да бинты… И скажи Григорию, чтоб съездил за доктором Штерном, как можно скорее!
- Будет сделано, барышня, - покорно возвестила Алевтина, тут же направляясь к лестнице. Может, она и обратила внимание на более чем странный вид Анны, облаченной в рубашку барона, но виду не подала, справедливо рассудив, что это не ее дело, а у господ свои причуды бывают.
Широкое серебряное блюдо, наполненное студеной водой, вскоре появилось в спальне. Опуская в него нежную салфетку и слегка отжимая ее, Анна спросила у молча стоящей рядом служанки:
- А что графиня Шуйская? Где она?
- Так… Знамо где, - с готовностью откликнулась девушка, с жалостью глядя на барина. – У девочки они, у Насти. Всю ночь глаз не смыкали, смотрели, кабы хуже не стало. Я заглядывала раз – Елен Сергевна книгу читали.
«Господи, совсем ведь о девочке забыла!» - ужаснулась Анна, осторожно прикладывая холодную повязку ко лбу Владимира.
- Что с ребенком?
- Так ить… Не знаю я. Жар у ей был вчерась. А сегодня вроде бы лучше уже…
- Понятно… Я зайду к ней. Чуть позже, - проговорила Анна, пристально глядя на Володю, закусывавшего иссушенные губы. – А что доктор? Отправились за ним?
- Да, недавно Григорий со двора выехал.
- Что ж… Хорошо. Спасибо тебе, Алевтина. Ступай.
Девушка молча выскользнула из комнаты, оставив Анну наедине с терзавшими ее страхом и тяжелым предчувствием, накатывавшим на вымученную душу разъяренными, тугими волнами.

Как-то незаметно, бесплотной тенью промелькнул день. Точно его и не было совсем. Прокрался мимо на мягких лапках, никем не замеченный, настороженно заглянул в окна поместья Корфа, сладко потянулся, как большой гибкий зверь, зевнул во всю пасть и шмыгнул за угол. Ни на минуту не отходила Анна от Владимира. Ильи Петровича дома не было, и девушка не знала, что еще сделать, чтобы помочь барону. Она вся измучилась, глядя на бьющееся в ознобе тело, без конца смачивая мгновенно высыхающую на огненной коже салфетку. Наконец, ближе к вечеру Алевтина заглянула в комнату и доложила о том, что прибыл доктор Штерн. Распорядившись, чтобы Илья Петрович поднимался сразу в спальню, Анна вынуждена была сходить к себе, чтобы наконец переодеться.
Когда врач вышел из комнаты, Аня, облаченная в серое бархатное платье, нервно привстала с дивана.
- Илья Петрович, вы смогли что-нибудь сделать? - от волнения она даже забыла поздороваться.
- К сожалению, очень мало. Медицина не всесильна… Я не уверен, что жар спадет, - честно признался доктор, с сожалением глядя на несчастное личико девушки. – В любом случае, надо надеяться на лучшее. Владимир Иваныч – человек здоровый, у него есть шанс поправиться...
Натянутая, неловкая беседа продолжалась еще несколько минут. Анна не знала, что еще спросить, врач – что ответить. Какие-то успокоительные слова казались пустыми и несущественными, ложные заверения – безнадежными, наспех придуманными, бледные улыбки – жалкими и вымученными. Вскоре Илья Петрович поспешил откланяться, и девушка вздохнула даже с некоторым облегчением. Теперь можно вернуться к нему…

Отворив тяжелую дверь спальни, она вдруг остановилась на пороге, растерянно оглядываясь. Что-то изменилось здесь за те полчаса, что ее не было в комнате. Озираясь по сторонам, она медленно прошла внутрь. Недоуменно бросила взгляд за окно и прищурилась от нестерпимого солнечного луча, ударившего по глазам… Вот оно! То, что удивило ее. Странный, почти нереальный свет, заполонивший собой душное пространство комнаты. Перед тем как скрыться за горизонтом, солнце вновь, как и вчера, устроило немыслимое светопреставление, мечась от стены к стене подобно взбесившемуся цепному псу, выплевывая сгустки почти осязаемой лавы в чуть не вибрирующий воздух. Проходя сквозь огромное окно, преломляясь о мохнатые снежинки, приникшие к обледенелым стеклам, бесчисленные лучи умирающего солнца разбивались в дребезги и разлетались по спальне неровными осколками, впиваясь во встречающиеся на их пути предметы… Солнечные зайчики устроили безумный, феерический хоровод, с каким-то ожесточением беснуясь в неистовом танце, отражаясь от серебряной поверхности зеркала, выявляя каждую пылинку, повисшую в притихшем воздухе. И свет этот был уже даже не оранжевым… Черпая силы из неведомых источников, он наливался чарующим и пугающим в одночасье кроваво-алым цветом. Цветом смерти…

А посреди всего этого безумства – бессильный, задыхающийся от внутреннего холода человек. По его лицу, замершему в гримасе ужаса, скользят в плавном танце красные блики вперемешку с редкими тенями. Подбираясь к страдальцу, они словно нарочно замедляют свой безудержный бег, с томным удовольствием мелькая на впалых щеках, ибо знают – он не может им противиться. Он почти ушел, а значит, его можно не бояться. И на бледное лицо густо ложатся алые пятна, скрадывая благородные черты в складках пурпура, будто предвещая скорую кончину. Вот-вот… Еще один хриплый вздох… Сильное, молодое тело дернется в последней судороге, выгибаясь на смявшихся простынях дугой и… затихнет. Перестань цепляться за ускользающую жизнь, человек! Ты уже не жилец… Смирись с этим…
- Нет, - шепчет чей-то ласковый голос. Неужели кто-то осмелится препятствовать Смерти? Неужели попытается отнять у нее законную добычу? Женщина… Слабая женщина?! Ты бессильна! Уходи! Оставь его! Что ты делаешь? Что же ты?!.... Не смей!!
Сумасшествие… Кругом… Дикий танец, все быстрее и быстрее!! Алые отблески в бессилии путаются в золотистом тумане несобранных волос, бьются о дно прозрачных лазурных глаз, кусают губы, смело, через силу изгибающиеся в отчаянной улыбке… И не могут помешать. Лишь наблюдают за легкими, невесомыми движениями белокурого херувима, склонившегося над чуть живым человеком. Она знает, что делать… Знает? ОНА?!! Простая смертная! Уйди с пути, тебе неведомого! Не вмешивайся в плавное течение Судьбы! Ему предначертано уйти сегодня… Ты не можешь противостоять этому! Что ж… Ты не отступишь? Ты заплатишь за это… Ты заплатишь, слышишь? Ты…
И не слышны более гневные голоса. Утонули в глубине сердца, живущего любовью. Растаяли от величия чувства, от необъятности необъятного. Осталась тишина, журчащая лесным ручейком…
Нежный пальчик опустился в стоящую рядом чашу, полную ласковой влаги. Замерев на миг, лег на вздрагивающие приоткрытые губы… Очертил их контур, пройдясь по красной полоске, окаймлявшей эти истерзанные уста, подчеркивавшей их болезненную чувственность… С тихим стоном Владимир безотчетно потянулся вслед за ее ускользающей рукой, по-детски нахмурив брови, и через миг лицо его оказалось в трепетных теплых ладонях.
Не в силах больше видеть его терзания, молясь, чтобы Бог отдал ей всю его боль, она стремительно подалась вперед, путаясь нервными тонкими пальцами в черной шелковой копне, и осторожно прижалась своими прохладными губами к горячим, хранящим испаряющиеся капли воды – его. Больше всего на свете хотела вдохнуть в него свою душу, вернуть исчезающую жизнь. О, это был даже не поцелуй! Мягкое соприкосновение двух пар губ… Но как сладко, как пронзительно жарко вдруг стало! И одновременно – опьяняющая горечь… Вкус коньяка вперемешку с миндалем. Или ей только показалось? Что теперь реальность, а что – лишь игра взбудораженного, беспомощного сознания? Отчего кружится голова? Мир весь светится, проникнутый невообразимым радужным сиянием. И словно музыка где-то… Словно ангелы поют… А мысль – только одна. Огромная, всепоглощающая, настойчивая и практически осязаемая: выпить его боль… Отдать взамен свою душу… Свое сердце… Подарить себя вместо отнятых страданий! Разбить оковы, удерживающие сознание, освободить бьющийся в беспамятстве разум… Спасти! Спасти, во что бы то ни стало!
Ах, как же кружится голова… Сердце бьется так быстро, что в любой момент может остановиться! А ей все равно… Он здесь… Он рядом… Дышит. Мягкие губы… Нет ничего мягче на свете! Радость, тесно сплетенная с безысходностью, с мучительным осознанием близкой потери и верой в возможность все исправить, захлестнула ее всю целиком. Где-то на краю Вселенной распускается цветок надежды. Счастье так возможно, так близко! Вечность между двумя ударами сердец подскажет, как жить дальше. Прижать его к себе, обнять, защитить… И пить теплые губы, как живительный напиток, дарующий свободу…

Кажется, прошло время… Ведь не мог же за одно мгновение едва ощутимый морозец превратиться в невыносимый, бесподобный в своей жестокости арктический холод, что выламывает кости, пробирается в мозг и медленно превращает его в глыбу льда? Но скоро все закончится… ВСЁ. Я чувствую это. Я это знаю. Настанет момент, когда злобный зверь, который мучает тело, победит. Получит свою долю, утолит ненасытный голод. И это будет значить только одно – конец. Даже этот островок сознания, что еще способен что-то замечать, перестанет существовать. Беспросветный сумрак поглотит меня. Осталось потерпеть совсем немного…
Что это? Вдруг Холод, поджав хвост и жалобно заскулив, бросился прочь. Чего он боится? Впрочем, все равно… Быть в одиночестве долго не пришлось – тело опутывает что-то иное. Зловещее. Что на этот раз? Что может быть хуже того, что было? Тепло… Горячо… Жарко! И показалось даже, что во тьме мелькнули огненные языки. Показалось ли?
Нет! Мрак медленно тает, расступается в стороны, образуя что-то наподобие коридора. Он уходит в бесконечность, он приглашает куда-то. А с двух сторон стеной вырастают костры... Такие странные… Непохожие на обычные, земные костры. Клубы огня задорно пляшут, выделывая невероятные па, склоняются в шутливых реверансах, складываются в причудливые фигуры, дразнят и измываются... Ведь знают, что жертва никуда не денется из их тисков. И потому глумятся, нависая над самой головой. И что странно – так много света, и все равно кругом – чернота. Пламя бунтует, мечется, бушует, но справиться с сумраком не в силах…
Я делаю шаг... Быть может, это вновь лишь игра воображения, но я не замечаю ничего. Иду… Все дальше и дальше. Не знаю, куда. Вдаль, к неизвестности. Не вглядываюсь в дикую свистопляску адского огня. Не обращаю внимания на жар, что сжигает внутренности. И с каждым шагом растет ощущение того, что я приближаюсь к своей судьбе. Последняя грань, отделяющая меня от другого мира. Я готов...
Если бы я мог знать, как долго совершал это паломничество! Уже не осталось сил на то, чтобы передвигать свинцовые ноги… Хочется лишь одного – просто упасть. Но я иду. С лица стекает пот… Не знаю, что страшнее – холод или жара? Господи, дай мне сил… И когда я думал, что никогда не достигну своей цели – вдруг замер, увидев…
Бесконечный коридор вдруг оборвался. В плотном покрывале мглы зияет брешь, из которой пробивается слепящий свет. Как неожиданно… Глазам… больно! Больно! Развернуться… Бежать… Но нет – это невозможно. За спиной уже сомкнулись полукругом дьявольские костры, поднимающиеся высоко-высоко над головой, так, что и не видно, где они заканчиваются. Стеной отрезали они путь назад. Вдруг становится страшно… Но на смену страху в тот же миг приходит равнодушие – будь что будет. И уже спокойно, даже с любопытством вновь гляжу на светящееся пятно. Там что-то есть. Что-то… или кто-то. На фоне белоснежного проема точно тушью намалеванная фигура. Высокая и сгорбленная. Усталость заставляет сделать еще один шаг… И губы вдруг складываются в улыбку – ах, это ТЫ! Вот и встретились. Уже второй раз приглашаешь ты меня к себе в гости. Что ж, кажется, на сей раз ты победила! Что же молчишь? Что же ты молчишь?!!
Я вглядываюсь в ЕЁ четкий силуэт и давлюсь от беззвучного смеха. Вы скажете, я сумасшедший? Смеяться над той, которой боятся с начала времен! Да! Да! Тысячу раз «Да»! Мне не страшно. Уже нет. Прячет истлевшую плоть в складках старого балахона… Надвинула на костлявую голову капюшон и поглядывает на меня из-под него впадинами пустых глазниц.
Наверное, я и впрямь обезумел – легкий поклон, галантная улыбка и «Здравствуйте, госпожа Смерть!» Даже неловко как-то стало – она меня уже давненько поджидает. А заставлять дам ждать себя – верх бестактности! И потому я делаю еще один шаг навстречу…

Встрепенулась. Интересно, умеет ли Смерть улыбаться? Если да, то она делает это как раз сейчас – жертва сама идет в объятия. Скалит желтые зубы… Я замер на мгновение, желая подразнить свою старую знакомую, и она, не утерпев, протягивает мне ладонь. Не могу разглядеть хорошенько… Скрюченные пальцы, длинные и кривые, с безобразными когтями.
Я все еще стою, вдруг парализованный. И тогда указательный палец манит меня к себе… Не могу не поддаться. Вновь – шаг. Протягиваю свою руку навстречу ЕЙ.
Осталось совсем немного. И как только руки наши соприкоснутся… Я знаю, что произойдет дальше. Я получу покой. Ради этого стоит, пожалуй, дотронуться до мерзкой старухи, даже дыхание которой может лишить жизни. Я уже не знаю, есть ли что-то, что может удержать меня в ТОМ мире… Почти ничего не помню. Как давно это было. Как давно была жизнь… Хочется вспомнить напоследок хоть что-нибудь…
Запах только что скошенного сена щекочет ноздри.
Мощный жеребец лихо скачет по бескрайнему полю живого, шепчущего на ветру золота.
Зубы впиваются в мягкую булку, которую Варвара достала из печи… Вкус молока…
То было детство.
Музыка… Смех товарищей… До Кавказа. Все живы. Знакомые, веселые лица.
Потом…
Война. Новые встречи с костлявой. Она тогда собрала богатый урожай, ненасытная…
Боль. Потери… Ее смерть. И вновь – боль…
Растерзанная душа ищет покоя, находит – ссоры. С отцом.
И ничего хорошего больше не приходит на память. Я вздрагиваю… Я задыхаюсь!
Впору кричать… Зачем?!! К чему воспоминания?
С усилиемch184; глухим отчаянием делаю новый шаг. Теперь я знаю – нечего терять. Нечего… Нечего… Повторяю тысячу раз, чтобы завершить свой путь мужественно. По жилам вместо крови уже давно течет жидкий огонь. Он кипит. Он душит меня. И уже с надеждой я смотрю на жуткую руку, покрытую многовековыми морщинами. Тянусь к ней, как ребенок тянется к новой игрушке. С губ готов сорваться стон: «Помоги…»
Ну нежели… Неужели ничего хорошего не было?! Как же так? Я не могу… Не могу вспомнить. Что-то мелькает перед глазами… Что-то светлое. Доброе. Но я не в силах уже что-либо изменить. Последний шаг. Темный туман обволакивает меня…
Руки почти соединились. Лишь дюйм. На расстоянии вздоха. Мгновение! Я уже чувствую, как останавливается сердце…
Вспомнил!
Вспышкой молнии мелькнуло то, что всю жизнь хотел забыть, но не мог. Ради этого стоило жить. А теперь уже поздно.
ОНА жадно тянется ко мне. Я не могу смотреть в ЕЕ лицо. Закрываю глаза…
Все.
Замер. Застыл. Не шевелюсь. Почему я все еще мыслю? Робко оглядываюсь… Куда исчезла Смерть? Ее больше нет. Пропала. Как и огонь. И даже тьма стала светлее, словно где-то за ней прячется луч солнца. Прислушиваюсь к себе – жгучая жара отпускает тело. Словно кто-то вынул из моего сердца уголек. Благостная прохлада разливается во мне… А губ точно касается мягкий шелк. Я не знал, что бывает ТАК. Уйти из-под носа у Смерти. Второй раз. И чувствовать то, что чувствую я сейчас. Сладкая истома… Нежность, возрождающаяся из пепла. Как хорошо… Спасибо тебе, Господи…
Спасибо тебе…

Анна оторвалась от губ Владимира и с улыбкой посмотрела на него. Выражение умиротворенности и затаенного счастья было на его лице. Он успокоился, перестал метаться. Он спал. Глубоким, спасительным сном. Кажется, он даже улыбался ей сквозь сон.
Она мягко погладила его по волосам и со спокойным сердцем вышла из комнаты.
Теперь Володя очень скоро поправится. Она это знала. Просто знала.


Глава 37
«Приговор»

Как дикий зверь, укрощенный властною рукой, солнце покорно скрылось за горизонтом. Сумерки запечатлели на всем живом свой бархатный поцелуй. Сгущаясь с каждой минутой, лиловая мгла клубами стелилась по полу, скапливаясь в углах комнаты. В ней медленно тонула фигура девушки, стоящей перед зеркалом, в котором дрожали огни уже зажженных свечей. Внимательно рассматривая свое отражение, будто видела себя впервые, Элен пыталась заставить дрожащие губы сложиться в улыбку. Но вместо этого всякий раз рот сжимался в тонкую нитку, а брови хмурились. Она уже долго стояла вот так, неведомо зачем глядя в полные отчаяния глаза своего зеркального двойника. Все смотрела и смотрела… Словно думала прочитать там, в серебристой глади, свое будущее. Но вот лицо той, другой Елены, хмурящейся из зеркала, стало терять очертания, украденные мраком, а она так и не увидела ответа ни на один из своих вопросов. До боли в пальцах сжав тихонько хрустнувший листок бумаги в руке, она сделала глубокий шумный вдох, надела на лицо маску радушия, украшенную самой ослепительной из улыбок, чуть склонила голову, присела в книксене и, обращаясь к пустоте, мягко пропела, добавив своему голосу грудных ноток:
- Разрешите представиться: госпожа Баранова. Рада познакомиться!
Когда Элен снова бросила взгляд в зеркало, она повстречалась там глазами с девушкой, чье побледневшее лицо имело замкнуто-отрешенный вид. Как будто несколько слов сломали некий ее внутренний стержень, помогавший сохранять веру в жизнь все последнее время.
- Если позволите заметить, эта фамилия вовсе не идет вам, - раздалось от двери. Тихо шурша юбками, Анна прошла в комнату и приблизилась к неподвижной графине, которая даже не вздрогнула при звуках ее голоса.
Помедлив, Елена с трудом отвела взгляд от видения в зеркале и обернулась к Ане.
- Вы знаете, мне тоже так кажется. Однако мое мнение никого не заботит, - проговорила она странным, очень тихим голосом, едва шевеля губами. Потом будто стряхнула с себя оцепенение, качнув головой, и уже совсем иначе спросила, отойдя в сторону и незаметно расправляя скомканный листок:
- Как себя чувствует барон? Надеюсь, жар спал?
- Да, кажется, ему уже лучше. Мне отчего-то думается, что вскоре он придет в сознание. А я хотела узнать, как себя чувствует девочка. Настя, да?
- Да, - Элен подошла к постели и присела на край, поправляя одеяло. – Слава Богу, ее жизнь теперь тоже вне опасности. Доктор Штерн осматривал ее сегодня и оставил лекарство. Он сказал, что худшее уже позади, теперь она пойдет на поправку.
Анна также приблизилась к кровати и с любопытством взглянула на крошечного ангелочка, свернувшегося на ней клубочком. На миг ей показалось, что она каким-то немыслимым образом очутилась в далеком прошлом и смотрит на саму себя, маленькую пятилетнюю девочку. Такой же нежный, беззащитный овал лица, пухлые губки, причмокивающие во сне, нежного персикового цвета кожа, сквозь которую просвечивают синие ниточки вен… Только волосы ребенка были чуть темнее, чем у Ани, насыщенного медового оттенка. Они вились причудливыми колечками, рассыпанные по подушке, а одна прядь падала на сомкнутые глаза.
Елена осторожно убрала ее девочке за ухо и провела рукой по аккуратной головке, отчего Настя сладко вздохнула и крепче сжала маленькими пальчиками край одеяла.
- Какой красивый ребенок, - прошептала Анна, боясь разбудить ее.
- Очень. Но она такая худенькая и изможденная… - покачала головой Элен, с прежней улыбкой глядя на девочку. – Кажется, они действительно живут впроголодь.
- А где ее мать?
- Ей пришлось вернуться в деревню. Ее подруга рожает скоро, за ней присмотр нужен. Я сказала, что с Настей будет все в порядке, пока она здесь.
- И правильно сделали… Бедная женщина. Она сказала, что, кроме дочери, у нее никого нет. Ни сестер, ни братьев… Ни мужа.

При этих словах Елена невольно вздрогнула, и от Анны это не укрылось. Внимательно посмотрев на ее разом побелевшее лицо, отметив участившееся дыхание, он все же решилась задать вопрос:
- Элен, что-то случилось? Мне кажется, вас тревожит что-то…
- Ну, как же не тревожиться? Сначала был ранен Владимир, потом… эта девочка… Столько бед сразу, - уклончиво пробормотала Лена, не глядя в сторону девушки.
- По-моему, есть нечто еще… Конечно, я не смею настаивать, но все же… Может, я могу чем-то помочь? – Анна говорила и одновременно удивлялась самой себе. Она так спокойно, даже настойчиво предлагала помощь ЕЙ! И сама не знала, для чего. Какое ей дело, что случилось у Шуйской? Ее это вообще не должно заботить. И вместе с тем она ждала ответа и… желала услышать его? Странно…
- Не думаю, что вы сможете помочь мне, Анна. К тому же, у вас и самой забот хватает. Я не хочу добавлять вам еще и своих бед, - снова ушла от ответа графиня, тщательно расправляя складки на одеяле, которым была укрыта девочка.
- Я сейчас бессильна что-либо сделать… Так может, вы хотя бы выговоритесь. По себе знаю, как это может помочь, - она замолчала, глядя на профиль лица Елены, в задумчивости покусывавшей нижнюю губу.
В повисшей тишине раздавалось лишь дыхание спящей девочки. Еще – чуть слышный треск горящих свечей. Их изящные огоньки слегка покачивались из стороны в сторону, словно качая головой. Вправо-влево… Вправо-влево… Казалось, прошла вечность, прежде чем графиня повернулась к Анне, взирая на нее своими темными глазами, налитыми усталостью. Не говоря ни слова, она подняла руку, показывая девушке смятое письмо. Будто оно должно было все сказать само за себя. Потом прикрыла на мгновение веки и медленно проговорила, точно с трудом подбирала слова:
- Сегодня… я получила свой приговор. Вот он, - снова замолчала. В бессилии уронила руку на колени, словно лист бумаги весил целый пуд. Опустила голову, потерла лоб дрожащими пальцами. И все это в зловещей, какой-то пугающей тишине…
Не утерпев, Анна воскликнула:
- Что это?
- Письмо. Всего лишь письмо. От моей тетушки, - снова из попытки улыбнуться ничего не выходило. Анне показалось даже, что она сейчас заплачет, но Елена только вздохнула: - Недавно вернулся человек, которого Владимир посылал в Псков. Он привез это письмо.
- Псков? Да, кажется, Григорий говорил мне об этом, но… зачем он туда ездил? – удивилась Аня. Только сейчас она начала отдавать себе отчет в том, что не знает об Элен практически ничего. Лишь то, что гостья сама рассказала ей во время короткой беседы, на протяжении которой они осторожно «рассматривали» друг друга. Но все это было слишком туманно, ничего конкретного…
- Именно там и живет моя тетка. Видите ли, Анна… - она замолчала, задумавшись о чем-то. Потом едва заметно кивнула каким-то своим мыслям и уже уверенней продолжила: - Я сказала вам как-то, что сбежала из дома потому, что поссорилась с отцом. И это действительно так. Вот только причина для размолвки не кажется мне пустой…
- Что вы имеете в виду? Должно было случиться нечто серьезное, чтобы человек решился на такой отчаянный шаг.
- Да, вы правы. Это и случилось. В один далеко не прекрасный день папенька объявил мне, что скоро состоится свадьба.

- Свадьба?
- Ну да, свадьба. МОЯ свадьба. Он был так любезен, что даже сказал, кто удостоил меня чести стать моим мужем.
- Посмею предположить, именно с этого момента и начались ваши беды?
- О, вы проницательны, Анны! – безобидно усмехнулась Элен, тряхнув копной распущенных волос. – Я едва не лишилась чувств от радости, когда узнала, что мне предстоит связать жизнь со старым знакомым отца, Порфирием Андреевичем Барановым.
- Неужели в этом господине нет ничего хорошего? Ведь у всех есть достоинства, равно как и недостатки.
- Ну разумеется! Порфирий Андреич – просто бриллиант, прекраснейшей души человек! Но, очевидно, мне не дано оценить его по достоинству. Собственно, в нем и недостатков-то нет! Разве что… Дайте-ка вспомнить… - она подняла глаза к потолку, точно там было написано, какие же все-таки пороки у ее суженого. – Ах да! Как же это я позабыла… В моем ненаглядном женихе прекрасно сочетаются такие качества, как болезненная жадность, абсолютная беспринципность, расчетливая жестокость, лицемерность и глупость. Ох, чуть не упустила из виду один малозначащий факт: господин Баранов разменял седьмой десяток лет. Ну, как вам сие чудо? – обратилась Элен с почти веселой улыбкой к растерянной Ане, точно всерьез предлагала ей восхититься так красочно описанным сударем.
Анна же не сразу нашлась, что ответить. Такого поворота она не предполагала. Почему-то ей казалось, что графиня сбежала из-за какой-нибудь мелочи, как капризный ребенок. Но замужество…
- Если все так и есть на самом деле, то почему именно его выбрали вам в мужья? Неужели ваши родители не сумели подобрать лучшую партию? Мне кажется, это странно…
- Я была бы счастлива узнать причину! Понимаете, хотя бы… хотя бы причину! – она вдруг порывисто поднялась и заходила по комнате, не в силах больше сдерживать свое волнение. – Если бы мне смогли объяснять, почему я обязана связать свою жизнь с человеком, к которому ничего, кроме презрения не испытываю, я бы, возможно, смирилась. Не в том дело, что Баранов стар – человека старше себя можно уважать, им можно восхищаться, его можно полюбить хотя бы за мудрость, за благородство… Стать женой почтенного господина – это, в некоторой степени, честь. Но это… это чудовище!.. – Елена на миг замерла вновь перед безучастным зеркалом, а потом снова принялась мерить спальню шагами. – Я даже видеть его не могу – меня бьет дрожь, словно я взяла в руки жабу. Как я могу вообразить себе, что живу с ним, как с мужем?! Нет… Нет, нет! Лучше смерть, монастырь… Что угодно, но только не этот брак!
- Неужели вы не пробовали сказать все это вашим родителям? – пробормотала Анна, расстроено следя за девушкой взглядом.
- Не пробовала?! – воскликнула Элен, сверкнув глазами. – Вы не можете себе представить, чего я только ни делала, чтобы избежать этой свадьбы! Я просила, я умоляла… Плакала. Пыталась объяснить. Я скандалила. Устраивала даже нечто наподобие забастовки, отказываясь есть. Но помощи неоткуда было ждать. Возможно, мои братья сумели бы что-то предпринять, но дело в том, что они сейчас во Франции по делам службы. Отец… Отец же только сказал: «Граф Шуйский не меняет своих решений». На этом разговор был окончен. – Девушка внезапно остановилась у окна, устремив невидящий взор в тьму обволакивающих сумерек. Вся ее подвижность и нервозность исчезли за доли секунды. Глубоко вздохнув, выравнивая дыхание, она прошептала уже совсем другим тоном: - Мне казалось, что я медленно схожу с ума. Как рыба, выброшенная на берег, я беспомощно билась и трепыхалась, не в силах крикнуть о помощи – меня бы никто не услышал. И каждый день к нам в гости приходил Порфирий Андреевич… С гадкой улыбкой подходил ко мне, опираясь на свою вычурную трость, разглядывал масляно блестевшими глазенками, как манекен в модном магазине, а потом долго, с явным удовольствием от моего отвращения целовал мне руку, царапая своими жесткими усами. Это превратилось для меня в ежедневную пытку, кошмар, наваждение…

Сидеть весь вечер рядом с ним и слушать, как своим дребезжащим голосом господин Баранов поведывает о том, скольких крепостных он велел выпороть на той неделе, сколько зерна купил, сколько сумел сэкономить… Натянуто улыбаться в ответ на плоские комплименты, в то время как хочется выбежать вон из комнаты и закрыться у себя в спальне, лишь бы никогда больше не видеть этого человека. В конце концов, я почти перестала сопротивляться. У меня не осталось сил на это. Просто вела себя, как марионетка, которая делает то, что ей прикажут: дернули за одну ниточку – улыбнулась, за другую – сказала какую-то любезность, за третью – присела в реверансе… Если б вы только знали, как я ненавидела себя за это! Я почувствовала себя… предательницей. Саму себя предала. Подчинялась воле отца, как рабыня. А для меня это – как нож в сердце. Я растоптала свою независимость, свою свободу… Но когда ко мне привели портного – шить свадебное платье… Это стало последней каплей. Я поняла, что если не сделаю хоть что-нибудь, то просто сломаюсь. И я решилась. Сбежала из дому. Без колебаний, без сомнений, собрала кое-какие вещи и ушла. Это был мой единственный шанс не похоронить себя заживо рядом с господином Барановым. Странно только, что отец не предвидел моего побега. Странно, - выдохнула она, закрыв глаза и прижавшись лбом к раме окна.
- А как же… как же ваша матушка? Быть может, она смогла бы повлиять на графа? – неуверенно протянула Аня.
- Матушка… - эхом отозвалась Элен, по-прежнему не открывая глаз. – Мама умерла, едва мне исполнилось семь.
Она спокойно подошла к свободному креслу и аккуратно опустилась в него. Взглянула на удивленную Анну – с некоторой неохотой пояснила:
- Когда я говорила, что на свадьбе настаивали родители, я имела в виду отца и его жену, Наталью Николаевну, урожденную графиню Войницкую. Когда умерла мама, отец остался с тремя детьми на руках. Он любил свою жену, очень любил… Но через три года женился вновь. Мы все, я и мои братья, приняли мачеху благосклонно и отца ни в чем не винили, понимая, как ему тяжело. Наши с Натальей Николаевной отношения можно назвать приятельскими, но не более того. По просьбе отца я называла ее маменькой, но никогда не воспринимала ее как мать. Слишком хорошо я помнила свою родную маму, слишком сильно ее любила. Понятно теперь, что у графини не было причин ссориться с мужем из-за моей свадьбы – она его во всем и всегда поддерживает. Справедливости ради хочу сказать, она действительно влюблена в отца. Она его чуть ли не боготворит, готова ради него на все… Естественно, перечить ему она никогда не станет. – Она помолчала немного и тихонько добавила: - Если бы жива была матушка, она никогда бы не допустила этого. Никогда…
Анне вдруг до боли стало жаль ее: она слишком хорошо знала, каково это – быть в зависимости от кого-то, подчиняться чужой воле, не принадлежать себе… Да, графиня была свободной от рождения, но это не спасло ее. Ловушка захлопнулась, запирая жертву в золотой, но столь ненавистной клетке. Смотреть сквозь ее прутья – и не сметь изменить что-либо. Вот судьба Елены. Судьба, уготованная собственным отцом. Желая отвлечь Элен, она спросила, чуть подавшись вперед:
- И куда же вы собирались ехать? Ведь не в пустоту же?

- Как я уже сказала, в Пскове живет моя тетка. Я думала пожить у нее какое-то время, а потом… Не знаю, что потом. Я не могла, не хотела думать об этом. Единственное, чего я желала – оказаться как можно дальше от родного дома, а следовательно, и от ненавистного жениха.
- Но что помешало вам добраться до Пскова?
- Не что, а кто, - хмыкнула невесело Елена. – Разбойники. На меня напали по дороге. Я осталась одна, без денег и даже без вещей. Кажется, именно в тот момент мне впервые на самом деле расхотелось жить. Случайно я забрела на земли Долгоруких, где и столкнулась с Владимиром. Даже если бы я хотела, то просто не могла отказаться от его помощи – мне некуда было идти.
Какое-то время Анна обдумывала услышанное, а потом спросила, указывая взглядом на письмо, лежащее на коленях Елены:
- Вы сказали, что получили свой приговор. Что вы имели в виду?
- Когда я рассказала все Владимиру, он предложил мне выход из сложившейся ситуации. Подождать некоторое время, а потом отправить к тетушке, Антонине Ивановне, человека, чтобы узнать, искали ли меня там. Так мы и сделали… Барон оказался прав – на следующий же день после моего побега отец лично приехал в Псков искать меня. Разумеется, он был в ярости, когда понял, что меня там нет. Он догадался также и о том, что я захочу разузнать у тети о его намерениях и велел ей передать мне его слова. Что тетушка и сделала в этом письме. Вот… - она поискала глазами нужную строчку и, облизнув губы, прочитала: - «Дитя мое… Жаль… приезжал… Батюшка ваш был в гневе. Мне стало страшно, Лена.» Так, это пустое… Не то… Где же? Тетя никогда не умела говорить коротко, - взволнованно шептала она, обращаясь не то к Анне, не то к самой себе. Потом вдруг замерла, перевела дыхание и снова прочла: - «Сергей Александрович сказал, что в бирюльки играть не собирается. От свадьбы отказываться он не намерен. Ежели вы не вернетесь домой в ближайший срок, он отречется от родной дочери, ибо позора терпеть не намерен. В округе и так уже ходит много толков о вашем сумасбродстве, которые бросают тень на имя Шуйских. Батюшка ваш обещает, что если вы вернетесь, то он не будет сердиться и ругать вас, в противном же случае… Не думайте, Елена, что отец не любит вас! Вы ведь знаете его нрав – он не терпит, когда ему перечат. Умоляю, возвращайтесь домой, где бы вы ни были! Я не слепая, видела, как Сергей Александрович волнуется за вас, хоть и виду не показывает, но гордость не позволит ему пойти у вас на поводу. Я каждый день молюсь за вас, душа моя, и прошу Господа, чтобы…»
Елена оборвала себя на полуслове и снова смяла похолодевшими пальцами листок. Помолчала, отвернувшись в сторону. Через силу посмотрела в глаза Анне и прошептала:
- Видите? Вы видите?! «Толки». Он боится толков. А то, что моя жизнь будет загублена – это папеньку не беспокоит. У меня нет другого выхода…
- Что вы намерены делать?! – испуганно вскрикнула Аня, подавленная услышанной историей.
- Как? Возвращаться. Домой. В объятия Порфирия Андреича. Иного не дано. Что я буду делать, если не послушаюсь? Куда мне идти? Владимир очень помог мне, и я буду вечно благодарна ему за это, но злоупотреблять его добротой я тоже не могу. Как же мне жить без денег, без дома… Я, быть может, и сумасбродка, как батюшка изволил выразиться, но не сумасшедшая. Не верю я, что можно запросто отправиться в столицу, постучать в чей-то дом и попроситься туда гувернанткой. Петербург – жестокий город. В нем нет места одинокой девушке, у которой нет покровителя, - от этих слов Анна вспыхнула до кончиков ушей, вспомнив, как она едва не угодила в бордель из-за собственной глупости. – Я не питаю никаких иллюзий насчет возможности выжить в столице самостоятельно. И остается только одна возможность – подчиниться воле отца.

- Вы согласитесь стать женой человека, которого ненавидите? – недоверчиво спросила Анна, видя ее отчаянную решимость.
- А что тут такого? – вновь встала Елена, направляясь к двери. – Может, все не так уж и плохо? Вдруг во мне вспыхнет любовь, когда благоверный будет стоять со мной перед алтарем, а? Я забуду обо всем на свете и буду с нежностью целовать его в лысину, любуясь потрясающими выцветшими глазками! Возможно, окажется, что именно об этом я и мечтала всю свою жизнь! – она дернула на себя дверь, крепко ухватив ручку. Ирония в ее голосе мягко превратилась в ядовитый сарказм. Собираясь выйти, она в последний раз повернулась к Ане и снова прошептала, глухо и равнодушно: - Завтра. Завтра утром я уеду. Так суждено.
Не успела Анна ответить что-либо, как графиня поспешила удалиться. Она не показывала своих слез. Никогда. Никому.

Сегодня время летело очень быстро. Словно его пустили с крутой горы, и секунды стремительно бежали вперед, легко и почти весело. Ночь промелькнула незаметно, Анна даже не успела понять, что занимается рассвет. Она думала. Сидела напротив Владимира, глядела ему в лицо и думала. О многом. О нем. О себе. О них. Думала о прошлом. Вспоминала. Каждое мгновение жизни. Особенно – последние месяцы. Стонущей болью отзывалась душа на некоторые картины из прошлого: вот умирает Иван Иванович; вот она кружится в бесстыдном танце Саломеи, извивается на ковре у ног зрителей; вот Миша бросает ей в лицо упреки и уезжает; дуэль Владимира и Михаила; ссора с Володей… Одна, другая… Сколько их всего было?! Самая последняя – в библиотеке. Свистящие, как плеть, рассекающая воздух, слова. А потом – темный коридор. И двое в комнате, жадно пьющие дыхание друг друга. Но самое страшное – бледное лицо со стекающими по нему каплями воды, в которые превращаются мохнатые снежинки. Белый снег, а на нем – неестественное красное пятно. Кровь… И мысль, которая всегда будет жить в памяти: «Умер… Умер! Умер!!! Не может быть… Нет…»
Она вздрогнула и мотнула головой, прогоняя морок. Надо решиться. Надо. Неуютно, больно становилось от того решения, что собиралась принять. Но одно простое слово вселяло уверенность: «надо». Она помнила, какую клятву дала, пока коляска везла их к поместью. Пришла пора ее выполнить, потому что Бог не прощает насмешников. «Если ты хочешь быть с ней – я уйду, навсегда оставлю тебя в покое… Ни зла, ни обиды держать не стану. Только живи, Володя! Умоляю тебя, живи! А мне… мне и этого достаточно будет…» От себя не спрячешься. Не убежишь.
Внял Господь ее мольбам, не отнял у него жизнь. Она знала теперь, что больше ничего Владимиру не грозит. «Я уйду, навсегда оставлю тебя в покое…» Разве не так? Разве не ее это слова? Пришла пора… Пока ему угрожала опасность, никто и ничто не заставили бы ее покинуть его. А сейчас? Зачем она ему? Рад ли он будет видеть ее, когда откроет глаза? Она зажмурилась и прошептала вслух – «Нет». Заставила себя поверить в это. Все кончено. Между ними все кончено. Сломала. Разбила вдребезги. Бесполезно теперь что-либо исправлять. Он взглянет на нее и спросит: «Что вы здесь делаете?» Сухо. Равнодушно. Он умеет это. И так неловко сразу станет, так больно. Внутри что-то задрожит, застонет, заплачет, а она сможет вымолвить только: «Простите.» И все равно уйдет. Потому что – не нужна. Потому что – поздно. Останется – боль причинит. Обоим. А потому надо просто уехать. Просто…
Теперь она не сбежит, как тогда, прижав к груди вольную. И не бросит, оставляя в воспоминание о себе лишь обручальное кольцо. Теперь она просто уйдет. Тихо. Незаметно. Как видение, которого никогда и не было. Как сон в летнюю ночь. А он и не узнает, значит – не рассердится. Значит - не будет недоумения, вопросов, заданных нехотя, с отведенными в сторону глазами. Ничего не будет.

Сердце… А что сердце? Оно замолчит когда-нибудь. Когда-нибудь! Через десять лет, двадцать! Оно замолчит. Рана затянется покровом забвения, боль станет привычной, а потому – почти незаметной. Она знает, на что идет. Но ведь иначе – нельзя? «Я уйду…» Тогда было просто дать это обещание, выполнить сейчас – в сто крат сложнее. Но одна мысль будет греть ее, будет помогать, когда силы покинут – где-то на свете есть он. И если прислушаться, то можно даже услышать биение его сердца. Уверенное. Счастливое. Да, он будет счастлив! За них двоих будет счастлив!
Пора… В комнате медленно становилось светлее. Ленивые, еще не до конца проснувшиеся лучи солнца скользили по окаменевшей девушке, с всепоглощающей тоской глядящей на спящего юношу. Когда мрак полностью рассеялся, она присела перед ним на колени, провела рукой по волосам, несмело коснулась губами его губ. Шепнула:
- Прощай.
Горько. Горше хины. Страшное слово. Но – нужное. И заплакать нельзя. Слезы – это слабость, это страх. А она не боится теперь, ничего не боится. Разве что жить без него? Не важно. Она заслужила.
Через силу поднялась. На негнущихся ногах добрела до двери, заставив себя не оборачиваться. И все же не утерпела – бросила взгляд через плечо, любуясь умиротворенным лицом. Поднял руку, коснувшись щеки – улыбнулась. «Душа моя… Навсегда оставлю тебя в покое…» Такой родной. Не ее. Улыбка дрогнула, исчезла. Шагнула через порог, глядя себе под ноги. В притихшем воздухе повисло протяжное «Прости».

Постучав в дверь и не дождавшись ответа, Елена тихо вошла в комнату Владимира. Удивилась, не увидев Анны. Она зашла попрощаться перед тем, как ехать. Проститься с девушкой и с хозяином поместья. Расстроено огляделась и хотела уже было выйти, когда услыхала тихий вздох. Подошла к постели, с радостью отметила, что с лица барона исчезла болезненная бледность, щеки уже слегка румянились.
- Владимир, - произнесла тихо и грустно. – Жаль, что не могу сказать вам «спасибо» перед тем, как ехать. Но даже если вы не слышите меня, помните, я всегда буду благодарна вам. За все.
Вдруг покраснела, смутилась, вспомнив прикосновения горячих ладоней к ее коже. Покачала головой – не стоит… Вдруг наклонилась и слегка прикоснулась губами к теперь уже прохладному лбу. Выпрямилась. Оглянулась к двери и проговорила удивленно:
- Анна!

Она все же не вытерпела – в самый последний момент снова подошла к его комнате, чтобы взглянуть на любимое лицо в последний раз. И даже рада была, что застала там Елену: по крайней мере, не переменит внезапно решения, не дрогнет, не отступит! Теперь уже все решено. Пусть… Пусть будут вместе. Вспомнила разговор, произошедший у них с Элен накануне, передернула плечами: все-таки, не заслужила она такой судьбы. Выйти замуж за ненавистного человека, покориться отцу, переломить себя. Если Володе будет с ней хорошо – что ж… Мешать она не станет. А неуемное сердце все же больно встрепенулось, когда графиня наклонилась к Владимиру. Едва не вскрикнула от острой боли, пронизавшей вдруг тело. Хватит мучить себя. Пора ехать. Но не успела уйти незаметно, остановленная возгласом:
- Анна!
Обернулась и всмотрелась в ясные глаза, глядевшие открыто и приветливо.
- Я как раз хотела попрощаться с вами! Но… Вы куда-то уходите?
Уходит. Да, да, она уходит. Должна уйти.
- Я тоже хотела проститься с вами, Элен. Я уезжаю. В Петербург.
- Как?! Я не понимаю…
- Не нужно понимать. Я давно уж должна была уехать. Теперь - время пришло.
Елена сделала к ней шаг, проговорив: «Постойте!», но Анна вдруг чуть не бросилась бежать. По коридору, на лестницу… Скорей. Скорей!
Остановилась только, когда, уже спустившись вниз, услышала позади отчаянное:
- Как же так? Вы не можете уехать сейчас!
Замерла, прислушиваясь к своему дыханию. Оглянулась и посмотрела на раскрасневшуюся графиню, стоящую на вершине лестницы. Помедлила, не веря в то, что собиралась произнести. Собралась с духом и вымолвила чуть слышно:
- Обещайте… Обещайте, что позаботитесь о нем.
- Обещаю, - выговорила в ответ Елена, даже не успев понять ее.
- Хорошо, - выдохнула Аня с облегчением и, точно очнувшись, вновь побежала к двери, словно за ней было ее спасение.
- Анна!!! – громко, с смятением в голосе.
Она не вернулась. Запряженная коляска уже ждала ее, чтобы увезти в чужой, холодный город. Увезти от самого дорогого, что было в ее жизни.
В растерянности Елена стояла на месте, не в силах пошевелиться. «Обещаю». Как вспышка молнии, неожиданно, непредвиденно. Но она сказала. А раз обещала – значит, выполнит. Останется. Кивнула убежденно и пошла к отведенную ей комнату, чтобы снять дорожное платье. Пока нужна здесь – не уедет. Нет.

Чьи-то журчащие, как прозрачный лесной ручей, голоса доносились до него. Сначала не замечал, не ощущал… Потом понял вдруг, что чувствует Жизнь. Чувствует! Чувствует!!! Больше не было холода, жары, не было зловещей тьмы, диких образов… Это все пропало, исчезло. Он сделал вдох и, кажется, улыбнулся – какой вкусный воздух! И он его ощущает. Осталось сделать только одно движение, чтобы вновь окунуться в светлый, красочный мир…
С трудом, но все же приоткрыл глаза. И тут же – зажмурился от яркого солнца, что заливало собой всю комнату. Но не смог больше терпеть мрак – распахнул глаза, уверенно и радостно, приветствуя свет, как доброго друга. С недоумением огляделся, не сразу признав собственную спальню. А потом увидел прелестную картину, от которой тепло стало на душе. Полюбовался, заново привыкая чувствовать себя живым, потом не утерпел и проговорил непослушным и хриплым голосом, в котором сквозила старая добрая усмешка:
- Кажется, я уже в раю? Иначе как я могу лицезреть двух ангелов подле себя?
Вздрогнув от неожиданности, Элен и Натали одновременно обернулись к нему. И столь же одновременно улыбки озарили их лица. А солнце смотрело нежно на смеющихся людей и щедро осыпало их золотым дождем радости.


Глава 38
«Вырвавшись из кошмара»

Так же, как и накануне, изящная девушка в пальто и модной шляпке взбежала по ступеням поместья барона Корфа. Отряхнула юбки, вошла в незапертую дверь. Звенящая тишина, несколько напугавшая ее вчера, теперь вовсе не смутила гостью, и она позволила себе пройти на кухню в поисках служанки. Наташа не ошиблась – в просторном помещении у печи суетились Варвара и еще одна девушка. Кажется, ее звали Алевтиной… Обе женщины, не отличающиеся особой стройностью, умудрялись двигаться расторопно и слаженно, нисколько друг другу не мешая. Варя орудовала ухватом, Алевтина расставляла какие-то горшочки по полкам. Обычная картина. Кроме одного – они обе молчали. И на лицах не было привычных широких простодушных улыбок.
Услышав, как открывается дверь, Варвара прервала свое занятие и обернулась к заглянувшей внутрь княжне.
- Наталья Александровна! Здравствуйте! Вот радость, что вы снова к нам зашли!
- Здравствуй, Варвара, - Натали вдохнула вкусный запах свежих щей. – Готовишь? Не пропадают ли твои старания впустую, пока барин… нездоров?
- Так ведь не могу по-другому, - вздохнула кухарка. – Вот Владимир Иванович поправится, а я ему щец подам, да пирог рыбный, как он любит… На то и надеемся. За что ж Господь барина так наказывает? Сколько бед на него свалилось в последнее время – и не сказать… - она покачала головой, вытирая натруженные руки о передник.
- Я бы хотела Елену Сергеевну увидеть, - решила не говорить на грустную тему Наташа, расстегивая пальто, - не знаешь, где она?
- Не видала, Наталья Александровна. Может, у девочки?
- Я только что видела, как они Владимира Иваныча проведать пошли, - вдруг произнесла молчавшая до сих пор Алевтина. Поставив на место последний горшок, она повернулась к Наташе: - Давайте, барышня, я вашу одежду уберу, а вы идите на второй этаж. Я вам чаю принесу.
- Да… Спасибо тебе, - улыбнулась княжна Репнина.

Елена встретила гостью приветливо. Она рада была побеседовать с приятным и интересным человеком, потому что в последнее время ей не с кем было говорить. Поприветствовав друг друга, девушки устроились в креслах, стоящих у окна. Вскоре Алевтина подала чай, и плавный разговор потек так, словно они вчера и не прерывали его.
Когда два дня назад Наташа вечером вернулась из Петербурга и узнала от брата о состоявшейся дуэли барона Корфа и князя Долгорукого, она искренне огорчилась. Пусть Миша считал, что она недолюбливает Владимира, на самом деле это было не совсем верно. Да, она часто злилась на него из-за того, что любящий авантюры Владимир втягивал в них и ее брата. Она не на шутку сердилась, когда Мишеля наказывали вместе с Корфом за то, что помогал ему в опасных затеях. Она почти возненавидела барона в тот миг, когда услышала о приказе императора – казнить юнцов, участвовавших в дуэли с Александром. Но княжна Репнина не была злопамятна, и кроме того, она знала, что Миша очень дорожит дружбой с Владимиром. А если Мишель доверяет человеку, как самому себе, значит в нем есть что-то, что заслуживает уважения. Натали давно уже простила Владимира. Известие о тяжелом ранении барона взволновало ее, и на следующий же день, с утра, она отправилась в имение. Михаил не смог ее сопровождать - он вынужден был ехать в столицу по приказу Его Высочества.
Вид больного Владимира произвел на девушку тягостное впечатление. Сострадание, наполнившее сердце, вовсе вытеснило остатки былой неприязни. Странно было видеть этого несгибаемого и непреклонного человека в таком состоянии. Странно… и страшно. Вдруг начинаешь с болезненной ясностью понимать, что все, что казалось незыблемым, на самом деле не прочнее песочного замка. Подует ветер и разрушит былой мир, такой привычный и надежный. Неприступная крепость рухнет. Рассыплется миллионами песчинок, уничтожая все знакомое, оставляя перед тобой чистый лист, на котором нужно заново писать свою историю. Но даже если так… Замок разрушится, но ведь песок – останется? И человек упорно строит новую иллюзию, новую Вселенную, уповая лишь на то, что ветер сжалится над ней на сей раз.

Замок Наташи рассыпался. Легко и быстро. От малейшего прикосновения. Сейчас она стояла на его руинах, оглядывалась изумленным взором и пыталась понять, почему же это случилось. Ответ был перед глазами, но принимать его было так больно… Хоть ненадолго спрятаться от горечи жестокого разочарования, укрыться от стенаний надежд, которым не суждено исполниться. И здесь, подле осунувшегося за последние несколько дней барона, у нее получилось. Пришло осознание того, что жизнь не кончилась. Что все разрушенное можно отстроить заново. Главное – не терять веры, потому что пока у человека есть главная ценность – жизнь – у него есть будущее. И есть право и шанс быть счастливым.
Натали не собиралась задерживаться в поместье, но Элен уговорила ее остаться еще ненадолго, и княжна ничуть не пожалела об этом. Неторопливая беседа о разных мелочах, милые и забавные воспоминания, какие-то истории – это было бальзамом для раненой души. Простые слова, мягкий голос и ни единого упоминания об Андрее. Не изводить себя каждое мгновение сомнениями, не метаться мучительно в поисках ответов на бесконечные вопросы, не терзать сердце и разум попытками объяснить необъяснимое. Как нужно было это ей! Здесь, в огромном пустом доме, окутанном мрачной тишиной, в светлой комнате Наташа впервые за долгое время почувствовала себя… если не счастливо, то хотя бы спокойно. А большего она и не желала. Слишком рано – ветер еще не разровнял до конца осевший бесформенной грудой замок, стоявший так долго у кромки пенного моря.
Она долго пробыла в поместье, не горя желанием возвращаться в имение Долгоруких. И на следующий день решила непременно снова съездить к Корфу – узнать, как себя чувствует барон, и поболтать о пустяках с графиней. Решив не откладывать поездку, Натали около десяти часов попросила заложить коляску. А ясная погода лишь располагала к совершению прогулки.

За окном, покрытом замысловатыми морозными узорами, над белоснежным полотном земли плыло ярко-голубое небо. Кажется, в нем легко можно утонуть, если долго смотреть в чистую глубину. Пролетел в лазури одинокий голубь – легко и радостно делается на душе. Как будто у тебя самого вдруг за спиной вырастают крылья. Ты можешь взмахнуть ими, взмыть высоко-высоко, устремиться навстречу солнцу… Навстречу свободе. А внизу останутся страхи и терзания, упреки и обиды… Недостижимо…
- Не могу поверить, что все это правда! – тихонько смеялась Елена, вертя в пальцах сложенный веер. – Неужели изящные фрейлины в самом деле все это вытворяли?
- Поверьте, Элен, подсыпанная в чай соль вместо сахара – это самая безобидная «шутка», какую только можно вообразить, - отвела взгляд от небосвода Наташа. – Был как-то случай, когда одна княжна… Ну, назовем ее княжной N… так вот, эта самая N приказала своему слуге тайно пробраться в комнату другой фрейлины (пусть она будет M) и изрезать все ее туалеты, чтобы ей не в чем было идти на предстоящий бал. А все потому, что несчастная M имела неосторожность отдать все свои танцы молодому человеку, который как раз приглянулся N.
- Какой кошмар! И что же? M сумела найти выход? – с любопытством спросила Елена.
- Увы, нет! Она слишком поздно заметила «непорядок» в своем гардеробе. Этот бал был ею пропущен… Но что самое интересное – выходка N нисколько не помогла ей! Поняв, что в бальной зале нет M, молодой человек просто ушел. Он дождался следующего бала и там танцевал только со своей избранницей, - закончила Натали.
- Таким образом, в этой истории больше всего пострадали… платья? – лукаво поинтересовалась графиня.
- Вы правы! Несчастные платья были испорчены так, что от них остались только лоскутки – видимо, слуга был очень предан своей госпоже, - княжна с улыбкой вспомнила, как была раздосадована любезнейшая Кати Нарышкина, скрывавшаяся под литерой N, когда поняла, что ее «безобидная проделка» с платьями не помогла, и графа Волкова ей не видать как своих ушей.
- Признаться, я слышала, что фрейлины иногда делают друг другу подножки, но считала это лишь выдумками. Мне казалось, что придворные дамы не способны на такие «розыгрыши».
- Да, Элен, жизнь во дворце имеет свои… особенности. Сплетни и интриги – это те две составляющие, что не дают обитателям Зимнего умереть от скуки. Была еще такая история! К счастью, у нее хороший конец. Однажды на приеме в честь персидского посла…

Наташу, начавшую рассказывать, и Елену, обратившуюся во внимание, отвлек чей-то низкий хриплый голос. От неожиданности обе они не сразу поняли, откуда слышится звук. Потом одновременно обернулись к постели, с которой на них глядел слабо улыбающийся Владимир:
- Кажется, я уже в раю? Иначе как я могу лицезреть двух ангелов подле себя?
Девушки смотрели на барона и… молчали. Только на лицах расцвели радостные улыбки, совсем детские и доверчивые. Всего несколько насмешливых слов – и жизнь одерживает победу над смертью, входит в колею после томительных дней безызвестности. Несколько простых слов порой значат неизмеримо много…
Первой пришла в себя Елена. Легко поднявшись из кресла, она приблизилась к постели и в том же тоне ответила:
- Мне жаль вас расстраивать, барон, но – увы! – вы все еще на грешной земле. И мне думается, что вы не покинете ее еще долгие годы. А рай, вместе со всеми ангелами, уверена, подождет!
Корф с удовольствием изобразил разочарование и вздохнул:
- Что же, все-таки, земля – не такое уж плохое место… Пожалуй, не будет ничего дурного в том, что я здесь подзадержусь.
Элен сделалась вдруг серьезна и проговорила тихо:
- Так считаете не только вы, Владимир, поверьте. Вы очень напугали всех своих друзей.
Его улыбка стала грустной:
- Простите… Я не хотел этого… Как долго я был без сознания?
- Ну уж нет, барон! Все расспросы и рассказы – только после того, как вас осмотрит доктор Штерн! Я не врач, конечно, но почему-то уверена, что вам не стоит сейчас утомляться. Отдыхайте пока, а я попрошу кого-нибудь съездить к Илье Петровичу, - с этими словами она поспешила к двери. Уже выходя из комнаты, девушка обернулась на мгновение и прошептала чуть слышно: «Слава Богу! Слава Богу…»

Прислушиваясь к короткому диалогу, Натали чувствовала, как внутри словно тает глыба льда. Ощущения и эмоции сменяли друг друга вихрем, она не успевала следить за ними, да и не пыталась это сделать. Сейчас важно было то, что в эту секунду, в этот краткий миг все помещение заполнило собой счастье, такое стремительное, такое светлое… Уже давно княжна не радовалась чему-то вот так: открыто, сердечно, без оглядки на что бы то ни было. Странное состояние уверенности в силе жизни охватило ее, и, глядя на Владимира, Наташа не замечала даже, что проговаривает про себя слова молитвы.
Когда ушла графиня, Натали подошла к барону и весело ему улыбнулась:
- Как никогда рада вас видеть, Владимир.
- Могу ответить вам тем же, княжна. Непременно поцеловал бы вам руку, если б мог, - не уступил ей Корф. – Все же, я несколько удивлен видеть вас здесь…
- Отчего же? – изумилась Наташа, присаживаясь на край постели. – По-вашему, я столь бессердечная особа, что не навещу раненого… друга?
- О, из ваших уст это звучит особенно приятно, Наташа, - Владимир потер ладонью щеку и, ощутив уже приличную щетину, усмехнулся, вообразив, как он сейчас выглядит. – Все же, графиня не сказала… Долго я был в беспамятстве?
Репнина хотела было последовать примеру Елены и не отвечать на вопросы барона, коих наверняка было немало, но сжалилась, увидев его взгляд:
- Шесть дней. Ваша дуэль с князем Долгоруким состоялась шесть дней назад, - она осеклась, заметив, как дрогнуло лицо Владимира, что, впрочем, он попытался скрыть.
Резко выдохнув, барон прикрыл глаза и чуть отвернулся. По губам пробежала уже совсем иная, горькая усмешка.
- Шесть… - произнес он нараспев. Нахмурился. – Мне порой кажется, что эта цифра преследует меня. Словно я хожу кругами и время от времени прихожу на то же место, от которого начал свой путь.
- Я… Я не понимаю. О чем вы, Владимир? – растерялась от такой реакции княжна.
Но он уже взял себя в руки и попытался непринужденно улыбнуться ей:
- Так. Просто вспомнилось. Странно – у меня перед глазами сейчас встают моменты моей жизни, о которых я и думать забыл. Наверное, это потому, что я слишком долго не жил…
- Наверное… - Натали внимательно смотрела в синие глаза и видела в них грусть, смешанную с радостью. – Как вы себя чувствуете? Может, мне лучше оставить вас?
- Нет, Наташа, пожалуйста! Если вы не торопитесь, побудьте еще немного, - в его голосе было что-то, что буквально приковало ее к месту. - Мне чудится, что я пробыл в одиночестве целую вечность, я не могу больше выносить этого. Я был без сознания, но мне кажется, что оно не покидало меня вовсе, потому что я видел… что-то страшное. Похожее на сон, но гораздо более реальное. И теперь я чувствую себя… живым.
- Скажите, каково это? – подалась вперед Наташа, которая поняла только что, какое чувство наполнило ее недавно.

- Это… странно. Вот ведь – прожить на свете столько лет, и теперь ощутить себя живым. Звучит смешно, правда?
- Я так не думаю, - задумчиво прошептала она.
- Честно скажу – я чувствую себя разбитым и усталым, но больше всего на свете мне хотелось бы сейчас, сию же минуту, сесть на коня и пустить его галопом, чтобы почувствовать холодный ветер в лицо, чтобы видеть солнце над головой, чтобы вдыхать запах зимы…
- А может, просто взлететь в небо? И лететь, лететь до тех пор, пока есть силы… - подхватила Натали, глядя ему в глаза и одновременно не видя ничего. Она не заметила внимательного и удивленного взгляда Корфа, обращенного на нее.
- Да… Мне хочется сейчас… всего. Всего сразу, понимаете? Хотя… Я и сам не могу понять до конца.
- Я понимаю. Понимаю!... – совсем тихо, самой себе.
- Я не больше четверти часа назад стал снова живым и уже запутался в том, что чувствую. Может, это просто от усталости? Может, поэтому в голове так много мыслей, а в душе – желаний? Скоро все уляжется, успокоится… Но пока я чувствую жизнь, как никогда! Я… радуюсь ей. Хочу выбежать на улицу, хочу… Да вот не могу, - показал он взглядом на самого себя, такого слабого, беспомощного.
- Ну что вы, Владимир. Теперь вы быстро поправитесь, - ласково улыбнулась Наташа. – Элен сказала правду: вы всех нас очень напугали. Все, что случилось – это так страшно. Вы ведь могли и не выжить, вы понимаете это?
- Понимаю… Очень хорошо понимаю. Я этого и хотел, когда стоял перед Петром Михайловичем.
- Бога ради, не говорите так! Теперь уже все позади… И все-таки, вы не воспользовались моим советом, не так ли? – серьезно и вместе с тем грустно спросила она.
- Извините меня, Наташа, но я не мог… Ни уехать, ни… - замолчал резко, словно обрубил. Говорить о ней он был пока что не готов. Надо все заново осмыслить, пережить, понять… Для этого необходимо время. И силы. Которых у него еще слишком мало. Владимир вдруг вспомнил весь последний разговор с Репниной и в свою очередь задал вопрос ей: - Ну а вы? Последовали ли вы сами своему совету? Что вы решили?
На ее лицо набежала тень, но княжна справилась с собой и, когда она заговорила, ее голос звучал ровно и спокойно.
- Все случилось так, как я вам сказала. Свадьбы не будет. Вчера я объяснилась с Андреем, и наша помолвка была… разорвана.
- Вчера? – не смог сдержать удивления Владимир.
- Да, только вчера. Я долго не могла решиться, найти нужных слов, момента… Все искала какие-то отговорки для самой себя, надеялась, что что-то может измениться. Но именно вчера я поняла, что не могу, не должна более тянуть. В какой-то мере принять решение мне помогли… вы.
- Я?! Каким образом?
- Наверное, это прозвучит странно, но я поняла вдруг, что не должна цепляться за то, чего уже нет. Прошлое должно оставаться в прошлом, потому что нельзя жить, блуждая в вымершем лабиринте воспоминаний об ушедшем. Нужно идти дальше… Одна дверь закрылась передо мной, но зато открываются другие. Я жива и молода, я могу быть счастливой.
- Ну конечно же можете, Наташа. И все же мне жаль, что у вас с Андреем ничего не вышло.
- Мне тоже… Наверное, именно в таких случаях говорят: «Не судьба!» Я думала, что смогу все забыть, смогу простить… Не смогла.
- Что же вы намерены делать теперь? Вернетесь в Петербург, ко двору?
- Наверное. Я не могу теперь оставаться в поместье Долгоруких, потому скоро уеду. Надеюсь, государыня примет меня в свою свиту. Мне нужно сейчас отвлечься, пока я не забуду… все это, - она не удержала тяжелого вздоха. – Ну, а вы, Владимир? Как теперь будете жить вы?
- Я пока не готов ответить на этот вопрос… Еще слишком рано, - Володя устало прикрыл глаза. Рана давала о себе знать, и сил было еще мало.

Это заметила и Наташа. Она встрепенулась и поспешно поднялась:
- Господи, да что это я, право? Вы ведь только что пришли в себя, а я уже забросала вас вопросами! Простите.
- Что вы, Наташа, я рад был поговорить с вами, - слабо улыбнулся он.
- И я. Знаете, мне подумалось сейчас, что мы с вами никогда не беседовали вот так – просто. Обо всем. Вам нужно было оказаться на краю смерти, чтобы мы нашли общий язык.
- В таком случае я рад, что оказался на краю смерти… Скажите, вы больше не держите зла на меня?
- За что?
- За все… За ту дуэль…
- Я сказала уже, Владимир – оставим прошлое в прошлом. У меня нет причин затаивать на вас обиду, - весело сверкнула глазами.
- Хорошо… Спасибо вам, что пришли, Наташа. Быть может, позже мы поговорим снова…
- С удовольствием, барон. Но лишь когда вы будете в Петербурге. Через пару часов я уеду. Мне еще надо собрать вещи. – Она вдруг оживилась: - Ой, а ведь скоро вернется Миша! Вот кто будет рад узнать о вашем выздоровлении! Он навестит вас завтра!
При упоминании имени друга Володя тепло улыбнулся:
- Мишель… Я буду счастлив видеть его. Хотя он, наверное, сам готов меня убить за эту дуэль?
- Не шутите так, Владимир. Миша очень волнуется за вас, как и Лиза. Я сейчас же передам ей хорошее известие.
Ее голос доносился до него уже словно через пелену, глаза закрывались… Натали улыбнулась его попыткам казаться бодрым и поняла, что теперь ей как раз пора.
- Что ж, я пойду, пожалуй. Вам нужно отдохнуть. До свидания и… выздоравливайте скорее.
- До свидания, Наташа…
У двери она обернулась, как и Елена, проговорила мягко:
- Я рада, что вы живы…
Однако Володя не слышал ее слов: сон уже незаметно обнял его, укутал своим уютным одеялом. Улыбнувшись на прощание, Наташа вышла из комнаты. Спокойная. Умиротворенная.


Глава 39
«Первые вопросы»

«Господи, да где же она? Вот непоседа…» - из небольшой спальни на первом этаже – к кухне. Пусто. Библиотека. Кабинет. Веселые солнечные зайчики по гладкой поверхности стола, скрип половицы под ногой и – никого. Широкая мрачноватая лестница, второй этаж, по коридору… Одна комната, другая – тишина в ответ на зов. Тикают часы, постукивая маятником. «Осталась только»… Вот и эта дверь. Приоткрытая!
Елена заглянула в комнату Владимира и увидела именно то, что думала увидеть: перед кроватью стояла крошечная фигурка, окутанная теплым розовато-золотистым туманом, вплывающим в спальню сквозь неплотно задернутые шторы. Переминаясь с одной босой ножки на другую, прижимая что-то к груди, девочка задумчиво смотрела на спящего барона.
- Настя, - тихо позвала Элен, улыбаясь с облегчением, - что ты здесь делаешь? Я ищу тебя по всему дому.
Тряхнув распущенными золотыми кудрями, херувимчик обернулся к графине с ничуть не смущенным видом и серьезно проговорил:
- Я хотела найти котенка, - присмотревшись, Элен увидела в ручках девочки притихшего Лучика. – Я с ним играла, а он вдруг – прыг! И убежал. Пришлось его искать. Он, хитренький, увидел, что здесь дверь открыта – и в нее! Еле-еле его поймала. Нельзя убегать, глупенький! – это она обращалась уже к жалобно пискнувшему Лучику.
- Молодец, что поймала. А сейчас – пойдем, я отведу тебя в спальню. Тебе вредно пока что вставать – так сказал доктор, - Лена подошла к ребенку и хотела взять ее за руку, чтобы не мешать барону, но Настя, кажется, уходить не собиралась: еще раз взглянув на уже посвежевшего, выбритого, да и вообще относительно неплохо выглядящего Владимира, она независимым и любопытным тоном спросила:
- А кто это?
- Это хозяин поместья, Владимир Иванович, - прошептала Элен, пытаясь все же увести девочку.
- А почему он спит? – невозмутимо продолжала расспрашивать Настя.
- Потому что… он очень устал. А мы сейчас можем его разбудить. Нехорошо получится, тебе не кажется? Идем…
Девочка, кажется, задумалась. В тот же миг Лучик, почувствовав близкую свободу, дернулся и ужом выскользнул из маленьких ручонок. Упав на постель, пушистый серый комочек начал быстро-быстро перебирать лапками, путаясь в складках одеяла. Уткнулся в какую-то преграду, недолго думая прыгнул и… приземлился прямо на грудь безмятежно спящему Владимиру. На простреленную грудь, если быть точнее. Не успевшая поймать котенка Настя растерянно ойкнула, Елена прижала к губам ладонь, а Володя с коротким вскриком выпал из мира грез, инстинктивно схватив правой рукой источник пульсирующей боли. Когда потемнение в глазах прошло, он смог разглядеть, что источником этим является отчаянно мяукающий Лучик. Открытие было, мягко говоря, неожиданным, и пальцы разжались, позволяя смертельно обиженному и не менее напуганному котенку метнуться обратно – на безопасные крошечные ручки, теплые и уютные.
Сказать, что Владимир был удивлен появлением в своей комнате совершенно незнакомой девочки, – значит, не сказать ничего. Переводя недоуменный взгляд с Насти, облик которой смутным воспоминанием кольнул сердце, на Елену, он пытался что-то произнести, но у него ничего не получилось. Никогда не думал, что настанет такая минута: барон Корф не знает, что сказать!
- Из… извините, барон! – сделала попытку Элен, в свою очередь понимая, что понятия не имеет, с чего начать объясняться. Красноречие почему-то изменило и ей. Ситуация становилась уже смешной, если не сказать – нелепой.
Помощь пришла оттуда, откуда ее и не ждали: поняв, что разбуженный столь бесцеремонным образом мужчина по крайней мере не сердится, а только хлопает глазами, Настя взяла инициативу в свои руки, выдав самую уместную на данный момент фразу:
- А я знаю, кто вы! – звонко и гордо. Выдержала эффектную паузу и торжественно заявила: - Вы – Владимир Иванович, хозяин этого поместья!
Восхитившись такой осведомленностью, Владимир уже не мог удержаться от улыбки:
- Что ж, я раскрыт… Скрываться теперь бессмысленно. В таком случае, может, и я буду удостоен чести узнать ваше имя, юная барышня?

«Барышня» зарделась (может, от смущения, а может – и от гордости), крепче прижала к себе провинившегося Лучика, но не ответила. Вместо нее это сделала уже вернувшая себе способность говорить графиня:
- Владимир, я не успела вам вчера сказать… Эту девочку зовут Настя, она дочь одной из ваших крепостных, Евдокии. Понимаете, бедная женщина пришла в поместье, потому что ей не к кому было обратиться – Настя серьезно заболела, и если бы она осталась в деревне, то ее состояние могло ухудшиться. Я… осмелилась перевезти девочку сюда, чтобы Илья Петрович осмотрел и ее тоже.
- Вы будто извиняетесь, Элен? Не стоит! Вы поступили совершенно правильно. Я рад, что в моем доме гостит сие прелестное создание – в последнее время в поместье слишком тихо, - Володя насмешливо разглядывал пару раз чихнувшего курносого ангелочка. Елена встрепенулась и вспомнила, что собиралась сделать до того, как Лучик нахально проскакал по барону:
- Настенька, ну теперь, когда котенок снова с тобой, ты ляжешь в постель? Смотри, ведь уже замерзла совсем, да босиком! Идем же… - ей наконец удалось ухватить девочку за руку.
Перед тем, как последовать за графиней, девчушка деловито обратилась к Владимиру, очевидно, справившись со своей робостью:
- Можно я еще зайду к вам в гости?
- Всегда буду счастлив вас видеть! – весело ответил Володя. Если бы он мог, то непременно склонился бы перед ней в галантном поклоне. Но пришлось удовольствоваться изящным кивком.
Довольная девочка расцвела в улыбке, а Элен добавила:
- Непременно зайдешь, как только совсем поправишься. Я сейчас попрошу Алевтину принести вам завтрак, только провожу эту непоседливую особу, - Владимиру.

Когда Елена вернулась, барон уже с наслаждением потягивал чай – расторопная Алевтина, желая угодить хозяину, выполнила распоряжение графини мгновенно. Черничное варенье и восхитительные теплые булочки, только что испеченные Варварой, пришлись как нельзя кстати. Пролежавший несколько дней без сознания Владимир принялся за яства так, словно это были амброзия и божественный нектар.
- Приятного аппетита, - пожелала графиня, закрывая дверь.
- Благодарю. Я всегда знал, что Варя изумительно готовит, но даже представить не мог, что настолько! – улыбнулся в ответ Корф, блаженно вздохнув.
- Это, наверное, потому, что она очень хотела сделать вам приятное. Варвара так обрадовалась, когда узнала, что вам лучше.
- Да, Варенька… Она всегда старалась приготовить что-нибудь особенное, когда я болел. Столько лет пролетело, а она остается верна себе.
- Она вам как нянюшка, да?
- Можно даже сказать, как мать. Строгая и добрая одновременно. Я не представляю нашего дома без Вари.
- А ваша мама? Она… - Лена присела в кресло.
- Она умерла, когда я был ребенком.
Девушка смутилась:
- О, простите, я не хотела…

- Не извиняйтесь – вы не знали. И потом, это ведь не ваша вина. Матушка долго и тяжело болела, - затуманившимся взором Володя следил за солнечными бликами, путающимися в складках нежно-голубого атласа ее платья, - доктора не могли ей помочь. Это было трудное время, и для меня, и для отца. Но все равно я помню маму такой, какой она была до болезни: веселой, милой, заботливой. И очень красивой… - взглянув в лицо Елене, Владимир вдруг снова подумал о том, что она на самом деле похожа на Веру Владимировну. Против обыкновения графиня собрала волосы, уложив их в высокую прическу, и от этого она несколько изменилась, еще более напоминая баронессу Корф. Только с милого лица смотрели не темно-синие, как у него самого, а кофейно-карие глаза.
- Эта болезнь и погубила ее?
Внезапная мысль о Сычихе заставила сердце забиться быстрее, но все же он спокойно ответил:
- Да. Болезнь. Это она убила маму, - ведь так и было… Так оно и было…
- Владимир, извините меня. Я не хотела вас расстраивать, - Элен заметила, каким грустным стало его лицо. - Мне не стоило вас расспрашивать.
- Ничего, все в порядке. Воспоминания – это все, что мне осталось. Я не хочу забывать.
- И я…
- Что вы имеете в виду? – удивился Владимир.
- Когда не стало моей матери, мне было семь лет. Смерть не щадит никого… - проговорила тихо она, чувствуя, как предательски дрожит голос.
- Выходит, мы с вами друзья по несчастью, - сделал неутешительный вывод Корф. – Я как никто понимаю вас, Елена…
- Ах, Владимир, каким грустным стал наш разговор! – внезапно через силу улыбнулась девушка. – Это непростительно! Оставим воспоминания на потом – сегодня такой чудесный день. Когда так светит солнце, нельзя предаваться унынию!
- Вы правы, Элен. Вы, конечно же, правы, - даже с облегчением поддержал ее идею сменить тему Володя. – На улице, наверное, так хорошо, что мне просто обидно сидеть здесь в четырех стенах.
Он замолчал, глядя в окно на линию горизонта, туда, где радостно-голубое небо сливалось со слепяще-белой землей. Потом чуть нахмурился и заговорил, не глядя на Елену, мучительно подбирая слова:
- Элен, я… я хотел спросить вас… Видите ли, я на мгновение приходил в себя, и мне показалось…
Сделав над собой усилие, Владимир взглянул на внимательно слушающую девушку. Ощущая, как сердце бьется где-то в горле, отдаваясь в висках, продолжил:
- Это было, скорее всего, просто видением или… или бредом, вызванным высокой температурой, но мне показалось, что здесь была… - запнулся, не в силах выговорить заветные буквы ее имени.
- Анна? – подсказала она, уже давно поняв, что хочет знать барон.
Он бессильно кивнул. Снова молчание и - быстро, с затаенной мольбой, прикрытой равнодушием:
- Неужели она все еще в поместье?
- Нет.

Короткое, жестокое слово. А на что он надеялся? Это просто бессмысленно… Она уже давно в Петербурге. Наверное, репетирует новую роль. Он знал. Он знал, что она уедет, покинет этот дом, и все равно ждал какого-то чуда. Эта нелепая надежда не дала ему задать простой вопрос вчера, как только очнулся. Внутри все изнывало от желания знать, было ли то, что он видел, реальностью, но он промолчал. Детский страх услышать в ответ это самое холодное «Нет». Страх, что жизнь, едва вернувшись в разбитое тело, снова может опротиветь, потому что последняя, стеклянная надежда разбилась. И он не спросил. А сейчас… «Это был сон…»
Казалось, ничего не изменилось. Вообще ничего. Не вздрогнул. Не вздохнул. Даже не отвел взгляда. И это обманчивое, лживое спокойствие напугало Элен больше всего. Глаза, в одно мгновение наполнившиеся болью и разочарованием. Усилие, с которым старается скрыть отчаяние. Видеть это было невыносимо, и она поспешила добавить:
- Сейчас Анны нет в имении, но… она была здесь.
Против воли – торопливое, ломкое:
- Когда?
- Почти все время, что вы были без сознания, - с легкой улыбкой. – Анна практическим не отходила от вас, боялась, что вам станет хуже.
- Неужели? – как невыносимо трудно дается ирония! Потому что хочется верить, хочется кричать, хочется задать миллион вопросов! От кого прятать свою слабость? И знает ответ – от себя. Проклятье!
- Конечно. Кажется, вы удивлены? Отчего же?
- Просто… - не знает, что сказать. Просто что? Просто она не могла этого сделать после того, что случилось? Довольно притворства. Узнать. Все. Сразу. – Так значит, Анна уехала совсем недавно?
- Вчера утром. Меня удивил ее спешный отъезд, потому что вам как раз стало лучше, жар прошел, и я думала, она останется по крайней мере до того, как вы очнетесь.
- Вот как… - мимолетная улыбка на губах. Теперь все встало на свои места. Это ведь так просто! – А я не удивлен. У Анны очень доброе сердце. Не смотря ни на что, она не могла уехать, пока не убедилась, что моей жизни не угрожает опасность. Когда угроза миновала, она смогла наконец отправиться в столицу, потому что князь Оболенский уже ждал ее. В этом все дело.
Другого объяснения и быть не могло. А он-то, глупец, подумал… Она, наверное, считала, что в память о дядюшке должна оставаться рядом с раненым. Милая… Спасибо тебе хотя бы за это. На большее он не имел права рассчитывать.
- Владимир, это не мое дело, но я думаю… Анна не только из милосердия оставалась в поместье. Она очень боялась за вас. Она…
- Елена, - мягко остановил ее Володя, - вы многого не знаете. И вы совсем не знаете Анну. Я понимаю причины, удерживавшие ее здесь, поверьте. Понимаю, почему она уехала. Это все очень просто, - «это все невыносимо сложно!» Не стоит возрождать надежду – нового ее крушения ему не перенести.
Елена смотрела на него и словно читала все то, что барон, казалось, спрятал от чужих глаз. «Что ж, не стоит сейчас настаивать, пытаться что-то доказать. Теперь время есть. Чуть позже…»
Она хотела сказать что-то, но в этот момент в дверь постучали. В комнату заглянуло улыбающееся лицо Алевтины:
- Владимир Иванович, там князь Репнин приехали, прикажете проводить?
- Ну что за вопросы, конечно! – радостно воскликнул Володя.
- Постой, Алевтина! – Лена забрала у Владимира поднос, передала его служанке. – Отнеси пока это на кухню, а я спущусь вниз и встречу Михаила Александровича.
Она обернулась к Корфу:
- Не буду мешать вам с князем. Думается, вам есть о чем поговорить.
Девушки ушли, а Владимир откинулся на подушки. В окно смотрит ясный день. Рядом есть друзья, которым небезразлична его судьба. Небо все еще не обрушилось на землю.
Надо жить дальше…
Просто.
Жить.
Дальше.


Глава 40
«Тепло дружеских сердец»

Казалось, он прикрыл глаза лишь на мгновение... Но когда открыл их, то увидел прислонившегося к дверному косяку Мишу, который молча его рассматривал. Впрочем, сияющее, как начищенный медный пятак, лицо князя было красноречивее всяких слов. На щеках играли ямочки от улыбки, изумрудные глаза довольно блестели, и даже аксельбанты на мундире, казалось, весело покачивались. Какое-то время Володя отвечал ему такой же молчаливой усмешкой, словно подзадоривая, но потом не выдержал первым:
- Так и будете столбом стоять, Репнин, или, может, поздороваетесь из вежливости?
- Черт возьми, Корф, ты неисправим! – смеясь, проговорил Михаил, отталкиваясь от дверного проема и проходя внутрь.
- А что, я должен был измениться? Кажется, не так уж много времени прошло!
- Да я просто не мог поверить, что ваше сиятельство соизволило очнуться, - «оправдывался» князь, - вот и решил удостовериться, что мне это не чудится.
- Нет, Миш, не чудится. Правда, я пока и сам с трудом в это верю... – он серьезно взглянул в глаза другу и тепло улыбнулся, протягивая руку: - Ну, здравствуй, Мишель?
Больше всего Михаилу хотелось сейчас сграбастать приятеля в охапку и крепко обнять. Однако, памятуя о только начавшей заживать ране, все, что он себе позволил – осторожно обхватить обеими руками показавшуюся ему хрупкой кисть:
- Здравствуй, Володя, - ответил тихо.
- Что ты со мной, как с куклой фарфоровой? – тут же деланно возмутился Корф, немного смущенно улыбаясь Мишиным предосторожностям. – Уж наверное, не рассыплюсь на части!
- Кто тебя знает? – хмыкнул Репнин, разрывая рукопожатие и пододвигая одно из кресел ближе к постели. – Я уж лучше поосторожничаю сейчас, чем как давеча думать постоянно: не отдал ли ты там Богу душу, пока меня нет?
Это было чистой правдой. За то время, пока он по приказу наследника вынужден был находиться в столице, князь весь издергался, стал нервным и раздражительным. Это замечали все, и в том числе – Александр. Он несколько раз спрашивал Михаила, что случилось, но тот решил, что лучше не рассказывать цесаревичу о дуэли Владимира и Долгорукого. Потому он изводил себя молча. Два дня растянулись чуть ли не до бесконечности, хоть Миша и твердил себе, что его присутствие в поместье все равно ничего не даст. Больше всего он боялся, что, вернувшись в уезд, услышит то, чего слышать совсем не желал. Потому, едва получив дозволение, князь тут же отправился обратно, в имение Долгоруких, где Наташа и поспешила снять камень с его души. Только услышав собственными ушами, что Корф пришел в себя, Миша понял значение фразы «вздохнуть с облегчением». Напряжение, наконец, схлынуло, и впервые за долгое время Репнин почувствовал себя по-настоящему спокойно. Сейчас он смотрел на разрумянившееся от радости лицо друга и ощущал, как постепенно отступает страх, который на долгое время стал его второй половиной. Хотелось... петь. Да-да, именно этого князю сейчас хотелось, пожалуй, больше всего. Однако он не стал пугать Володю своим странным поведением, а только весело засмеялся.

- Я погляжу, у вас хорошее настроение, князь?
- А ты считаешь, без причины?
- Нууу, даже не знаю... Я ведь не особа голубых кровей, так... просто отставной офицер. Подумаешь...
- Володя, - серьезно проговорил Михаил. – Не надо так. Ты напугал нас, ты это знаешь?
- Знаю, - невесело усмехнулся Корф. – Ты не первый, кто мне это говорит.
- И правильно! – поучительно поднял вверх указательный палец Репнин. – Пусть тебе это повторяют почаще. Может, тогда ты перестанешь, наконец, делать глупости?
- Ну, будет тебе кукситься, Миш. Я вот все думал, когда же ты начнешь меня отчитывать?
- Я не собираюсь тебя отчитывать, просто... Просто это в самом деле было глупо. Зачем ты это сделал, Володя? Ты ведь не хуже меня знаешь, что дуэли можно и нужно было избежать.
- Нужно ли?.. – тихонько спросил Корф и тут же замотал головой, предупреждая дальнейшие слова Миши: - Все, все, молчу! К чему теперь рассуждать? Прошлого не воротишь. Давай не будем об этом говорить, а не то разругаемся, как в прошлый раз.
- И не надейся! Ругаться с тобой сегодня я решительно не намерен!
- Да? – вскинул брови Владимир. – А завтра?
- И завтра тоже, - «огорчил» его Михаил.
- В таком случае... Оставим эту тему. Вижу, ты при полном параде? – Володя кивнул на Мишин мундир.
- Да, - князь любовно стряхнул с кителя несуществующие пылинки, - Александр Николаевич решил уменьшить мой отпуск с двух недель до одной. Я, собственно, за этим и ездил в Петербург – получал первые распоряжения. Цесаревичу не терпится приступить к «великим делам», а для этого он приказал мне разобраться окончательно с тем, что творится в этом уезде.
- То есть, разобраться с нашим любимым господином Забалуевым? – уточнил Корф.
- Ты просто сама проницательность. Да, Андрею Платонычу недолго осталось наслаждаться свободой.
- Что, и доказательства его махинаций есть?
Миша усмехнулся:
- Да их уже столько, что судья просто не сможет закрыть на это глаза!
- Надо же... У меня такое неприятное чувство, что я безнадежно отстал от жизни, - по-детски пожаловался Володя. – Хотя прошло-то – всего ничего...
Мишель нахмурился и, закусив губу, задумчиво посмотрел в сторону, точно подсчитывая что-то про себя. Внимательно и сосредоточенно взглянул на друга. Помолчал и все же ответил на безмолвный полувопрос, мелькнувший в синих глазах:
- А вот у меня возникло ощущение дежа вю. Шесть дней... Ты помнишь?
Подсознательно Владимир знал, что разговор об этом зайдет, но все же воспоминания оказались слишком болезненны. Два слова – и на него налетел тот же ураган опустошенности, что едва не сломил его несколько лет назад. Время шло, а боль не спешила исчезать – просто притуплялась, покрываясь мягким мхом...
- Помню. Рад был бы забыть, но... ты же знаешь, - ответил через силу. Говорить об этом даже с Мишей было тяжело.

- Да, я знаю. Тебе не кажется это странным? Ну, что все так случилось...
- Возможно. А впрочем, это простое совпадение, не более того, - поморщился Владимир. – Обычное, ничего не значащее совпадение.
- Правда? Ты сам-то в это веришь? – скептически осведомился Репнин, скрестив на груди руки.
- Миш... Давай сделаем вид, что верю.
Произнесено это было с такой мольбой, что князь не стал ничего говорить – только вздохнул. А Володя добавил:
- Потом, я не знаю, что общего может быть у этих двух историй, что может значить эта схожесть... Насмешка судьбы? Похоже на то. В любом случае, у меня сейчас нет ни сил, ни желания пытаться разобраться в том, что совсем не важно. Я хочу просто... жить, - последнее слово он выговорил почти с отчаянием, словно кто-то хотел помешать ему.
- Володя, тебе не надо оправдываться передо мной. Прости, что я вообще спросил – тебе неприятны эти воспоминания. Равно как и мне. Я просто несколько удивился, вот и все. Не хотел тебя расстраивать, - с сожалением произнес князь.
- Ну что ты, Миша. Это ты меня извини, - улыбнулся уголком губ Володя. – Ты единственный, кто вообще знает о том, что было. Если кто и может меня понять – так только ты.
- Ты никогда не заговаривал об этом с тех пор, как все закончилось. Так и носишь это в себе... Если когда-нибудь ты все же решишь поделиться – я всегда рядом.
- Я знаю. Возможно, когда-нибудь... Не сейчас, - прошептал Владимир, глядя прямо в погрустневшие зеленые глаза.
В комнате повисло тягостное молчание. Миша прекрасно видел, что Владимир все больше проваливается в воспоминания, как в зыбучий песок: лицо стало отрешенно-замкнутым, между провей пролегла морщинка, а рука с заветный перстнем бессильно сжималась в кулак. «Ну вот, начали за здравие...» – хмуро подумал князь. Была только одна возможность отвлечь Корфа от тяжелых дум...
- Признаться, я думал, что Анна тоже в поместье, - упоминание ее имени произвело нужный эффект: Владимир вздрогнул и точно очнулся. – Но Елена Сергеевна сказала, что она...
- Уехала в столицу, - как можно равнодушнее закончил барон, машинально поглаживая кровавый рубин в массивной золотой оправе, красующийся на пальце.
- Меня это удивило, мягко говоря.
- А я был бы более удивлен, если б увидел ее подле себя, когда очнулся, - он говорил намеренно спокойно, проклиная про себя вдруг всколыхнувшееся сердце.
- Ты так говоришь только потому, что не видел ничего из того, что видел я.
- Что ты имеешь в виду?
- Да Анна чуть с ума не сошла, когда Долгорукий ранил тебя! Она ведь была там, на поле, вместе со мной.
- Что? – удивился Володя. Он так и не знал, кто привез его в поместье после дуэли.
В двух словах Михаил рассказал, что произошло в тот день. Упомянул о случайно найденном завещании, сказал, что опоздали всего лишь на несколько минут. Коротко описал вспышку злости Анны к Долгорукому, возвращение в имение и тот жуткий вечер, когда он всерьез начал опасаться за рассудок девушки. Каждое его слово отдавалось во всем теле Владимира толчком ноющей боли. Все, что он чувствовал, глядя в дуло пистолета, все его мысли, все чувства, образы – все, наконец, всплыло в сознании, выстроилось в стройный ряд, сжало в железных объятиях... Было больно и одновременно грустно, как будто все это произошло уже не с ним, а в другой, чьей-то чужой жизни. И в той жизни была Анна... Он с трудом сдерживался, чтобы не задать Мише свои бесчисленные вопросы, ответы на которые уже ничего не могли изменить.

- Теперь ты понимаешь? – горячо спрашивал Репнин, подавшись вперед. – Понимаешь? Она любит тебя до самозабвения! Если бы ты умер, она бы пошла вслед за тобой! А ты...
- Она уехала, - с убийственным хладнокровием повторил Владимир, словно вонзая в самого себя нож.
- Господи, да что же это такое? – чуть не взвыл князь, закатив глаза. – Нет, я просто не могу с тобой! Я ему одно, а он мне – другое. Ты что, мне не веришь?
- Миша, дай мне сказать. Она уехала... и я не виню ее за это. Она поступила правильно.
От изумления Репнин даже не нашелся, что ответить – только растерянно похлопал глазами.
- Ты говоришь, что Анна любит меня – я верю. Верю потому, что она сама говорила мне это, а на ложь она не способна. Анна прекрасная актриса, но не в жизни. Да, она любит. Возможно, любит очень сильно. У нее горячее, страстное сердце. Но есть одна вещь, которую знаем мы оба. То, что разделило нас. Я недостоин этой любви... Понимаешь? Я ее не-до-сто-ин, - тихий, обволакивающий голос. Горький. Смятенный. Раздавленный.
- Нет. Не понимаю, - помотал головой Михаил. – Что ты такое говоришь? Это просто... нелепо. Вы многое пережили вместе, и Анна простила тебе все твои ошибки. Все! Уверен, и ту сцену с Петром Михалычем она тоже уже простила, потому что теперь она знает, кто таков на самом деле князь Долгорукий. Между вами больше нет препятствий, почему ты этого не замечаешь?
- Есть, - тихо, но твердо произнес Владимир. – Есть то, что Я не простил себе.
- И то, чего не знает Анна? Володя... – он настойчиво заглядывал ему в глаза, обеспокоенный. – Володя, что ты еще натворил? Ты можешь сказать?
Корф отрицательно покачал головой. Вздохнул и, сморщившись от боли в ране, произнес:
- Много воды утекло, Миша. Есть много вещей, которые лежат между мной и Анной непреодолимой пропастью. Я старался этого не видеть... Внушал себе, что все будет хорошо... Но я столько раз делал ей больно. Такое не забывается в один день. Простить можно, забыть – не всегда. Я не собираюсь лгать – я люблю ее. Люблю больше жизни, так, как не любил никогда. Но Анна сделала свой выбор, и я должен уважать его. Если она решила для себя, что должна уехать – значит, так тому и быть.
- И ты смиришься с этим? – не поверил своим ушам Михаил. – Не попытаешься что-то исправить?.. Тот Владимир Корф, которого я знал всегда, не стал бы бездействовать...
- А что я должен делать по-твоему? Ехать немедленно в Петербург? Силой заставить Анну вернуться? Миша, я даже с постели еще встать не могу!
- Да, - несколько смутился Репнин, - но... Но ты ведь можешь позже попробовать поговорить с ней?
- Не знаю, - выдохнул Владимир. В голове была пустота, холодная и гулкая. – Не знаю... Не знаю!
Помолчал. Добавил снова тихо:
- Имею ли я право снова вмешиваться в ее жизнь? Мучить ее? Быть может, она наконец будет счастлива сейчас, найдет свой путь... Я не хочу снова стать причиной ее страданий.
- Ты не узнаешь этого, не встретившись с ней. Что если Анна ждет твоего приезда? Что если ей нужно это? Вас столько связывает, я бы не простил себе, если б не использовал последний шанс. Что бы ты ни сделал, ты ведь раскаиваешься в этом? Не знаю даже, что могло случиться... хотя... – Он вдруг замолчал, пораженный догадкой. - Это... Елена? Только не говори мне, что...

Михаил не успел продолжить – оборвал себя на полуслове, заметив, как лицо Владимира стремительно залила нездоровая бледность. Кажется, против воли барон зажмурился, прижав руку к перебинтованной груди и стиснув зубы.
- Володя... Володя, что с тобой? Тебе плохо?! Я... я сейчас! Я позову кого-нибудь...
Он было поднялся, но Владимир ловко ухватил его за рукав, останавливая:
- Не надо ничего!.. Чччерт... – рухнул обратно на подушки, тяжело дыша. – Все в порядке, Миша.
- Может, нужно какое-то лекарство? – обеспокоено спросил Репнин.
- Все в порядке, - упрямо и несколько раздраженно повторил Владимир, откидывая с глаз прядь волос.
- Я идиот, - тихо выругался Михаил. – Ты только что с того света вернулся, а я...
- Миша, успокойся. Ничего страшного... Знаешь, ты, пожалуй, прав – мне нужно увидеться с Анной. Это будет правильно. Сомневаюсь, что этот разговор что-то изменит, но я хотя бы буду знать, что с ней все хорошо. Не хочу, чтобы оставались какие-то недомолвки – нужно расставить все по местам. Даже если больше мы с ней никогда не увидимся. Как только мне станет лучше, я отправлюсь в Петербург.
- Да, так действительно будет правильно, - кивнул Михаил, внимательно глядя на друга. Он еще что-то хотел сказать, но решил не давить и добавил только: - И справедливо.
Владимир посмотрел на него как-то странно и спросил глухо:
- Справедливо? Считаешь? Я вот уже и не знаю точно, какой смысл следует вкладывать в это слово. Ты думаешь, было справедливо, что ТОГДА Амалия...
- Что? – мгновенно напрягся Михаил. Эта недосказанность вот уже сколько лет мучила его, и сейчас, когда Владимир готов был проговориться, князь превратился в один большой обнаженный нерв.
Однако Владимир только судорожно сглотнул и выдавил:
- Ничего.
Мишель разочарованно откинулся на спинку кресла, барон молча крутил на пальце перстень. Стукнув, часы пропели двенадцать раз. Очень вовремя в дверь снова заглянуло розовощекое лицо Алевтины:
- Барин, прикажете подать чего-нибудь?
- Эээ... Да, думаю, князь не откажется от чашки кофе? – обратился он к Репнину.
- Не откажусь, - подтвердил Миша, с легкой грустью глядя на друга.
- Я мигом, - дверь бесшумно закрылась.
Кашлянув, барон с непринужденной улыбкой спросил:
- Ну, что там нового в столице? Зимний стоит на месте?
По всему его тону Михаил понял, что более не стоит пытаться вытянуть из Корфа его затаенные мысли. И он решил, что так даже лучше. Поерзав в кресле и найдя удобное положение, князь начал самозабвенно рассказывать последние новости не только столицы, но и уезда. Разговор потек в привычном размеренном русле, разбавляемый шутками и дружным смехом. То, чего обоим друзьям так не хватало. Впервые за долгое время все было хорошо, и омрачать прекрасное настроение не хотелось ни Владимиру, ни Михаилу. Радуясь встрече, они решили больше не говорить на грустные темы.
Стрелки часов неспешно совершали свое путешествие по кругу. Привычно заглядывая в окно, неяркое солнце улыбалось умиротворяющей картине. Тепло и уютно. Радостно.
И действительно, не смотря ни на что –
все... было... хорошо...


Глава 41
«Время покоя»

Постепенно жизнь в имении барона Корфа налаживалась. Все было так, как всегда, еще при жизни Ивана Ивановича. Владимир даже начал понемногу заниматься хозяйственными делами. Как и прежде, Елена помогала ему, одновременно следя за тем, чтобы недостаточно окрепший юноша не слишком утомлялся, и непреклонно забирая расчетные книги при первых же проявлениях усталости. Свое обещание, данное Анне, Элен выполняла добросовестно и тщательно.
За полторы недели, прошедшие в ленивой нерасторопности, не произошло ничего значительного, что могло показаться даже несколько странным. Часто Владимира приезжали навестить Лиза и Миша, который находился в уезде, следуя приказанию наследника. В доме царил покой, по крайней мере, внешний. Однако не все было так гладко...
Илья Петрович, почти каждый день бывавший в поместье для осмотра барона, с удивлением отмечал, что состояние молодого и, в общем, здорового человека улучшалось значительно медленнее, чем он ожидал. Словно Владимир сам подсознательно противился этому. Обрабатывая заживающую рану, доктор только покачивал головой, понимая, впрочем, что выздоровление барона, пусть медленное, уже похоже на чудо, в которое почти никто не верил, включая самого Илью Петровича.
Предположения доктора Штерна, пожалуй, были верны. Где-то в глубине души Владимир побаивался того момента, когда будет чувствовать себя совсем здоровым, потому что это будет означать начало нового листа в его книге жизни. Но ослабленный, растерянный, он чувствовал, что пока не готов к этому. Кажется, тело реагировало на тщательно скрываемые желания разума, и исцеление затягивалось.
Хоть барон и не говорил – ни Мише, ни Елизавете, ни Елене, ни сердобольной Варваре, ни даже доктору Штерну, - чувствовал он себя далеко не лучшим образом. Рана, едва не оказавшаяся смертельной, не давала забыть о себе ни на секунду. Тянущая боль, нестерпимое жжение в груди, усталость, подкрадывающаяся внезапно и накрывающая тяжелым свинцовым одеялом – то, что Володя скрывал, не желая лишний раз тревожить друзей, и без того успевших напереживаться за него.
Однако во сто крат страшнее, чем физическая боль, было просыпаться вдруг среди ночи, с бешено колотящимся сердцем, со стуком в висках, с почти осязаемым смятением и невыносимой пустотой внутри... в душе... Безуспешно пытаясь выровнять дыхание, глядя невидящим взором в потолок, он напряженно прислушивался. Он слушал себя, слушал то, что творится в его сердце и... не мог разобраться в бессмысленной многоголосице, которая разрывала его на части, мучая, но не давая ни единого ответа на бесконечные вопросы.
Что ждет его впереди, в будущем, затянутом мутным белесым туманом? Где найти сил на борьбу? Как не допустить победы над собой дурманящего отчаяния, которое толкает человека к смерти? Как суметь забыть?...
Однажды он спросил у цесаревича, как можно забыть женщину, которая была смыслом жизни. И получил в ответ почти беспечное: «Жизнь не стоит на месте. Я нашел в ней новый смысл.» А он? Найдет ли ОН новый смысл? Возможно ли это после всего, что было пережито? Возможно ли выбросить из головы воспоминания о столь коротких мгновениях счастья, чудесных, но уже кажущихся почти иллюзорными. Они мечтали о том, как будут вставать рано утром, на рассвете, подолгу гулять, любоваться серебряной гладью озера... Мечты, которым суждено остаться мечтами, заставляли губы дрожать в беспомощной улыбке.
Постепенно все, что было связано с Анной, начинало казаться Владимиру всего лишь прекрасным сном. Он отчаянно вызывал в памяти ее улыбку, ее жесты, слова, редкие минуты, когда они не ссорились друг с другом. Боялся забыть, потерять единственное, что у него осталось. Он знал, что еще увидит ее, еще услышит ее голос, но был почти уверен, что уже ничего нельзя будет изменить. Расспросит, как она устроилась, предложит свою помощь и поддержку... получит отказ, разумеется... И очередное – «прощайте». На этот раз последнее. То, что могла дать ему эта встреча? Беспощадная логика из последних сил боролась с детски-наивной верой, бледной, как предрассветная луна. Он еще не знал, что побеждает, но эта безмолвная битва вытягивала из него последние силы. И не понимал толком, хочет ли он приблизить неотвратимую встречу с его жестоким видением или, напротив, оттянуть ее.

Но не только эти мысли посещали его в моменты мучительной бессонницы. Если бы! Смутные образы проносились у него перед глазами, неуловимо знакомые, как будто дразнящие. Все чаще вспоминалась та история, о которой не мог рассказать Мише вот уже несколько лет. Почему именно сейчас, когда прошло столько времени, снова было больно, как тогда? Может, потому, что едва не настигшая его голодная старуха заставила пересмотреть свое отношение к жизни? Внутри все рушилось, крошилось, ломалось, перемалываясь в невидимых жерновах и снова сплавляясь во что-то еще незнакомое. Предельно ясным и четким было только желание жить. Да, он хотел жить! Хотел... но не знал еще – как. Душа напоминала вполовину пустой сосуд, который можно заполнять по новой. Чем? Если б знать наверняка... В голову приходили неожиданные, подчас странные мысли, которые раньше показались бы дикими, а сейчас воспринимались иначе... В одну из ночей, когда от боли хотелось взвыть, Володя вдруг впервые попытался на самом деле представить, ЧТО приходилось испытывать его матери в последние дни болезни. И неожиданно признался себе, что перенести такие пытки хрупкой женщине было просто не под силу. Смерть, в самом деле, могла стать единственным выходом. А спасителем – родной, любящий человек. Для баронессы Корф им стала ее родная сестра... Комкая пальцами одеяло, давя малодушный стон, Владимир отчетливо понял, что ненависти к тетке, сжигавшей его долгие годы, больше нет. Есть понимание ее поступка, и даже больше – сострадание душе, взявшей на себя убийство во имя избавления родного существа от мук. Он простил...
На следующий же день Варвара привела к нему Сычиху. Увидев любимого племянника в таком состоянии, несчастная женщина едва не расплакалась. Между ними состоялся разговор, который наконец, спустя тринадцать лет, примирил двух людей, у которых больше не было родных на всем белом свете. Поняв, что Владимир страдает, Сычиха передала Варе специальный отвар, который мог снять хотя бы часть боли. Переехать в имение она отказалась, однако пообещала приходить чаще. Это событие сняло с души Владимира один из тяжелых камней, дало желанное облегчение.
Кроме того, за это время произошло еще кое-что, что могло удивить, если не сказать больше, всех, когда-либо знавших Владимира: гордый, циничный, умеющий быть высокомерным барон Корф, известный всей столице кутила и дуэлянт, неожиданно сблизился... с маленькой гостьей поместья. Настенька быстро поправлялась, и уже никакими силами ее невозможно было удержать в постели. Памятуя о полученном дозволении, однажды она пришла к Володе «в гости», как раз в один из моментов, когда барону хотелось на стену лезть из-за неумолкающей раны. Сначала он вовсе не обрадовался ее визиту, однако уже через несколько минут изменил свое мнение. Бойкая девочка, живая и непосредственная, временами старающаяся казаться серьезной не по возрасту, просто восхитила Владимира. Болтая с ней о каких-то пустяках, он понял внезапно, что совсем не чувствует боли. Общаясь с этим милым ребенком, барон отдыхал душой, забывая обо всем на свете, словно возвращаясь в детство, когда он и сам был таким же вот: веселым, любознательным, светлым и доверчивым. В пять лет жизнь кажется такой прекрасной! Настя стала для него, уже взрослого мужчины, лучиком света из далекого прошлого, и они очень быстро подружились. Девочка часто приходила к Владимиру с просьбой рассказать ей какую-нибудь интересную историю или с наивным вопросом, которых у нее было бесчисленное множество. Елена про себя была рада этой странной дружбе, часто сидела вместе с ними, слушая забавный диалог, вовремя уводя не в меру бойкую девочку, когда барон утомлялся.

Как-то раз, когда доктор Штерн уже позволил Владимиру вставать с постели и юноша удобно устроился в кресле, глядя в окно на постепенно засыпающую землю, в комнату вприпрыжку вбежала Настенька. Сначала она оторопела, не увидев своего друга в постели, как обычно, но потом заметила его, весело улыбающегося. Издала радостный вскрик, подлетела к креслу и, ничтоже сумняшеся, маленьким котенком забралась к нему на колени. Вошедшая следом Лена только улыбнулась, глядя на совершенно растерянное и смущенное лицо «кутилы и дуэлянта», едва заметно одобрительно кивнула.
- Почитай мне сказку, - жалостливо попросила девочка Владимира, обнимая его за шею маленькими ручонками и доверчиво заглядывая в глаза.
Володя уже справился с удивлением, широко улыбнулся, погладил светлые шелковые волосы своей подружки и ответил мягко:
- Ну, сказку так сказку! Только книги-то у меня нет...
- Есть! – Элен показала роскошный том, который держала в руках. – Нашла это чудо в библиотеке. Обложка вся в пыли была. Давненько эту книгу в руки не брали...
- Не брали потому, что читать некому было. А сейчас вот это исправить можно, - почти счастливо проговорил Володя, сам похожий на большого ребенка. Он узнал эту книгу – когда-то давно матушка читала ему на ночь волшебные сказки, после которых маленькому баронету снились чудесные красочные сны.
- А прочитаем мы... – он уже листал чуть желтоватые листы, покрытые затейливыми буквами. – Ну, например, «Жар-птица». Хочешь?
Девочка довольно кивнула, а Элен тихонько утроилась в другом кресле, приготовившись слушать.
- В некотором царстве, за тридевять земель – в тридесятом государстве жил-был сильный, могучий царь. У того царя был стрелец-молодец, а у стрельца-молодца конь богатырский... – бархатный голос звучал спокойно, баюкая и завораживая. Казалось, что Владимир всю жизнь читал сказки детям – так мягко и нежно, с такой заботой и любовью. Глядя на его умиротворенное лицо, Елена не могла поверить, что это тот самый человек, которого она видела прежде... К концу сказки, когда герои прошли все испытания, Настя сладко посапывала, уютно устроившись на груди Володи, и выглядела совершенно счастливой...
С тех пор девочка постоянно просила Владимира почитать ей. Иногда он брал сказки, а иногда зачитывал ей отрывки из своего любимого Байрона... Девочка не всегда все понимала, но с восхищением неотрывно смотрела на чуть бледное и такое красивое лицо своего неожиданного друга, зачарованная его голосом. Хоть она и соскучилась по своей матушке, которая ухаживала за слабой после родов подругой и приходила в поместье к выздоравливающей дочери лишь изредка, но уже жалела, что скоро вернется в их крошечную избушку, где ей никто не будет читать на ночь такие красивые сказки.
А Володя... Володя все больше привязывался к милому доброму ребенку, сам того не желая. Сказал Варваре готовить специально для нее разные вкусности, подарил несколько красивых фарфоровых кукол и изумительных платьев, некогда принадлежавших Анне. В то же время, он боялся зазря раздразнить ее красивой жизнью, потому что знал – Настя скоро уедет домой, к своей матери. И потому он не стремился делать ей дорогих подарков, а просто чаще сидел с ней, разговаривая обо всем на свете. Эта девочка как-то незаметно стала дорога ему... и он запрещал себе думать, что это произошло еще и из-за ее возраста. Просто очередное совпадение, не более...

Незаметно утекли в прошлое три недели. Пожалуй, самые спокойные, но и самые сложные в жизни Владимира. Здоровье, наконец, пошло на поправку быстрее. Он выходил из своей комнаты, прохаживался до кабинета и библиотеки, пару раз совершал небольшие прогулки (на которые доктора Штерна и Элен он уговаривал чуть не полчаса)... Сидеть на одном месте было просто невыносимо. В бездействии приходилось все время думать об одном и том же, сводящем с ума, и от этих мыслей уже болела голова...
- Владимир? – в сумраке гостиной, едва-едва освещенной свечами, Елена разглядела прямой силуэт барона, откинувшегося на спинку полосатого диванчика и блаженно прикрывшего глаза.
- Решил сменить обстановку, - с улыбкой проговорил он, потягиваясь.
- Понимаю... Вам нелегко, но все же лучше излишняя предосторожность...
- Да-да! Вы прямо как Михаил, который, кажется, считает, что мне вообще двигаться нельзя, - небрежно махнул рукой Володя, зевнув.
- Михаил Александрович просто беспокоится о вас, - заметила графиня, с легкой укоризной глядя на юношу.
- Я знаю, Елена. Конечно же, я знаю. Просто... так надоело в четырех стенах сидеть! – он тяжело вздохнул.
- Наберитесь терпения, такие ранения за один день не вылечиваются, - девушка присела рядом с Корфом. – Я могу что-нибудь для вас сделать?
- Нет, спасибо, ничего не надо. Хотя... – он мечтательно прищурился, - я был бы вам признателен, если б вы попросили принести мою трубку. Не откажете?
- Откажу, - она спокойно улыбнулась, скрестив руки на груди.
- Что? – черные брови взлетели вверх, глаза против воли округлились.
- Не смотрите на меня так! Вам ни в коем случае нельзя сейчас курить. Табак – это ведь так вредно!
Владимир открыл было рот, чтобы возмутиться, но потом решил не спорить, потому что уже знал – ничего он этим не добьется. Только добродушно рассмеялся:
- Элееен... Элен, вы хуже тюремного стражника, ей-богу!
- А вы тогда хуже ребенка! Совершенно не заботитесь о себе! – она демонстративно отвернулась, вздернув голову. Выдержала паузу и добавила: - Кроме того, это не моя прихоть, а указание доктора Штерна. Вот так.
- Ну, тогда я бессилен. Когда вы объединяетесь с Ильей Петровичем, победить вас просто невозможно.
- И прекрасно! И замечательно! Потому что мне кажется, что, дай вам волю, и ничего хорошего из этого не получится.
- Так уж и ничего? Высооокого же вы мнения обо мне, Елен Сергевна! – усмехнулся Владимир, поправляя слабо повязанный шейный платок.
- Будет вам, Владимир Иваныч, я на такой «шантаж» не поддамся, и не надейтесь. Трубки вы не получите, - она с удовлетворенной улыбкой кивнула своей маленькой победе.
- Что ж... В таком случае, могу я попросить вас... о небольшой прогулке? Вот прямо сейчас?
- Владимир... – она собралась возражать, но Корф не дал ей такой возможности.
- Сегодня такая погода чудная, что грех не подышать свежим воздухом! И чувствую я себя просто замечательно – правда-правда! И до «сказки на ночь» еще время есть... Ну же, Элен... Вы мне напоминаете старую нянюшку, которая дрожит над ребенком как наседка!
- Ах вот как?! – девушка с вызовом уперла руки в боки, глядя в смеющиеся сапфировые глаза собеседника. – Да вы... Вы просто... Извольте, сударь! С превеликим удовольствием составлю вам компанию!
Уже не скрывая лукавой улыбки, удовлетворенный результатом своих стараний Владимир наблюдал, как она, откинув в порыве «благородного негодования» прядь волос с лица, собирает юбки пышного платья.
- Я сейчас вернусь, возьму только одежду и скажу, чтоб принесли ваше пальто. Надеюсь, вы соблаговолите подождать меня здесь пару минут? – пряча в уголках рта улыбку, она резко поднялась и быстро направилась к лестнице.
Однако, сделав несколько шагов, Элен внезапно остановилась, одной рукой потирая лоб, а другой шаря вокруг, словно в поисках опоры. Поняв, что что-то не так, Владимир поднялся ей навстречу:
- Елена, что случилось?
С ужасом увидел, как она все так же молча начала медленно оседать на пол. Володя едва успел подбежать и подхватить почти невесомое тело, чтобы девушка не ударилась случайно о стоящий рядом столик. Крикнув слуг, он встревожено вглядывался в ее побледневшее лицо:
- Элен, что с вами? Лена!...
Однако он напрасно ждал ответа – девушка была без сознания.


Глава 42

Через несколько минут графиню уже осторожно перенесли в ее комнату. Владимир хотел тут же послать за доктором Штерном, однако Варвара сказала обождать – возможно, ничего серьезного. К тому же, было поздно, а до дома Ильи Петровича путь неблизкий, да и замело с прошлого вечера дорогу сильно...
Присев на диван, стоящий в коридоре, Володя прикрыл глаза, покачал головой: не одно, так другое... Этот обморок на самом деле напугал его – Елена всегда была такой веселой, живой, энергичной. Не было ни единого намека на недуг. А сейчас... Вдруг это что-то опасное? А ее семья ничего не знает...
Внезапно в памяти всплыл злополучный вечер ссоры с Анной и то, что было после... Затопившее пряной волной сумасшествие, лишившее на мгновение воли и разума. Медовая кожа в дрожащем пламени свечей. Если бы тогда они не остановились, о чем бы он подумал сейчас? Тряхнул головой, отгоняя наваждение, чертыхнулся про себя за неуместные мысли.
Из комнаты вышла Варвара. С добродушной улыбкой обратилась к хозяину:
- Ну, так и думала. Утомилась барышня, да потом встала с места больно резко – вот голова-то и закружилась. Оно и немудрено – ест как птичка, а она вон и так вся почти прозрачная. Елене Сергеевне поберечься надобно, а то так и до беды недалеко, - за то время, что Элен находилась в поместье, вся челядь привыкла к ней, в том числе и Варя. Сначала относилась к девушке, появившейся так внезапно, с настороженностью и предубеждением, но потом увидела, с какой заботой юная графиня ухаживает за больными Владимиром и Настенькой, как деликатно, но непреклонно ведет хозяйство, оставшееся без хозяина, и сменила гнев на милость. – Скоро в себя придет, не сомневайтесь.
- Просто усталость... – с облегчением выдохнул Володя, кивнув.
- Ну да. А... вы, Владимир Иваныч, - она подозрительно покосилась на него, - об чем же подумали-то?
- Я? Ни о чем... – юноша отчего-то оробел под пристальным взглядом старой кухарки, смутившись, как мальчишка. Ей-то откуда знать? – Ни о чем я не подумал, Варя. Так просто.
- Угу... – неопределенно пробурчала Варвара, машинально поправляя передник. – Вы б, барин, тоже отдохнули.
Он отрицательно покачал головой:
- Нет, я здесь побуду, подожду, когда Элен очнется.
- Кликнете тогда меня, я ей отвару принесу лечебного.
- Хорошо, Варя. Спасибо тебе. Ступай.
Владимир вошел в комнату, приблизился к кровати. В изголовье плакали восковыми слезами свечи в шандале. Чуть заметный нежный запах духов. Полосы бледного лунного света по полу. Все предметы прячутся, жмутся к темноте, как сиротки. И она ласкает их, обнимает, целует... Кажется, что нет уже окружающего – все тает, расползаясь темными пятнами, исчезая. И время словно не существует – ни прошлого нет, ни будущего. Разве что настоящее, да и оно – неясное, странное. Плывет...
Он смотрел на непривычно белое лицо, выглядывающее из мрака, и вспомнились недавние мысли: а что было бы... Действительно, что было бы?
Сейчас...
Тогда...
Судорожно, прерывисто вздохнул, запрокинув голову. Что было бы, повернись все иначе? Ему не дано было знать это. Единственный дар, брошенный ему щедрой рукой Судьбы – боль. Она знала, когда подняться с глубин души. Сейчас, когда некуда было спрятаться, некуда бежать, в мрачной тишине, сливающейся с темнотой, она решила поиграть с ним. Погладила по щеке, коснулась губ, обжигая ледяным дыханием. Ему надоело сопротивляться: снял с пальца перстень, поднес ближе к свету. Лизнув сочно-красный камень, огонь свечей вспыхнул, разбрасывая вокруг кровавые блики. Напоминание ему. Навсегда.
Поворачивая кольцо, завороженно следил за игрой пламени. Постепенно перед глазами вставали знакомые до боли образы. Довольные, что больше ничто их не сдерживает, воспоминания вихрем налетели на замершего молодого человека, укутали его горьким облаком. Это было так давно.
Это было так недавно...

Часть 1.

В большой и шумной, наполненной звонкими раскатистыми голосами молодых людей казарме раздались быстрые шаги. Человек стремительно подбежал к одной из убогих коек, коих здесь было наставлено штук двадцать, и склонился над своим приятелем, возлежащим на этом самом царском ложе.
- Эй, спящая красавица, просыпайся! А не то я тебя сейчас поцелую! – в голосе, задорном и сочном, как молодая листва, звучал с трудом подавляемый смех.
- Только попробуй – потом будешь щеголять без передних зубов, - не замедлил откликнуться юноша, с явной неохотой разлепляя заспанные сапфировые глаза и заглядывая в склонившиеся над ним сверкающие изумруды. «Камушки» сцепились в безмолвном поединке, пробуравливая соперника насквозь. Очень скоро это занятие обоим «дуэлянтам» прискучило, и разбуженный юноша, стройный гибкий брюнет, нехотя сел на кровати, по-прежнему глядя на того, кто осмелился нарушить его покой, не опасаясь страшного гнева – обладателя взлохмаченной копны русых волос, зеленых, таких же задорных, как и голос, глаз, широкой открытой улыбки, в не по уставу расстегнутом мундире. Было совершенно очевидно, что пришедшему доставляет удовольствие наблюдать за недовольным выражением лица своего приятеля.
- Ну, давай, Мишель, попробуй объяснить, какого черта ты вырвал меня из прекрасных сновидений… И тогда я, возможно, не стану тебя убивать прямо сейчас, - пробурчал владелец очей цвета васильков. Он изо всех сил старался, чтобы голос звучал сурово, но то и дело в нем проскальзывали смешливые нотки.
- Готов поспорить, что прекрасные сновидения были о твоей не менее прекрасной незнакомке, которую ты, Володя, упорно от меня прячешь. А я ведь могу обидеться и не сказать тебе о послании… - веселился Миша.
- О каком еще послании? – мгновенно встрепенулся Корф. Отчего-то по спине пополз неприятный холодок, а дурные предчувствия, терзавшие его последнее время, оживились и подняли головы, насторожившись. Не сдержавшись, он передернул плечами, отгоняя смутное волнение.
- Пока ты тут прохлаждаешься, там на улице какой-то мальчишка на ломаном русском спрашивает у всех поручика Корфа, то есть тебя, мой любезный друг. Сдается мне, у него есть весточка от твоей таинственной зазнобы, - поведал Репнин, внимательно следя за реакцией Владимира. На самом деле ему действительно было несколько обидно от того, что друг не хочет даже имя девушки назвать, не то что – показать ее.
- Как-то это странно… - под нос себе пробурчал Володя, поднимаясь. Несмотря на то, что и раньше она иногда передавала ему письма, и удивляться было, казалось, нечему, противный холодок прокрался к сердцу и слегка сжал его, учащая пульс.
- Что же странного? – удивился Мишель. - Помнится, ты и раньше от нее весточки получал. Сегодня что, что-то изменилось?
- Нет… Нет. Все в порядке. Где этот мальчик? – спросил рассеянно Владимир, набрасывая на белую, слегка помявшуюся рубашку, китель.
- Да там, на улице, неподалеку. Не вести же его сюда, право. Ты давай, поторопись, а то мало ли что…
- Уже иду, - бросил в ответ Володя и выскочил из душной казармы на не менее, а может быть, и более душную улицу.
Было утро, но раскаленное солнце уже сделал свое черное дело – обжигающий воздух практически невозможно было вдыхать. На пустынной дороге столбами стояла пыль, золотящаяся в безжалостных солнечных лучах. В глаза било невозможно синее небо, ослепляющее безоблачностью, и казалось, что оно вот-вот прольется на покорную землю со снующими туда-сюда офицерами расплавленными потоками густой лазури. Взбесившееся солнце беспечно прогуливалось по пустынному небосводу, распространяя вокруг себя стрелы живого огня.
Поморщившись от растекающейся по лицу жаре, Владимир огляделся в поисках мальчика. Наконец, за двумя широкими мужскими спинами мелькнуло щуплое тельце, прижавшееся к стене деревянного здания. В два шага юноша очутился рядом с «вестником» и выговорил:
- Владимир Корф – это я.
Сверкая маленькими, но яркими, как угольки, глазенками, мальчишка со своего роста взглянул на Володю и выудил из глубин потрепанной курточки сложенный в несколько раз листок бумаги. Пристально вглядевшись в стоящего перед ним офицера, мальчонка неуверенно протянул в нетерпеливую руку не слишком чистый лист и сказал, с мучительным трудом подбирая слова:
- Она сказала, ты сам знаешь, от кого, - не успел Владимир и глазом моргнуть, как ребенок юркнул за ближайший поворот, мгновенно скрывшись из виду.
Махнув рукой, Володя не стал его удерживать – сейчас его целиком и полностью занимало письмо. «В чем же дело?» - крутилось в голове, пока тонкие пальцы разворачивали записку, а глаза выхватывали из неровных строчек отдельные слова, написанные уже знакомым ему смешным почерком, с чудовищными грамматическими ошибками.
Погрузившись в чтение, Владимир не заметил, как сбоку к нему подошел Репнин.
- Володя, что-то не так? – в его голосе уже не было ни тени насмешки, потому что Михаил с изумлением следил за метаморфозами лица Корфа – сначала оно подернулось нездоровой синевой, а затем приобрело оттенок куска мела. Мишель просто не знал вещей, которые могли бы довести безрассудного, отчаянно смелого, но никогда не терявшего самообладания Владимира до подобного состояния. – Влади-и-ми-и-р! – слегка потряс он друга за плечо.
Когда юноша обернулся к Репнину, тот невольно отпрянул от него, точнее – от выражения его глаз, соперничающих по цвету с нестерпимо-синим небом. Какая-то пугающая растерянность поселилась в них. И еще – Корф молчал. Это давящее, невыносимое молчание действовало Мише на нервы. Ему стало не по себе…
- Да в чем дело, Владимир? Что-то с этой девушкой, так? У нее неприятности?
- Нет… То есть, в некотором роде… Не стоит тебе вмешиваться в это, Миш. Это касается лично меня. Меня и ее…
- То есть, ты теперь даже о трудностях своих не желаешь рассказывать мне? А ты еще не забыл, часом, что я твой… как это называется… друг?! – Миша ощутил легкий укол обиды – мало того, что Корф прячет от него уже несколько месяцев эту незнакомку, так еще и заботами делиться не может.
- Нет, Миша, я не забыл. И – не обижайся на меня, пожалуйста, - словно прочитал его мысли Володя. - Просто я сейчас в некоторой растерянности. Но если ты все-таки хочешь мне помочь…
Михаил весь обратился в слух, не на шутку встревоженный таким странным поведением Владимира. Не нравилось ему все это…
- Мне сегодня вечером надо будет уехать. Да, да, не забыл я об этом чертовом собрании, - не давая Мишелю вставить ни слова, говорил юноша. - Здесь-то и понадобится твоя помощь. Если командир будет спрашивать, где я, соври ему что-нибудь. Ну, не знаю что… Скажи, что я в лазарет пошел – при здешней кормежке это не такая уж редкость. А потом я с этим разберусь как-нибудь. Даже если я попадусь, просто скажу, что я обманул тебя. Так что тебе ничего не угрожает…
- А я и не боюсь ничего. Нашел труса!
- Ладно, Миша, ладно… Я знаю, что могу положиться на тебя. Не обращай внимания. Я всего лишь не знаю, что мне делать. Пока что не знаю. Но я со всем разберусь, - в тоне Владимира опять появилась привычные твердость и непоколебимость в своих поступках. Только непонятная растерянность осталась плескаться на донышке глаз…
- Так ты все-таки не расскажешь мне, что случилось? – предпринял последнюю попытку дотошный Михаил, но, натолкнувшись на слишком знакомую ему усмешку, понял, что лучше отступить. «Ладно, Корф… Я тебе это еще припомню как-нибудь!» - думал Репнин, пытаясь догадаться, в какие же неприятности умудрился вляпаться Владимир на этот раз.
А юноша в этот миг ничего не видел – он вспоминал события, произошедшие не так давно, которые резко переменили все его существование здесь, на Кавказе. Владимир навсегда запомнил, как увидел ее впервые...

Часть 2

Владимир навсегда запомнил, как увидел ее впервые. Он, да еще несколько офицеров, стоял рядом с покосившейся на одну сторону ветхой избушкой. Курили трубки, говорили о том, что будет завтра. Кто-то пытался выяснить, как скоро уйдут они с этого места, кто-то рассказывал анекдоты, неприлично громко при этом смеясь и похлопывая друга по плечу. Было шумно и весело, словно молодые люди просто собрались на дружеской встрече. Володя стоял несколько отстранясь и участия в общем разговоре не принимал. Слегка прислонившись к полусгнившей стене дома, он скучающим взором оглядывал местность, краем уха улавливая рассказ о том, как какая-то старая графиня отдала все свои несметные богатства церкви, для того, чтобы подразнить своих многочисленных родственников, едва не поубивавших друг друга за наследство, которого не заслужили.
Время едва перевалило за полдень. Нестерпимо жаркое солнце обливало безрадостную землю потоками жидкого золота, и в этой удушающей атмосфере плавились едва уловимые запахи каких-то незнакомых растений. В воздухе звенела тишина. От безумной жары хотелось спрятаться, но теней не было. Оставалось только не обращать внимания на адский зной и попробовать хотя бы развлечь друг друга в ожидании своего командира. Чем они и занимались.
Володя раздраженно расстегнул несколько пуговиц мундира и подумал, что еще пара минут ожидания – и он растает от палящего солнца. Вглядевшись в затянутую пылью даль дороги и не увидев там ни намека на всадника, Володя уже хотел было потихоньку шагнуть внутрь грозящей вот-вот развалиться избы, как вдруг… Его удивило внезапное и одновременное молчание всех молодых людей. Как по команде офицеры прервали свои басни и развернули головы в одну сторону. Владимир с ленивым интересом и скорее машинально сделал то же самое, глянул на тропинку, ведущую к селению… То, что он увидел, заставило Корфа оттолкнуться от своей опоры и сделать несколько шагов вперед – пропустить такое зрелище он не мог. Прищурившись и чертыхаясь про себя на проклятый огненный шар, повисший в центре пустынного неба, Володя рассматривал видение, подплывавшее все ближе и ближе. У него даже дыхание перехватило. Едва касаясь раскаленной земли босой крошечной ножкой, к ним приближалось создание совершенно удивительное и завораживающее. Она не шла - летела! Чем ближе, тем более отчетливо можно было видеть стройные ноги, прикрытые юбкой лишь до щиколоток, унизанные необычными золотыми украшениями лодыжки, точеный и тонкий стан, изящную длинную шею, венчавшуюся аккуратной головкой. В загорелых руках девушка несла чан с водой – очевидно, она шла от колодца. Вскоре она поравнялась с застывшими в восхищении парнями и, окинув их насмешливым и дразнящим взглядом, обнажила жемчужные зубки в задорной, дурманящей улыбке. Не останавливаясь, девушка так же плавно и неспешно, чуть покачивая округлым изгибом бедер, проследовала дальше, а мужчины, поняв, наконец, что незнакомка сейчас исчезнет так же внезапно, как и появилась, принялись окликать ее, приглашать поговорить с ними, просить напиться воды… Володя ничего не слышал и лишь молча смотрел ей в след, а в глаза впивалась толстая и черная, как безлунная ночь, коса, змеившаяся по спине красавицы. Будто почувствовав на себе его пристальный взгляд, девушка внезапно остановилась и резко развернула голову, чтобы оглянуться. О, как прекрасен был этот миг! Так и хотелось остановить его, чтобы вдоволь насладиться всей прелестью и совершенством. Взметнувшаяся вверх коса, на которой пляшут игривые солнечные зайчики, золотящие смоль волос; приоткрывшиеся в манящей улыбке чуть влажные, чувственные губы ярче кровавых роз; приопущенные густые и длинные ресницы, отбрасывающие на смуглую бархатистую щечку пушистые тени, и черные, бездонные, как Вселенная глаза, сверкающие из-под прикрытых век; чуть слышное позвякивание мониста, украшающего шею… Теперь к улыбке добавился простой и откровенный смех, звенящий и вместе с тем глубокий, чарующий… Никогда раньше Владимир не слышал ничего подобного. Ему вдруг нестерпимо захотелось взглянуть на нее ближе, хоть на секунду, чтобы лучше разглядеть ее небольшое личико. Не зная, что делает, он вмиг очутился подле нее и замер, не добежав одного шага. Девушка посмотрела на него удивленно, но не испуганно, и не попыталась отойти в сторону. Просто спокойно смотрела на Владимира, ожидая, что он скажет. А он уж и забыл, зачем подскочил к ней, как ошпаренный. Все смотрел в ее глаза… Смотрел и смотрел, до головокружения, как будто проваливался в пропасть. Они были странны – загадочны и недостижимо просты в своем очаровании, блестели матовым блеском, заволакивая сознание. «Черные… Совсем черные глаза… И такие же черные волосы… Какое прелестное, свежее лицо! Не идеально, но настолько пленительно, что нельзя оторваться. Наверное, это и есть обаяние… А кожа, должно быть, такая душистая, мягкая… И смуглая… Восхитительна! И абсолютно не похожа на…» Одернул себя, разозлился на глупые мысли, тут же забыл о злости и отчего-то смутился под пристальным, изучающим взглядом круглых, блестящих черными маслинами очей. «Ах да! Надо же что-то сказать ей!» - наконец вспомнил он.
- Скажи, как зовут тебя? – почти прошептал, пытаясь выровнять дыхание. «Может, она и русского-то не знает?» - спохватился Володя, но в ответ услышал не совсем уверенное, но, тем не менее, музыкальное:
- Асмати… А тебя? – наверное, русский язык она знала все-таки плохо, потому что подбирала слова с видимым трудом. И это было в ней еще более прелестно.
- Владимир, - улыбнулся он в ответ. «Какой милый крошечный носик! И чуть заметный темный пушок над верхней губой…»
- Вла-адими-ир, - словно про себя повторила Асмати, и опять вперила пытливые глаза в его лицо. Мгновение рассматривала, точно душу изучала, а потом вдруг весело и открыто рассмеялась, отпрянула назад, развернулась и побежала прочь, расплескивая по дороге воду, которая, чуть касаясь пыльной земли, тут же испарялась, не оставляя ни единого следа.
В задумчивости Владимир вернулся обратно, не обращая внимания на шуточки, которыми принялись осыпать его товарищи.
- Что, Володя, не сумел обольстить красавицу?
- Ну ты, Корф, шустер! Не успел девицу увидеть, так тут же и знакомство решил свести?
- Эх, как красиво побежал! Теперь, если надо будет что принести, тебя отправлять будем – вон как быстро обернешься!
Он отвечал односложно и даже не вдумываясь в смысл слов. Четкий, точно обведенный черной тушью, овал лица маячил перед глазами. Ноздри щекотал сводящий с ума пряный запах разгоряченного тела… На языке плясали буквы, сами собою складывающиеся в такое непривычное имя.
- Асмати…
Кто-то из рядом стоящих юношей в восхищении причмокнул:
- Ангел, а не женщина!
- Нет, не ангел… - поправил его Корф, улыбаясь. – Дьяволица! Но как хороша…

Часть 3

С момента их первой встречи минуло чуть меньше месяца… Владимир был занят служебными делами и не появлялся в ауле. Но это не значит, что он забыл о таинственной девушке, которая заколдовала его своим невыразимо-прелестным смехом. Иногда ее образ всплывал перед глазами, и тогда в ушах звенел глубоко-мягкий, пушистым облаком обволакивающий голос, с трудом справляющийся с русскими словами. Ему хотелось вновь увидеть ее, и однажды такой случай представился…
Полковник Жилов, человек рослый, крепкий, с широким полным лицом, в любой момент выражающим непоколебимое мужество и всю твердость его характера, поручил Владимиру отвезти какой-то пакет одному из местных жителей, с которым он поддерживал совсем не бесполезное знакомство.
Было уже довольно поздно, когда Володя собрался возвращаться. Ехать было совсем недалеко, и потому он не особенно торопился. Вечер не очень отличался от душного дня, и в горле пересохло. Зная, что где-то поблизости есть колодец, Владимир спросил дорогу у какого-то мальчугана, сидевшего на пороге небольшого аккуратного домика, и отправился туда пешком, ведя под узды коня. Несмотря на духоту, погода была замечательная – в сумрачную тишину вливались едва уловимые, мелодичные звуки, как будто рядом невидимый музыкант играл на лютне; пыльная, потрескавшаяся дорога была пустынна и словно просила, чтобы хоть кто-нибудь прошел по ней. Пряный воздух кружил голову, столь непохожий на сырость Петербурга. Все здесь было так необычно, так таинственно… Почему-то раньше Владимир не обращал на это внимания, а теперь вдруг озирался по сторонам и восхищался торжеством окружающего мира.
Он не заметил, как дошел до маленького островка зелени, в глубине которого и спрятался, должно быть, колодец. Высокие деревья выстроились в почти идеальный круг и скрывали своими длинными ветвями то, что находилось внутри этого оазиса.
Привязав коня к стволу одного из деревьев, юноша пошел дальше один, прислушиваясь к сказочным звукам и предвкушая прохладу хрустальной воды на губах. Вот он приближается к темнеющему колодцу, ступая, как кот – неслышно и осторожно. Он и сам не знает, почему идет так тихо, будто боится спугнуть кого-то. Вот уже слышит колыхания ледяной воды, шепот тяжелого, точно масляного, ветра по ней… Но неожиданно глаза его заметили тонкую, будто из мрамора вытесанную фигуру, пристроившуюся на краю колодца. Она сидела к нему спиной и не могла видеть подкрадывающегося сзади Владимира. А он… Он мгновенно понял, кто притаился в этом тихом уголке. Ему не нужно было видеть лица – коса, такая тяжелая, шелковая на вид, извиваясь по огненно-красной ткани платья, все рассказала о своей владелице. В памяти, как в тягучем тумане, всплыло непривычное и, в то же время, завораживающее имя: «Асмати»… Как эхо вибрировало в ушах… От сладостной тишины не осталось и следа – все пространство заполнило собой это сочетание звуков, пленительное, манящее. Вновь смотрели на него черные, жгучие глаза… Да-да, именно жгучие! Володя долго не мог понять тогда, почему он чувствует себя так странно, так непривычно… А потом осознал – просто она, ее бесовские глаза, обожгли его… Как мимолетная вспышка пламени, они оставили на душе ожог, не сильный, но чувствительный. И было даже не больно, а мучительно-приятно от этого ощущения…
И так захотелось ему сейчас снова почувствовать это! Ощутить на себе не томный и изнеженный, навязчиво-кокетливый взгляд петербургских светских дам, которые все время вились вокруг него на балах, а этот дикий и неприличный в своей открытости и простоте взор черноокой красавицы. Надо было просто позвать ее, поздороваться и завести разговор… Но Владимир сейчас не желал делать так, как делают обыкновенно. Подумав с секунду, он усмехнулся своей дерзкой мысли: «Подшучу над ней! Подкрадусь незаметно и дотронусь…». Стремление поступить именно так, а не иначе, было столь велико, что, не раздумывая более ни секунды, Володя приступил к исполнению задуманного. Приближаясь к ней, все ближе и ближе, он напряженно смотрел на ее головку, склонившуюся к коленям, и боялся, что она может вот-вот обернуться, заметить его присутствие, услышать его невесомые шаги… Последний шаг он, казалось, пролетел по воздуху, и она ничего не почувствовала. Сделав глубокий вдох, непонятно отчего подрагивая, Володя осторожно протянул руки и обхватил ее тонкую осиную талию, готовый подхватить ее, если она от неожиданности покачнется к черной глубине колодца. Ладони сомкнулись, а девушка вскочила со своего места, при этом не проронив, как ни странно, ни звука и стоя к юноше спиной. Теперь он замер позади нее, крепче обняв гибкий стан, слушая ее мерное, глубокое дыхание, снова ощущая тонкий аромат, исходящий от ее тела, от ее волос… Шутка пошла совсем не так, как рассчитывал Владимир, она уже казалась глупой, и он сам чувствовал себя глупо. Надо было отойти в сторону и извиниться… Тогда бы инцидент был исчерпан! Но нет… Он не сделал этого. Вместо того, чтобы отодвинуться от Асмати, Володя мягко развернул ее лицом к себе – видеть, видеть ее глаза… Она поддалась, по-прежнему безмолвно и спокойно, как будто это было в порядке вещей. И увидев его, девушка не испугалась. Глядела прямо, открыто, как в прошлый раз, и хотя на губах не было улыбки, казалось, что она смеется, потому что все ее лицо светилось. А смеялась она, должно быть, над выражением лица Корфа. Он и сам чувствовал, что глядит на нее совершенно недозволенным образом, но ничего с собой поделать не мог… Опять его душу жег этот неведомый огонь, лучившийся из бездны ее глаз. Глаза, глаза… Что же в них такого особенного, что невозможно отвесть взгляд? И в тот же миг готов ответ … Словно звезды горели в этих глазах, немыслимо яркие, теплые. И даже лунный свет, всегда такой холодный, отчужденный, попадая в эту пропасть, набирался силы, становился живым, летящим… Лучи пронизывали очи, путаясь в ресницах, и это казалось волшебством. А все лицо Асмати было таким нежным, беззащитным, и, вместе с тем, таким независимым и дерзким, что хотелось смотреть на него бесконечно. Она глядела странно – не то доверчиво, не то с вызовом, не то насмешливо… Ему не под силу было разгадать то, что говорили ее сверкающие глаза, и потому Володя не в силах был действовать. Кажется, впервые он растерялся в обществе женщины!
Ощущая, как дыхание начинает сбиваться, как сознание заволакивает дымка, и оно растворяется в ней, Владимир внезапно взмолился про себя: «Ну что же она вот так стоит? Пусть оттолкнет меня, отбежит, начнет кричать!.. Пусть ударит, если захочет! Но только не смотрит на меня так… Если я не могу, пусть хоть она покончит с этим дурацким положением…». И пока мысли метались в мозгу, само собой его лицо потянулось к пухлым, сочным губам, на которых дрожала уже слабая полуулыбка. Он не сознавал, что делает, и словно кто-то со стороны кричал: «Опомнись! Возьми себя в руки! Что ты творишь?». А он не слушал, склоняясь все ближе, уверенный, что скоро она вырвется из его объятий и сбежит. Было уже все равно – только бы смотреть в ее глаза ближе… Еще ближе… А получит пощечину – так и прекрасно! По крайней мере, придет в чувство…
Но он наклонился почти к самому личику ее, чувствуя теплое дыхание на своей коже, а Асмати все еще не шевелилась. Едва сумев понять это, Владимир уже готов был сделать над собой последнее усилие и остановиться, но внезапно она ожила, вскинула голову вверх и стремительно, без оглядки, подалась навстречу поцелую… Оба задохнулись, упиваясь мгновением, горько-сладким, пьянящим, безрассудным и столь неожиданным, что ни один не отдавал отчета в том, что делает. С болезненным, необъяснимым наслаждением целуя душистые, вкусные губы, Владимир ощущал, как кружится под его ногами земля, разверзается и поглощает его, как он летит куда-то глубоко-глубоко вниз, и было все равно, что происходит в окружающем мире.
Через несколько минут они снова смотрели друг другу в глаза, но теперь уже все было иначе… Он и хотел улыбнуться, и не мог. Попробовал сказать что-то, но вывел только:
- Как же…
А она прервала, глядя опять этим непонятным взглядом:
- Я знала, что это ты… - и провела рукой по его щеке. – Владимир… Я помню… Я бы помнила всю жизнь, даже если бы ты не пришел сейчас. А я ждала…
- И дождалась, - ответил Володя, все еще не понимая, что случилось, но поневоле любуясь серебристым голосом, так смешно коверкающим русские слова. – Но что же дальше?
- Как?.. – удивилась так, точно это было чем-то само собой разумеющимся. – Пока ты здесь, я буду рядом с тобой. Если ты этого, конечно, хочешь… - и она задорно улыбнулась, снова похожая на дьяволицу.

Часть 4

И было так… С тех пор почти все свободное время Владимир проводил с ней, дожидаясь каждой встречи с нетерпением. Все вышло само собой, так странно, необычно, и в то же время оба знали, что иначе быть не может. Время диктовало свои условия… Редкие свидания, сжигающая страсть, безумные ночи… Осознание того, что каждая встреча может стать последней заставляла забыть обо всем на свете, словно не было в мире больше никого, кроме них.
Часто по ночам, глядя в низкий потолок казармы немигающим взглядом, Владимир пытался разобраться, что же на самом деле связывает его с этой загадочной девушкой. У него хватало разума признаться, хотя бы самому себе, что он не любит ее. То, что чувствовал он, было чем-то другим, но не любовью, какой представлял ее себе Корф. Он питал к Асмати неподдельную, страстную нежность, он хотел оберегать ее и заботиться о ней… Несмотря на то, что она всеми силами пыталась доказать ему свою независимость и самостоятельность. Но странное дело – чем более дерзко она вела себя с ним, чем больше бесовского задора было в ее улыбке, тем сильнее крепла в его душе эта нежность. Иногда Володя смотрел, как она кружится перед ним в неудержимом, сводящем с ума танце, и сердце ныло от томительного чувства, которое охватывало его в эти моменты. Как он любил прижать ее к себе, покрывая мелкими поцелуями смуглое личико и шелк волос! Ему тогда казалось, что она в безопасности… Стоило же ему расстаться с ней надолго, как ему становилось страшно – вдруг с ней случится что-то дурное, а его не будет рядом, чтобы помочь? Он и сам не знал, отчего его посещают такие странные мысли, но поделать ничего не мог. И она знала об этих его страхах… И смеялась над ним, сверкая белоснежной улыбкой… Но в смехе этом Владимиру чудилось что-то странное, будто обреченное… И от этого еще больше разгорался в терзающейся душе огонек сомнений. Не зная, как объяснить свои тревоги, Володя пытался не обращать на них внимания так же, как и Асмати, чтобы не омрачать и без того редкие минуты свиданий. С ней он забывал обо всем на свете. Только она, она одна сумела заставить его хоть несколько часов не думать о том, что осталось далеко-далеко, в мрачном Петербурге. Раньше он дни и ночи напролет не расставался с тем, что убивало его душу, с тем, за что он ненавидел и презирал себя и что не мог выбросить из головы. Один и тот же образ бился в сознании, не отпуская, не давая вздохнуть полной грудью… И что бы ни делал Владимир, как бы сильно ни напивался вместе со своими приятелями, сколько бы ни играл в карты, при этом нещадно проигрываясь, он был в плену этих дум. А еще письма отца… Стоило Володе хоть на миг, хоть на секунду забыться, как в тяжелом полусне, как тут же приходила весточка от отца, в которой непременно говорилось о том, о чем он знать не желал. По крайней мере, он внушал себе это, старательно разжигая злобу. Какое-то время он даже решил не вскрывать писем из дома, но не выдержал – желание узнать, как там отец, было слишком велико, чтобы совладать с ним, хоть Владимир и знал, что там, скорее всего, все в порядке, а все новости сведутся к тому, как прекрасно играет на фортепьяно… Она. Господи, да когда же это прекратится?! Сил больше нет…
И вот теперь появилась Асмати… Прекрасная, огненно-нежная, страстно-робкая, она сумела заставить его забыть… Она была смела и раскована с ним, но в этом проскальзывала та трепетная ласка, что любого могла лишить рассудка. И Владимир не стал исключением. Да, он не любил! Но он никогда бы не посмел причинить ей боль, страдая лишь от одной мысли о том, что из бездны ее черных глаз могут побежать слезы. Забота и бесконечно бережное обращение заменили собой любовь… и она знала об этом.

Однажды они лежали на душистом стогу сена, стоящем в поле за аулом. Над головой распростерлось бархатное теплое небо, сплошь засыпанное алмазными росинками. Ни облачка… Тонкий, чуть наклонившийся на бок серп месяца светил тускло, скупо разбрасывая по небосводу червонные лучи, едва достигавшие земли. Было тихо-тихо, и только изредка раздавалось прерывистое щебетание какой-то маленькой птички, тут же смолкавшее… Распущенные черные волосы разметались по матово блестящей коже Асмати, положившей голову на грудь Владимиру.
- И все-таки жаль… - внезапно проговорила она, убирая со щеки прилипшую прядь волос.
- Чего жаль? – пробормотал Володя, вырванный из дремы, в которую начал было погружаться, усыпляемый прерывистым пением птахи и теплом, источаемым мягким податливым телом.
- Того, что ты не любишь меня, - она покрепче обняла его, как будто он собирался уйти.
Смысл ее слов не сразу пробился в его затуманенное сознание. Но потом Владимир резко поднялся и приблизил ее лицо к себе за подбородок, заглядывая в светящиеся глаза.
- О чем ты, Асмати? Почему ты так говоришь? Как я могу не любить тебя?
- Просто… Это очень просто. Я же не слепая… Но ты не волнуйся – я ничего не требую от тебя. По крайней мере, я уверена, что в те минуты, когда ты со мной, ты забываешь ее.
- Кого? – спросил сбитый с толку Володя, не выпуская ее лица из своих ладоней.
- Ту женщину, что живет в твоем сердце. Ты прячешься от нее, но у тебя не получается. И это тебя мучает… Да?..
- Какая же ты выдумщица… Ничего подобного нет. И не думаю я ни о какой другой женщине, кроме тебя, - улыбнулся Владимир, внутренне вздрогнув от ее слов.
- Ну хорошо, - покладисто согласилась девушка, сладко вздохнув, снова укладывая растрепанную голову на его плечо. Помолчала, прислушиваясь к его мерному дыханию, ощущая пульсирование горячего сердца. Потом потянулась гибким телом, как кошка, приподнялась, заглядывая маслинами своих глаз в его – густо-синие. Наклонилась близко-близко, выдохнула в разомкнутые губы юноши: "Мне все равно... Слышишь? Все равно... Я знаю только, что ты мой. Сейчас, здесь, но – мой. И мне никто не нужен больше... Никто... кроме тебя."
Покрывала его лицо поцелуями – легкими, как прикосновение крыла бабочки. Дразнила его, сводила с ума. Не дав себя поцеловать, вдруг отпрянула, соскочила на землю, закружилась, запрокинув голову – к черноте небес, к изумленному месяцу. Расставила руки в стороны, прекрасной смуглой птицей танцуя в ласковой ночи.
- Хорошо как... Хорошо! – выговорила и залилась счастливым смехом, забыв о страхах, упиваясь одним лишь этим мгновением наслаждения, дарованным ей. В тишине переливаются колокольчики ее голоса, чистые, как родниковая вода.
Владимир смотрел на нее, задумчиво улыбаясь, потом не стерпел и присоединился к своей невероятной дьяволице. Взявшись за руки, они кружились, глядя друг другу в глаза, говоря какие-то слова, смеялись, пели... Одновременно замерли, притихнув. Облитые бедным лунным светом, казались фантастическими серебряными духами, спустившимися на землю невесть зачем. Ближе... Растворяясь в мелодичной тиши, возносясь в улыбающееся небо. Сладость короткого поцелуя. Вкус мимолетного счастья на губах.
- Асмати... Девочка моя... – шепнул, обнимая ее, крепко прижимая к себе. Светло на душе...
И заболело вдруг неуемное сердце...

Часть 5

День медленно остывал, обманутый временем - около пяти часов по полудни... Раскаленное светило, решив, что довольно поливать унылую землю бесчисленными потоками жидкой лавы из солнечных лучей, милосердно спряталось за появившиеся словно из воздуха пенные облака. Земля вздохнула с явным облегчением и потихоньку начала выбрасывать в и без того разогретый воздух избытки своего тепла, делая дрожащее пространство настолько душным, что создавалось ощущение нахождения в теплице. И уже не знаешь, что лучше - медленно поджариваться на мучительном солнцепеке или сходить с ума от изматывающей духоты, которая преследует по пятам.
- Когда ты поедешь? - полюбопытствовал Миша, исподлобья наблюдая за Владимиром, неподвижно лежащим на кровати. Как ни странно, в казарме кроме них было всего три человека, да и те спали, уставшие от жары, царящей на улице. Все остальные разбежались кто куда по своим делам. Было очень тихо... От такой тишины начинает болеть голова, и хочется разрушить стылое молчание. Что Михаил и сделал, вдруг громко ойкнув. Володя от неожиданности вырвался из каких-то своих глубоких раздумий и бросил сочувствующий взгляд на друга:
- Миш, да не мучайся ты так! Оставь в покое эту злосчастную пуговицу... - четко очерченные губы чуть изогнулись в ироничной улыбке. Действительно, смотреть на эту картину серьезно было сложно.
Сидя на своей, соседней, койке, по-турецки согнув ноги, Михаил отчаянно сражался с иголкой, которой пытался проткнуть грубую ткань мундира. Кажется, юному Репнину не суждено было стать белошвейкой - тонкий кусок стали так и норовил выскользнуть из взмокших от напряжения и жары пальцев, а нитка изо всех сил старалась заплестись в тугой узел, не обращая на мысленные проклятия князя ни малейшего внимания. Желая отвлечься от неприятных дум, Михаил вознамерился пришить оторвавшуюся несколько дней назад пуговицу и теперь уже очень и очень жалел об этом - наглая, непослушная игла, издеваясь, вместо того, чтобы пронизать мундир, впилась в палец. Ощущение не из разряда приятных...
- Нет, я ее пришью. Или я не Михаил Репнин! - пропыхтел юноша, слизнув выступившую капельку солоноватой крови с кожи. Дернув что есть сил глупую нитку, скрутившуюся в несколько узелков, князь добился-таки того, что порвал ее. С едва сдерживаемым раздражением откинув со лба прилипшую прядь пушистых волос, он начал снова заправлять нить в ушко, прищурив глаза и изредка облизывая пересыхающие губы. Вид у него был, прямо сказать, комический. И в любой другой день Корф не сумел бы сдержаться от смеха при виде подобного зрелища... В любой другой, но не в этот. Единственное, что позволил себе Володя - бледная улыбка, которая исчезла, едва успев обозначиться на привыкших ехидно кривиться устах.
Это заметил и Михаил, все время следивший за приятелем боковым зрением. То, что он мысленно отмечал про себя, совсем не нравилось князю. Если уж Владимир упустил случай подколоть его, то, значит, случилось что-то на самом деле серьезное. В конце концов отбросив успевшую надоесть иглу в одну сторону, а мундир, которому не суждено было воссоединиться с пуговицей, - в другую, прямо противоположную, Михаил посмотрел в глаза Володе, пытаясь зацепить его постоянно ускользающий в сторону взгляд:
- Ты мне не ответил.
Поморщившись, юноша прикрыл глаза и глубоко вздохнул:
- В восемь. Я уеду в восемь. Как раз перед началом собрания. Ехать недалеко, я успею...
- Куда? - осторожно спросил Миша, с наслаждением выпрямляя затекшие ноги и откидываясь на свою жутко неудобную, точно каменную, подушку. Он слегка повернул голову, чтобы видеть Корфа, который уже час лежал на своей скрипучей койке почти без движения, запрокинув голову к не слишком чистому, закопченному потолку, уныло наблюдающему за солдатами вот уже несколько месяцев...
- Как вижу, ты не оставляешь попыток вытащить из меня "тайну"? - хмыкнул Владимир, неожиданно перевернувшись на бок, лицом к Репнину.
От досады Миша промолчал, вновь и вновь возвращаясь в мыслях к полученному Володей письму, которое так его расстроило. Корф понял его молчание правильно и протянул, снова чуть-чуть улыбнувшись:
- Я тебя прошу, Миша, не старайся... Потом. Потом я все объясню тебе. Сейчас я и сам в растерянности... Однако свои проблемы я должен решать самостоятельно. Как говорится, сам заварил кашу, сам ее теперь и...
- Так все-таки, заварил, да? Володя, признайся, что случилось! В конце концов, это несправедливо - я всегда обо всем тебе рассказываю... - Миша уже понял, что попусту тратит силы, но смириться так быстро не хотел. Это упорное молчание Владимира буквально выводило его из себя и пугало одновременно. Князь уже привык, что с детства они всегда и во всем поддерживали друг друга, поэтому сейчас было странно оказаться "за бортом". От обиды он закусил губу и даже шмыгнул носом.
- Будет тебе, Мишель... Не сердись. Ты потом поймешь меня. И не делай такое лицо - ты становишься похож на ребенка, у которого игрушку отобрали! - заявил Владимир уже более расслабленным тоном, в котором мелькнула настоящая усмешка.
- Ладно... Я все равно потом узнаю. Еще пожалеешь, что не попросил у меня моего мудрого совета, - попробовал пошутить в ответ Миша, но отчего-то было совсем не весело. Помолчал с минуту. Потом вдруг резко принял сидячее положение, свесив босые ноги на пол, скрестил руки на груди, намереваясь получить ответ хотя бы на один свой вопрос: - Ну, если уж ты не хочешь говорить о том, куда собрался сегодня вечером, то хотя бы расскажи мне, наконец... Какая она?
- Кто? - глухо спросил Владимир, снова переворачиваясь на спину и упираясь уставшим взглядом в успевший порядком надоесть потолок. Вопрос, если честно, был совершенно риторическим - конечно же, Володя знал, о чем, а вернее, о ком, говорит Миша.
- Она... Девушка, которую ты с таким несвойственным тебе упорством прячешь, - все-таки сделал ненужное пояснение Мишель. - Я, признаться, не понимаю тебя, Володя. Ты же всегда совершенно свободно поведывал мне о своих возлюбленных! Что случилось на этот раз? Неужели нашлась-таки женщина, которая сумела обуздать твое сердце? Она ведь особенная, да? Поэтому ты даже имени ее назвать не хочешь?
Владимир вздрогнул и напрягся, как тетива лука, соприкоснувшаяся со стрелой. "Асмати..." - шелестело в ушах, как звук золотистой листвы, осыпающейся с деревьев осенью. Узорчатые листочки с загнутыми краями кружатся в прозрачном чистом воздухе, подхватываемые бережным ветром, и танцуют... танцуют с ним вальс... До головокружения... Пока не умчатся в заоблачные выси. И до последнего момента слышен их бархатный шепот, вливающийся в уши, как глоток воды в горло умирающего от жажды путники: "Асмати"... Бедная моя девочка... Моя бесовка... Как я мог?..
- Да, она... особенная. И это так редко, что я не хочу, не могу делиться этим "особенным". Настолько все призрачно, нереально, что я просто боюсь потерять это в мгновение ока. Глупо, конечно, но ничего с собой поделать не могу. Прости меня, Миша. Я очень хочу, чтобы ты понял меня, иначе - никто не поймет. Мне выпало такое хрупкое, эфемерное подобие счастья... Я боюсь разрушить его малейшим словом. Я... да, я прячу его. Хоть и понимаю, что от беды не скроешься...
Михаил слушал очень внимательно и удивленно. Он не был готов к такому повороту. Слова Володи звучали как исповедь, а он, кажется, даже и не замечал этого, блуждая взглядом по темным доскам грязного потолка и находя там нечто интересное для себя. Князь с сомнением вглядывался в отсутствующее лицо друга, порываясь спросить, о какой беде тот говорит, но отчего-то не решился нарушить этот момент, грубо сбросить Владимира на землю... Просто сидел и молчал, ощущая ступнями, как горит пол, успевший пропитаться жаром воздуха...
Володя тоже молчал. Он был сейчас где-то далеко от этого места. На проржавевшей, немилосердно скрипящей при малейшем движении кровати было только тело барона Корфа, душа же унеслась туда, куда это самое тело собиралось отправиться, когда сумерки укроют собой землю. Владимир даже перестал ощущать, как по его телу медленно течет, оставляя ноющие ожоги, готовый вскипеть воздух, неотвратимо пробирается под свежую рубашку, заставляя ее прилипнуть к горячей коже, обрисовывать широкие плечи, красиво развитую грудь, принуждая почти срастись с крепким торсом. Не замечал он и того, как с высокого лба изредка скатываются сверкающие капельки пота, очерчивающие идеальную линию скулы и скрывающиеся после где-то за воротом рубахи... Двигаться было невмоготу - как может шевелиться тело, если душа где-то бродит, наслаждаясь свободой? Глаза также неподвижны... Странные, завораживающие глаза, разбившие бесчисленное количество самых желанных сердец без особого труда. Два огромных сапфира, еще не успевших побывать в руках огранщика, чарующие своей первозданностью, естественной глубиной цвета, затейливым рисунком, змеящимся по благородным камням едва заметной витиеватой нитью. В них сила... в них совершенство... И все это - в обрамлении длинных шелковых ресниц, черных, как плащ Ночи... Сейчас эти непостижимые глаза не видели перед собой ничего. Хотелось сомкнуть веки и забыться...
- Поручик Корф?
Резкий голос, прогромыхавший в этой идеальной тишине, мгновенно вернул Владимира к жизни. Он моментально поднялся и увидел, с кем имеет честь разговаривать. Перед ним стоял молодой человек, довольно высокий, но какой-то долговязый - длинные руки, длинные ноги... Его лицо можно было бы назвать приятным, даже красивым, если бы оно тоже не было бы несколько вытянутым. Светло-русые волосы прилизаны, мундир застегнут на все пуговицы, несмотря на одуряющее пекло, и весь он такой совершенно правильный, что хоть пиши с него картину "Каким должен быть офицер русской армии". На постном лице выражение возвышенного патриотизма и желание исполнить свой долг любой ценой. Несколько глубоко посаженные глаза какого-то непонятного цвета смотрят отрешенно, но подчеркнуто-холодно. Кажется, мускулов на лице нет вообще, потому что оно казалось каменным...
Такие мысли успели посетить Владимира, пока он секунду позволил себе рассмотреть незнакомца, причем, довольно открыто. Надо признать, особого восторга Корф при виде этого человека не испытал. Внутреннее чутье подсказывало ему, что ничего хорошего от этого визита ждать не придется. Черт!
- Это я, - короткий, столько же холодный кивок головой. - Чем обязан?
- Я пришел передать вам приказ полковника Жилова. Антон Михайлович очень просит вас доставить пакет его человеку. Полковник говорит, что вы уже выполняли поручение подобного рода, и он может доверять вам, - глаза глядели все так же непроницаемо и отчужденно, но было в этом взгляде что-то настораживающее.
"Так и знал... Новости совсем не радующие" - с тоской подумал Володя, интересуясь вслух:
- Опять надо съездить в аул?
- Да, - быстрый, мимолетный взгляд в сторону. - Аул, что на севере от нас.
- Что?!! - он был поражен - это селение находилось гораздо дальше, чем соседнее. Добираться до него нужно около двух часов. Сейчас уже пять... Понадобится чудо, чтобы успеть обернуться! - Но я же не успею... - сорвалось с языка само собой.
- Не успеете что? Выполнить приказ? - ледяным тоном осведомился человек, который, кстати, даже не соизволил представиться.
- Эээ... У нас... собрание в восемь часов. Приказано явиться всем офицерам, - не растерялся Владимир, уже понимая, что ему придется ехать в этот чертов аул. Он не ошибся:
- Это не столь важно. Куда важнее вовремя доставить бумаги нужному человеку. Полковник проследит за тем, чтобы вы не были наказаны за неявку. Выезжаете немедленно, - спорить было бессмысленно - приказы не обсуждаются. Владимир успел только заметить, как неуловимо побледнело длинное лицо "вестника", а еще удивился про себя этой странной манере бегать глазами. Осторожнее, господин хороший, а иначе ваши собеседники будут думать, что вы задумали на их счет что-то нехорошее!
- Есть! - еще один кивок, но на этот раз - яростный, от едва сдерживаемой злости. Посмотрел в физиономию посланника полковника чуть ли не с ненавистью - "что же теперь делать? Я ни за что не успею! Не успею..."
- Отлично. Вот документы, - протянул увесистый пакет, запечатанный в гладкую плотную бумагу. Потом молодой человек кратко объяснил, какой дом нужен Владимиру, и быстро ушел, так и не раскрыв тайны своего имени. На пороге он задержался и бросил на Корфа последний взгляд. Володя мог бы растолковать его как иронично-прощальный... если б заметил. Но он был занят новыми проблемами, и долговязый тип скрылся за дверью, довольный тем, что поручик ничего не увидел.

- Ну и что теперь, Миша? - почти кричал Владимир, лихорадочно одеваясь. - Да я ни за что в жизни не смогу вернуться к восьми! Мне для этого ковер-самолет понадобится!
- А ты... не можешь опоздать? Ну, скажем, на час? - пытался успокоить друга Михаил, подавая ему мундир и выбегая следом за ним на улицу. - Или все слишком серьезно?
- Нельзя... Нельзя мне опаздывать, Мишель! Это может плохо кончиться, поверь! - Владимир оседлал коня и уже взмыл ему на спину. Судорожно вздохнув несколько раз, он заставил себя успокоиться. - Так, хорошо... Я постараюсь выжать из Демона все, что можно, глядишь, и успею. Спасибо тебе за то, что беспокоишься, - внезапно выговорил он, глядя в ясные зеленые глаза.
- Да не за что... Главное, чтобы у тебя все получилось, - пробормотал Михаил. - Ну, давай, не задерживайся! Удачи тебе!
- Надеюсь, Бог тебя услышит. До встречи, Мишель! - выкрикнув это, Владимир изо всех сил пришпорил коня и через несколько минут скрылся вдали. В напоминание о юноше остался только фонтан пыльных брызг, взвившийся на дороге, полыхающей адским огнем.
Миша постоял еще немного, глядя вслед ускакавшему Володе. На душе было неспокойно. Постаравшись задушить в зародыше огонек сомнений, Репнин со вздохом пошел обратно в казарму, намереваясь отвлечь себя тем, что все-таки управится с злосчастной пуговицей. Время стремительно катилось вперед, утекая биллионами песчинок сквозь гигантские песочные часы.

Часть 6

"Наконец-то!" В обрамлении пышущих зеленью высоких деревьев стояла покосившаяся избушка. В ней давно уж никто не жил, и, обнаружив ее случайно, Владимир и Асмати стали часто сюда наведываться, не опасаясь с кем-нибудь столкнуться. Об этом месте не знал больше никто.

...Он до последнего надеялся, что успеет, однако судьба явно была неблагосклонна к молодому человеку. Думал, что только передаст пакет и тут же отправится обратно, но его заставили ждать ответа. Чертыхаясь и проклиная все на свете, снедаемый тревогой, Володя ходил взад-вперед перед красивым добротным домом, куда доставил документы. Ожидание растягивалось, и он клял уже себя за то, что все же не попытался хоть записку ей передать – предупредить. И тут же пытался успокоить себя – не больше получаса... Он опоздает не больше чем на полчаса. И все будет хорошо. Должно быть хорошо. Он скажет ей... Что? Еще не знал точно. От жары перед глазами плыли коричневые пятна с красным ободом, а между ними – отрывки ее письма. Он выучил его почти наизусть, стараясь найти выход, готовый убить себя за то, что натворил. Володя даже видел, как она пишет ему, сама напуганная, трепещущая, взволнованная, но старающаяся не показывать виду. "Ты никогда ничего не обещал мне..." Ее рука дрогнула, оставляя неровный след на бумаге. "...только увидеть тебя, хотя бы раз..." А внутри все кричит, надрываясь: не раз, нет, нет! "...больше жизни, больше самой себя – люблю..." Жирные, выпуклые буквы – в забытьи обводила их, подбирая дальнейшие слова. Так трудно... "...лишь попрощаться! А иначе я не смогу, Володя! Не смогу жить, если ты не придешь..." Эта строчка пугала его больше всего. Зная ее горячий характер – не сомневался в том, что это правда. Но ничего, он придет. Он обязательно придет сегодня. Скажет... Да, он знает, знает, что сказать! И – наплевать на все и вся. Она не будет страдать, чего бы ему это ни стоило. Некстати меж коричнево-красными кругами мелькнуло светловолосое видение, заполнив собой весь мир, глядя на него нежно и чуть укоризненно... Но всплывшее в памяти неровное умоляющее "Пажалуста!" заставило мотнуть головой, прогоняя незваный морок. Решено...
Именно в этот момент из дома вышел человек и отдал ему небольшой, аккуратно запечатанный пакет. Не теряя ни секунды – на коня. И вскачь, галопом, наравне с ветром. До боли сжимая поводья. Все время мысли, мысли, мысли... Рваные, сумбурные, подчас глупые мысли. И среди них – одна, простая и четкая: "Все будет хорошо! Ты только дождись меня – и все будет хорошо..."
Почти упав с полуживого коня, даже не привязывая его, Володя кинулся к чуть приоткрытой двери. Все то же предчувствие чего-то неминуемого стало настолько болезненно-острым, что причиняло почти физическую боль. Удушливой волной накатывала тоска, сжимая грудь, мешая дышать. Уже сгустившиеся сумерки красноречиво говорили о том, что он опоздал на встречу...
У самого входа он резко остановился, заставляя себя успокоиться. Пугать девушку своим сумасшедшим видом Владимир совершенно не хотел. Взялся за ручку, потянул на себя, чувствуя, как ножом полосует страх, безотчетный и какой-то животный. Судорожно сглотнув, шагнул в сырую полутьму, висевшую внутри избы. По ушам ударила жуткая, стеклянная тишина, какая бывает на кладбище глубокой ночью. Еще один шаг - ноги дрожат, подгибаясь... Ноздри щекочет чересчур знакомый, отвратительно-сладкий запах. Хочется избавиться от него, убежать, укрыться!..
Он все понял прежде, чем преодолел еще один клок темного пола. Сердце споткнулось, пропустив пару ударов, камнем рухнуло вниз... Володя уже знал, что его ждет там, в укрытой черной пеленой глубине комнаты, но все же позвал охрипшим голосом:
- Асмати!
Он не удивился, услышав в ответ ту же гнетущую тишину. Как в толще воды прошел еще несколько шагов и встретил то, чего так боялся. Глаза застыли, не в силах оторваться от распростертого на полу хрупкого тела. Распущенные волосы, разом превратившиеся в подобие соломы, падали на лицо... Снежно-белые руки конвульсивно сжимали вонзившийся в грудь кинжал... Из зияющей раны на пол натекла бордовая лужа, матово светящаяся кровавым блеском. Девушка была мертва.
Володя видел и не мог поверить... В голове что-то шумело, медленно ворочаясь, причиняя тупую боль. Как подкошенный, рухнул перед ней на колени и дрожащей рукой убрал со щеки прядь черного шелка, спутавшуюся и сухую. Кожа была еще чуть теплой, еще хранила память о душе, совсем недавно простившейся с этим неподвижным телом. Огромные глаза были распахнуты и обращались куда-то в пустоту. Он заглянул в них, ощущая, как сознание мутится... Появившаяся на небосводе луна бросила в небольшое окошко сноп своих бледных лучей, которые упали на неподвижное лицо, покрывая его слоем расплавленного серебра, как тогда, на поле... Но теперь черные глаза стали неестественно светлы и смотрели обреченно, подернутые покрывалом смерти.
- Нет... - простонал Владимир, скользя ладонью по милому лицу. Потом резко приподнял ее, прижал к себе, пачкаясь кровью, судорожно сжимая в объятиях безвольное тонкое тело, словно хотел отдать ему свою душу. - Что же... Что же ты наделала, девочка моя?... Почему? Асмати... Асмати!!! Ответь мне... не молчи... Как же так? Ты не могла этого сделать. Я не верю... Взгляни на меня! Асмати... – повторял имя, как заветную мантру.
Он говорил что-то еще... Он шептал и кричал какие-то слова, покрывая отчаянными поцелуями безжизненные губы, веки, лоб, виски... Его одежда пропиталась кровью, руки бережно прикасались к бледным щекам... На Владимира опустилось помрачение, которое заволокло его всего, не давая видеть ничего, кроме остекленевших черных глаз. С жадностью он смотрел в их тусклую бездну и видел... Видел ее дьявольскую улыбку, ее губы, горячо прижимавшиеся к его губам в долгожданном поцелуе, ее полуобнаженное тело, кружащееся перед ним в дразнящем головокружительном танце здесь, в этой самой избушке... Он слышал ее голос, который мягко шептал ему о чем-то, словно рассказывая волшебную сказку...
На ее шее висела золотая цепочка с массивным перстнем, украшенным кровавым рубином. На камне рука искусного ювелира выгравировала когда-то фамильный герб Корфов. Это был подарок Владимира – знак того, что он доверяет ей свою фамилию и жизнь, того, что будет рядом столько, сколько это возможно… И она поверила ему. Носила перстень, не снимая, прятала ото всех, но расставаться с ним не желала. Отдала ему всю себя, а он… предал. Должен был успеть! Успокоить, утешить, сказать, что не оставит ее никогда! За что, Господи? За что глядит он сейчас на тело, из которого ушли две жизни?..
Володя даже не заметил, как распахнулась дверь. Не заметил, как внутрь ворвались какие-то люди... Кажется, их было шестеро, все - крепкие мужчины, с черными волосами и густыми бородами. Местные. Они начали что-то кричать на своем родном языке, тыча пальцами в сидящего на полу Владимира, злобно выговаривая непонятные слова. А он по-прежнему не видел их, погруженный в состояние оцепенения. Только дернулся, когда несколько рук грубо схватили его за плечи, заставляя выпустить их кольца объятий Асмати. Кто-то тащил его в центр комнаты, а Владимир вырывался, повторяя глухо: "Оставьте меня! Пустите! Я хочу быть с ней..." Его никто не слушал. Бросили на пол, как тряпичную куклу...
А потом... Потом в мозгу безумным фонтаном взорвалась острейшая, дикая боль - в живот врезался носок чьего-то сапога. Удар сопровождался все теми же грозными словами на чужом языке. Мутным взглядом Владимир обвел склонившихся над ним мужчин, не понимая, чего они от него хотят: четверо мужчин коршунами нависли над ним, двое других стояли у дверей, равнодушно глядя то на Корфа, то на девушку. Попробовал подняться, двигаясь как в тумане, но был снова сбит с ног мощным ударом, пришедшимся по ребрам. Действуя машинально, он ногой отпихнул от себя какого-то громилу, приготовившегося еще раз пнуть его, нанес сильный удар другому нападавшему... И все это как во сне, не понимая четко, что происходит, и что нужно этим людям. Зато незнакомцы, кажется, прекрасно знали, чего они хотят, поэтому быстро пресекли слабые попытки Корфа защититься. На него градом посыпались нескончаемые, жестокие удары, приходившиеся куда попало - по спине, по груди, по животу, по ногам... Было уже даже не больно. Разум начал проваливаться в черную пропасть, раздавленный и истерзанный. Перед глазами стояли не искаженные злобой и ненавистью вспотевшие лица горцев, жадно избивавших его, а белое лицо с широко раскрытыми неживыми глазами. Надвигающуюся на него тьму Володя принял радостно, гостеприимно распахнув ей объятия, не ощущая больше молотящих его тело рук и ног...

Часть 7

Где-то капала вода. Протяжно-гулко, ударялась о земляной пол, рассыпаясь от удара на крошечные водяные пылинки, делавшие воздух еще более сырым и тяжелым. Он долго слушал эту заунывную музыку – с тех пор, как разум очнулся, жестоко возвращая его в мир живых. Мир, где ему, почти мертвецу, делать было нечего. Одна капля… Другая… Сколько их уже было? Тысяча? Десять тысяч? Сначала он считал их, с тупым упорством произнося про себя очередное число, потом, кажется, сбился со счета. Кому какое дело, сколько этих проклятых капель разбилось о плотную землю, если маленькое сердечко, страстное и безрассудное, уже не бьется? Если никогда больше не посмотрят на него с влюбленным восхищением мерцающие черные глаза бесовки? Кому какое дело…
Владимир еще не открывал глаз – кощунственна была мысль о том, что он жив, а она – нет. И не шевелился. Впрочем, это и так было невозможно – даже дыхание, малейшее движение грудной клетки, отзывалось в истерзанном теле невыносимой, адской болью. Краем сознания, не занятым подсчетом падающих капель, Володя равнодушно отметил, что у него, должно быть, сломано несколько ребер и ключица. Нестерпимо ноющая спина ощущала что-то холодное и твердое. Больше юноша ничего не чувствовал. Только эта рвущая на части боль… Невозможно было понять, что болит больше – тело или душа? Можно сказать, что он даже был рад физическим страданиям, потому что они заставляли хоть на мгновение отвлечься от душевных. На короткое, неуловимое мгновение. Потом снова возвращались злые, вороньем гаркающие мысли об Асмати. Владимир помнил все, до малейшей детали – рассудок его не пострадал. А может, это было бы к лучшему? Забыть… Нет, это нечестно, несправедливо! Не смей так думать! Ты должен вытерпеть это все, выстрадать, ты обязан ответить за свой грех! Ты, только ты виноват в том, что случилось. Она не дождалась тебя и… покончила с собой. Убила себя и вашего ребенка. И это твоя вина…
Как больно… Он никогда еще не испытывал такой одуряющей, по каплям выпивающей из человека жизнь боли. Снова, как давеча, - мысли, мысли, мысли... Другие. Бесполезные, никому не нужные, страшные. По заколдованному кругу, мечутся, сталкиваясь, напрыгивая друг на друга, перемешиваясь, слепляясь в одно целое и вновь распадаясь на отдельные фразы, слова... Беззвучный крик, почти смешной в детской своей наивности: "Этого не может быть! Не может... Просто не может..." А со стороны кто-то беспощадно твердит: "Так и есть." Нелепый диалог длится и длится, и первый голос уже охрип, сломался, но все равно шепчет через силу: "Это было только сном. Я открою глаза и увижу ее – такую как прежде..." Не увидишь... "Почему она не дождалась? Почему?! Господи, почему она меня не дождалась?... не дождалась... Не дождалась!... Почему..."

Прошло много времени, утекли бесчисленные секунды, и в какой-то момент Володе показалось, что – все. Не выдержит больше этой пытки. Сейчас душа лопнет, как натянутая струна; расколется, взорвется, треснет, рассыплется на мильоны осколков… Вот-вот, еще секундочка… Пожалуйста! Пожалуйста, скорее! Уйти. Уснуть. Забыться. Не чувствовать больше ничего. Сжалься, Господи, подари мне смерть. Все, о чем прошу тебя…
Но миновала минута, за ней – следующая. Ничего не изменилось. Он по-прежнему дышал. И по-прежнему каленым железом жгло внутри, точно кто-то невидимый с неизъяснимым наслаждением выжигал на сердце клеймо. Нет больше сил терпеть – Володя распахнул глаза, судорожно вздохнул, в тут же секунду захлебнувшись болью. И увидел, где он находится…
Маленькое помещение, скорее всего, подвал. Мрачно. Через крошечное окошко с мутным стеклом на уровне земли пробиваются скудные лучи чуждого солнца. И всюду – сырость. По серым стенам тут и там стекают неторопливо крупные капли воды. В затхлом воздухе висит тошнотворный запах чего-то гнилого. У того самого окошка стоит убогий деревянный табурет. Больше в его тюрьме не было ничего. Ах да, еще деревянная скамья, на которой лежал сам пленник! Странно, что его просто не бросили на пол… Такую заботу проявили… Уголки губ дернулись в подобии усмешки. Что это за место? Почему его приволокли сюда, а не убили? За что он был схвачен?
Ни на один из этих вопросов Владимир не знал ответа. Было даже почти безразлично: кто, почему, зачем… В памяти всплыли люди, бившие его. Горцы. Но где он мог перебежать им дорогу? И почему, в конце концов, они оставили его в живых?..
Мысли отказывались подчиняться ему – неповоротливые, тяжелые… Голова трещала и гудела, как надтреснутый колокол. Владимир вдруг ощутил, что ему холодно, и понял, что на нем надета только грязная, превратившаяся в лохмотья рубашка, заскорузлая от крови, и брюки. Мундир исчез. Нечеловеческим усилием заставив себя повернуть голову на бок и скосив глаза, он увидел его на полу, у противоположной стены, рядом с закрытой дверью. Нечего было и думать добраться туда сейчас. Да и зачем? Холод – это не самое страшное. Пусть. Пусть он замерзнет! Хоть насмерть – не жалко.
Подумав так, Володя спокойно закрыл глаза. Внезапно легкие судорожно сжались, и из них рванулся надрывный кашель. Резкое движение – и сознание потухло, утонув в странной алой волне. Так легче. Легче…

При всем своем желании Владимир не смог бы сказать, сколько времени провел он в мрачной тишине своей темницы. Час? День? Месяц? Он этого не знал, постоянно пребывая в полубессознательном состоянии. Впрочем, вряд ли прошел уже месяц – он бы не выжил так долго без еды и воды. Заходили к нему всего два раза, и оба раза – один и тот же человек. Лица Володя разобрать не мог, видел только, что это невысокий коренастый мужчина. Он подходил к пленнику и, убедившись, что тот дышит, убирался восвояси, не говоря ни слова. А Корфа это не особенно расстраивало, скорее, было безразлично. Голод прекрасно помогал избегать минут, когда мозг работает четко и ясно, а значит, не было возможности все время думать об одном и том же… Ходить кругами, неминуемо возвращаясь к самому страшному. Ведь помимо мыслей об Асмати вскоре появились еще одни – об отце… и, как бы он не противился этому – о ней. Никогда больше не увидит их. Их?! Нет, нет… Только отца… Только его. А впрочем – зачем врать самому себе хотя бы сейчас? У него нет сил еще и на эту бесконечную борьбу с собой. И мысли об Анне уже беспрепятственно бродили в затуманенном сознании, причиняя новые страдания и, как ни странно, давая некоторое облегчение. Скоро Владимир смирился с тем, что ему не суждено с ними попрощаться. Осталось уже недолго. Совсем недолго.
Гораздо хуже голода была жажда – лютый зверь, таящийся в темном углу сознания, готовый наброситься в каждую секунду. Горло горело, но спасения не было. Впрочем, рядом с мундиром стоял большой глиняный кувшин, и в нем, скорее всего, была вода, но она уже наверняка давно протухла. А еще Володя в любом случае не сумел бы подползти к злосчастному кувшину – в разбитом, изувеченном жестокими побоями теле не было сил. Руки и ноги, сплошь покрытые лиловыми, почти черными синяками и кровоподтеками, не подчинялись ему. Больше всего Владимир напоминал сам себе безвольную марионетку, которую кукловод выбросил за ненадобностью. По выработавшейся привычке – не сдаваться никогда и ни при каких обстоятельствах – однажды мелькнула мысль о том, можно ли выбраться отсюда. Мелькнула и исчезла – в таком состоянии он даже встать не мог. Бесполезно...
Проходило время – то тянулось, как густое вязкое варенье, то неслось в припрыжку, точно пущенное с крутой горы, то плавно танцевало в вечности изящный вальс, то рысью перебиралось от одной секунды к другой, коварное и хитрое. Человек, запертый в сыром подвале, не мог этого замечать. Не мог и не хотел.
Это странное зыбкое состояние существования на грани смерти было нарушено одним событием. Кажется, на улице была глубокая ночь, потому что в каморке было темнее обыкновенного, и по черному полу змеились серебристые лучи, натыкавшиеся на высокий порог двери. В привычной гнетущей тишине неожиданно раздался столь редкий звук – протяжный, стонущий скрип. Повернувшись на не смазывавшихся лет сто ржавых петлях, дверь показала таящийся за ней темный зев, из которого в подвал нырнула чья-то высокая фигура, явно не принадлежавшая охраннику. В эту минуту Владимир пришел в себя и, собрав последние силы, каким-то непостижимым образом, не обращая внимания на отдающуюся во всем теле толчками боль, сумел приподняться и сесть, опираясь спиной о ледяную стену. Кто бы к нему ни пришел – юноша не хотел быть в его глазах жалким. Пусть он умрет – но не позволит втоптать себя в грязь. Он Корф, и он не опозорит своего имени. Главное, не потерять сознания. Не сейчас. Узнать, что он здесь делает…
Незнакомец был облачен в длинный, до пола, плащ. Голову скрывал широкий капюшон, мешающий разглядеть лицо. Человек закрыл за собой дверь и остановился у входа, пристально разглядывая Владимира из-под своего покрывала. Тяжелый, изучающий взгляд. Володе стало даже интересно, кто бы это мог быть. Он с ленивым любопытством разглядывал пришедшего, борясь с накатывающей темнотой, пытающейся засосать его сознание.
Внезапно вверх взметнулись две тонкие руки, отбросившие капюшон на спину, и в жидком, мертвящем лунном свете огнем сверкнула пышная копна пламенно-рыжих волос. На Володю глядели, сверкая из-под разлетающихся к вискам бровей, золотисто-карие кошачьи глаза, под взглядом которых выражение скуки на лице юноши сменилось изумлением и растерянностью.
- Вы?! – прошептал он непослушным, хриплым голосом, все еще отказываясь верить своим глазам.
Гостья улыбнулась обворожительной улыбкой, и уже не оставалось никаких сомнений, кто навестил Владимира в его заточении…

Часть 8

Ошибка была исключена, сколь страстно ни желал бы этого Владимир – нежданную посетительницу в гарнизоне знали абсолютно все. Кто-то больше, кто-то меньше. Однако остаться вовсе без внимания она просто не могла. При упоминании ее имени каждый второй знакомый Володи мечтательно поднимал вверх глаза и причмокивал с недвусмысленной улыбкой. "Амалия... Ах, Амалия!" – мог раздаться восторженный шепот какого-нибудь глупого юнца. Но – только шепот. Рыжеволосая нимфа, прекрасная Амалия была женой полковника де Бриссе. Великолепный командир, благородный, честный, преданный своему делу человек, полковник имел только одну слабость – он безумно, слепо обожал свою супругу, не отказывая ей никогда и ни в чем. К сожалению, эта любовь была безответна.
Амалия вышла замуж только по одной причине – у ее не слишком богатой и знатной семьи были серьезные неприятности (а какие точно – не знал никто), разрешить которые стало возможно, устроив дочери удачный брак. Анатоль де Бриссе, знакомый отца девушки, влюбился в красавицу с первого взгляда и сделал ей предложение. Спустя короткое время состоялась свадьба, которой были рады абсолютно все, кроме невесты. О, не так она хотела провести свою жизнь – следуя за мужем из одного гарнизона в другой, куда прикажут! Ей хотелось получать удовольствие от каждого мгновения своего существования и от своей тонкой красотой, о которой знала еще лет с тринадцати. На прелестного ангела с бело-фарворовой кожей и глазами дикой лесной кошки всегда было обращено бесчисленное количество взглядов, одни из которых выражали восхищение, другие – отчаянную зависть. Когда девушка повзрослела, она превратилась в необычайную красавицу. К тому же, природа подарила ей огненно-золотые волосы, красиво завивающиеся в крупные локоны. Когда она распускала их, рыжая копна пушистой шубой рассыпалась по спине, спускаясь до талии. Цвет волос не только подчеркивал нежность полупрозрачной кожи – он был отражением характера девицы. Те, кто видел миловидную Амалию, не мог даже предположить, что творится у нее в душе. Девушка никогда не была примерной дочерью, с покорным "Да, маменька" исполняющей любое пожелание родителей. Она всегда и со всем спорила, чуть не доводя отца до сердечного приступа, она всеми правдами и неправдами добивалась своего, не желая слушать ни слова возражений. Ей понравилось платье, сшитое по самой последней парижской моде, - она получит это платье. Устроит несчастной матери невообразимую сцену, но получит. Изумительное золотое ожерелье с прозрачными изумрудами, виденное в ювелирной лавке? Через пару дней оно непременно будет на изящной шейке Амалии. Ведь это украшение так подходит к чудному зеленому платью, доставленному вчера от модистки! У семьи никогда не было несметных богатств, но Амалия не знала отказа в своих прихотях. Никто не понимал, как у нее получалось это делать, но в любом разговоре жесткое "нет" отца постепенно превращалось в неуверенное"возможно", а потом и вовсе в "хорошо, дорогая". Может быть, это была вина родителей, несмотря ни на что души не чаявших в своей единственной дочери... но в любом случае пытаться спорить с Амалией было все равно, что каплей воды тушить костер.
Словом, с каждым днем девица хотела все больше и больше, не слушая голоса разума. Непослушная, непочтительная, далеко не скромная... не, не, не! Продолжать можно было до бесконечности. Когда красавице исполнилось восемнадцать, она все чаще стала обращать внимание на молодых людей, не сводящих с нее затуманенного взгляда. И не известно, чем бы все это закончилось, если бы безоблачному и весьма удобному существованию Амалии внезапно не пришел конец. Позвав ее к себе, родители объявили о предстоящей свадьбе.
Господи, лучше даже не пытаться представить себе то, что там началось! Однако... девушка ничего не смогла сделать. Впервые она растерялась, поняв, что на этот раз переубедить родителей не удастся, что не помогут никакие истерики, никакие слезы и крики. Маман и папА точно подменили. Амалия оказалась загнанной в угол. Скрипя зубами от злости, ненавидя всех и вся, она пошла под венец. Счастливый жених не замечал, как смотрела на него исподтишка облаченная в роскошное белое платье невеста. Если бы взглядом можно было убить, то несчастный Анатоль уже трижды был бы мертв. Нет, де Бриссе не был уродлив. Он не хромал, не заикался, не имел горба... Напротив – обладал безупречной выправкой. Было только одно небольшое "но" – полковник (тогда – еще ротмистр) был старше своей избранницы на двадцать лет. И хоть ему не исполнилось еще и сорока, Амалии чуть полноватый Анатоль казался глубоким стариком. А ей хотелось совсем, совсем иного. Произнося через силу "Да" перед алтарем, проклинала ненавистного мужа, считая, что хоронит заживо свою молодость и красоту. Жизнь казалась конченой...
Однако на деле все оказалось не так плохо, как думала Амалия. То, что усвоила она в первый же день новой жизни, - муж будет боготворить ее. Глядя на нее сияющими глазами, он клялся в любви, рассыпаясь в не слишком оригинальных, но искренних комплиментах. Девушке это льстило, но все равно хотелось большего. И она это получила. Она получила все, что только пожелала. Прекрасные наряды, драгоценности, духи, шляпки... На исполнение ее капризов уходила добрая часть жалованья Анатоля, но он никогда не пытался сократить расходов, полагая, что у его жены должно быть все только самое лучшее. Кроме того, деньги не были для него проблемой – капитал имелся приличный, о чем жена и разузнала тотчас после свадьбы. Предстоящая жизнь уже не казалась такой уж беспросветной...
В конце концов, немалое значение имел и тот факт, что де Бриссе очень скоро стал чувствовать себя виноватым – за постоянные вынужденные разъезды. По долгу службы он часто уезжал в самые разные уголки империи, и Амалия редко оставалась в Москве, где находился небольшой особняк де Бриссе. Кротко проговорив: "Жена должна быть рядом с мужем," – она собирала свои вещи в дорогу. Учитывая нрав девушки, это могло показаться странным. Зная о ее нелюбви к супругу, любой бы воскликнул, что это абсурд. И снова – маленькое "но". То, что и в голову не могло прийти благоговеющему перед женой Анатолю. Надо сказать, после свадьбы Амалия решила изменить свое поведение, понимая, что может получить от мужа что угодно и без сцен. Она затаилась, стала почти покладистой и почти нежной. Все ее поведение смягчилось, но именно это и было опасно.
В первую поездку мужа она решила отправиться с ним только потому, что хотела поближе узнать его, научиться им управлять. Еще девица не знала, как отнесется муженек к желанию молодой остаться в Москве. Поехали вместе... Но то лишь в первый раз! Жить в гарнизоне оказалось совсем недурно. Но что самое главное – вокруг были офицеры. Бесчисленное множество молодых, статных, красивых юношей, выворачивавших ей вслед шею, когда жена полковника проходила мимо. Упоительное, дурманящее чувство! Не обращать внимания было выше ее сил. Позволила себе легкий флирт с одним розовощеким подпоручиком... Потом с другим... Невинное кокетство вскоре перестало быть таковым. Совесть девушку не мучила, и развлечения становились все более частыми. Она не считала, что обязана хранить нелюбимому мужу верность. Не обремененная особым благонравием, Амалия вскоре пустилась во все тяжкие, получая от каждого адюльтера несказанное удовольствие, словно мстила всему свету и собственному мужу за вынужденный брак.
Шло время... Шли годы... Из хрупкой девушки госпожа де Бриссе превратилась в восхитительную чувственную женщину. Ее красота не исчезала с течением лет – она просто становилась другой, более одуряющей, более томной, завораживающей. Глядя на нее, такую цветущую, никто бы не сказал, что Амалия уже года как четыре справила тридцатилетие. Впрочем, своего возраста женщина никогда и никому не открывала. Ведь рядом с ней всегда были такие молодые мальчики... Мысль показаться в их глазах старой была хуже смерти. Все время разглядывала себя в зеркало, боясь обнаружить малейшую морщинку, хотя лицо ее было безупречно гладким. Могло показаться, что это частые измены действуют на нее, как эликсир молодости. О них знали все, абсолютно все... кроме мужа. Непостижимо, но за все годы жизни с Амалией он ни разу не уличил ее... А может, просто не хотел? Не желал этого принимать? Иногда до Анатоля доходили слухи, но он решительно отрицал их, по крайней мере вслух. А даже если и знал о некоторых связях жены, то... не делал ровным счетом ничего. Он был ее пленником, ее рабом. Любовь к Амалии не угасала – напротив, становилась только сильнее. Рассудительный и здравомыслящий во всех остальных вопросах, де Бриссе становился совершенно безвольным, когда речь заходила о ненаглядной женушке. Иногда мысль о том, что она вытирает о него ноги, поднималась со дна души, но одна лучезарная улыбка и легкий поцелуй в щеку сметали прочь все сомнения. Он прощал ей решительно все. Только бы она была рядом... Его поведения никто не понимал, но не вмешивался – в конце концов, это их жизнь.
Как ни странно, несмотря на многочисленные похождения Амалии, почему-то ни у кого язык не поворачивался называть ее "гулящей", "распутной" и уж тем более – "проституткой". Снова сказывалась ее способность влиять на людей, управлять не только их действиями, но зачастую и мыслями. Она всегда сама выбирала своих "фаворитов", самых привлекательных, самых интересных на ее взгляд. С остальными восторженными поклонниками вела себя холодно и подчеркнуто сдержанно, давая понять, что им не на что рассчитывать, пока она сама того не захочет. А они... они делали все, чтобы красавица захотела. Некоторые пытались писать ей, другие расточали комплименты, острили... До тех пор, пока не понимали, что это бесполезно. Каждый роман Амалии длился разное время, это зависело от того, как быстро наскучивал ей избранник. К тому же, юноши находились на службе, и иногда с ними происходили маленькие неприятности... Например, они могли погибнуть в бою. Досадно. Вздохнув пару раз, госпожа де Бриссе обращала свой взор на встрепенувшихся молодых людей, знающих, что скоро женщина сделает выбор... Все знали, что это пошло... и всем было плевать.
Когда несколько месяцев назад полковник, как всегда с супругой, прибыл в часть Владимира, события стали развиваться так же, как и везде. Вскоре все знали, что представляет из себя Амалия. Нашлось и здесь предостаточно юношей, которые не могли оторвать от нее взгляда. Слава Богу, с ума сошли не все. Как и было сказано, только половина. Володя часто слышал разговоры о жене де Бриссе, слегка морщась от глупости своих товарищей. Сам он в этих беседах участия не принимал – не хотелось. Он оказался как раз в той половине, что осталась равнодушной к чарам рыжей бестии. Более того, Амалия была ему интуитивно неприятна: он всю ее видел насквозь, видел ее дешевые уловки, кокетство, от которого ему было уже дурно... Каждый ее жест, каждый шаг казались фальшивыми. За источающим мед голосом слышался холод металла. Ее можно было сравнить с кошкой, которая просто спрятала когти до поры до времени. Сходства добавляли и ее золотистые глаза с по-кошачьи узкими зрачками. Глядя на ее красивое, кукольно-неподвижное лицо, Корф не испытывал ничего, кроме отчуждения и... пожалуй, настороженности. Что-то опасное было во всем поведении этой Амалии де Бриссе.
Кроме того, Владимир искренне сочувствовал полковнику. Он уважал этого человека, восхищаясь его мужеством и отвагой. Они даже несколько сошлись, когда Володя вынес тяжело раненого де Бриссе с поля боя. В том сражении погиб любовник Амалии... Совпадение, которое так страшно отразилось на жизни Владимира.
Навестив однажды выздоравливающего полковника, Володя столкнулся в передней с Амалией. Она уронила платок, юноша машинально поднял его, подал женщине... Она не спешила брать. Пристально смотрела то на его протянутую руку, то на спокойное, даже скучноватое лицо, не выражающее ровным счетом ничего. Слабо усмехнулась и поблагодарила – каким-то особым, густым и глубоким тоном, который так хорошо был известен некоторым счастливцам. Владимир ответил подобающей фразой и убрался восвояси – любезничать с ней не было ни малейшего желания. Его ждала Асмати...
Он ушел и не видел Амалии, задумчиво покусывающей губу, глядя ему вслед. "Хорош... Боже, как хорош! Как же я раньше его не заприметила? Сглупила... К чему было терять время на этого глупого Сержа, которого еще и убили?" Обычные мысли...
С тех пор Владимир заметил, что почему-то часто стал встречать мадам де Бриссе. Куда бы он ни пошел, она каким-то непостижимым образом оказывалась там же. Иногда приходилось заговаривать с ней, как бы ему ни было это неприятно. Ее манера говорить действовала юноше на нервы, и с каждым разом эта женщина все больше раздражала его. У Амалии внутри тоже все дрожало... от этой охоты, где в роли дичи выступал необыкновенно привлекательный и такой надменный поручик. Его равнодушие, признаться, сильно задевало ее, но женщина была уверена, что скоро бастион рухнет – еще ни один из ее избранников не смог устоять перед искушением.
Однако шло время, а Владимир продолжал оставаться холодным. Более того – старался избегать встреч с женой полковника. Это начало выводить Амалию из себя... Постепенно наглец стал злить ее, но она из принципа не сдавалась. Это продолжалось до одного-единственного вечера.
В офицерском клубе был "бал": играла музыка, офицеры танцевали с дамами... Оставив мужа, которому все еще нездоровилось, дома, Амалия пришла сюда. Один танец... Другой... Рассеянно слушала болтовню счастливых кавалеров, старавшихся крепче прижать ее к себе. Цепкий взгляд уловил знакомый силуэт – стоя у стены, поручик Корф со скучающим видом пил шампанское. Едва дождалась, пока стихла музыка, оставила партнера в одиночестве и устремилась к объекту своего внимания.
- Добрый вечер, поручик, - обворожительно улыбалась, обмахивая себя веером. – Я вижу, вы скучаете?
- Да, что-то мне не особо весело, - нехотя процедил Володя, мысли которого были заняты совсем другим. Разговаривать с этой Амалией совсем не было желания. К тому же, он давно уже понял, чем объясняются их постоянные встречи – мадемуазель из кожи вон лезла, чтобы очутиться с ним в одной постели. Такая откровенная настырность только злила его – и ничего больше.
- Мне, знаете ли, тоже отчего-то скучно. Быть может, вы согласитесь развлечь меня? – Амалия улыбалась, внимательно изучая глазами его безупречно-красивое равнодушное лицо. Сделала паузу и произнесла одно слово, ставшее решающим: - Танец?
Ему ничего не стоило станцевать с ней. Ничего. Но почему-то от мысли, что придется терпеть ее двусмысленности, произносимые с грудным смехом, и обнимать стянутую корсетом талию, его передернуло. Сам собой язык выговорил:
- Был бы счастлив, но мне нужно сейчас... нужно... Заглянуть в штаб. В другой раз – непременно. Всего доброго, - он кивнул и опрометью бросился вон из залы, сжимая в руках пустой бокал.
Ему стоило оглянуться. Вцепившись в веер, немилосердно сминая его белыми пальцами, Амалия провожала юношу взглядом, в котором разгоралась тяжелая злоба. Это стало последней каплей.
- Ты пожалеешь, - прошипела она, и по гладкому лицу ее прошла судорога.

Часть 9

Все это было около месяца назад. После того злополучного вечера Амалия внезапно оставила Владимира в покое, и он решил, что хищница обратила свое внимание на кого-то более неразумного. Он и думать забыл о госпоже де Бриссе. Зря. Корф понятия не имел, какие демоны таились в ее темной душе. Он и предположить не мог... Даже теперь, глядя на ее укутанную в плащ фигуру из-под опухших век, юноша не мог понять, как жена полковника оказалась здесь. Вымученный рассудок не находил почти очевидного ответа на простой вопрос. Все, что мог вымолвить: "Вы?!" В коротком слове было все изумление, растерянность и даже безотчетный страх. Он чувствовал, что сейчас получит последний, самый главный удар...
- Бог мой, поручик, такое ощущение, что вы не рады меня видеть! – беззаботно проговорила гостья таким тоном, словно они находились в бальной зале, а не в подвале, превратившемся для Володи в тюрьму. Прошла, поправляя копну волос, слегка перехваченных черной бархатной лентой.
Володя молча смотрел, как женщина усаживается на шаткий табурет, стараясь не испачкаться, явно настраиваясь на длительную беседу. В голове стучали молоточки-мысли, в разнобой, нестройно... Не знал, что все это значит, как себя вести. Наконец, чуть слышно вывел самое простое:
- Что вы здесь делаете?
- А здесь – это где? – вопросом на вопрос отозвалась Амалия, тонкими пальцами перебирая лунный свет, не глядя в сторону Корфа. Потом резко повернулась к нему, с вкрадчивой улыбкой в голосе и на устах поинтересовалась: - Вы знаете, где мы сейчас?
- Нет.
- Знаете, как оказались здесь? – еще мягче.
- Нет.
- Может, знаете, почему, - выделила голосом, - находитесь в этом месте?
- Нет... – бессильный шелест. Он отвечал на ее вопросы почти машинально, уже понимая, что ей известно абсолютно все. О, конечно же Амалия заявилась сюда среди ночи не просто так – это было ясно – но вот что он услышит сейчас? От предчувствия волосы на затылке вставали дыбом, сердце билось учащенно.
Она же вела себя совершенно непринужденно, ничуть не смущенная тем, как юноша выглядел – со спокойной улыбкой вглядывалась в его лицо, осунувшееся, с темными кругами под глазами и небольшой щетиной на щеках. Было что-то неприятное в ее облике. Чувственные губы изгибались в самой любезной улыбке, но вот янтарные глаза... равнодушные и пустые. Они жили отдельной жизнью, изучая полусидящего перед Амалией Владимира с дотошной внимательностью, от которой по коже пробегал мороз.
- Ну а раз вы ничего этого не знаете, к чему же спрашиваете, что я здесь делаю? На вашем месте я бы другие вопросы задавала, - ласково подсказывала ему де Бриссе.
- Черт возьми, что происходит? – с просыпающейся злобой прохрипел Володя, чувствуя себя загнанной в угол дичью. Он не предполагал, насколько верны его ощущения...
- Вот, это уже совсем другое дело, - довольно проговорила Амалия. Помолчала и, склонив голову к плечу, точно любуясь произведением искусства, внезапно сказала: - А они молодцы...
- Кто? – совсем растерялся Владимир. Непонятная игра, правила которой устанавливала эта женщина, была ему непонятна. Сквозь пелену черного равнодушия, окутавшую его за время заключения, пробивалось желание выяснить, наконец, что произошло. Говорить было трудно, голос ломался: – Я... я вас не понимаю.
- О, мой дорогой, с ними вы знакомы! Те мОлодцы, что... эээ... проводили вас сюда. Я ведь просила их не бить вас по вашему хорошенькому личику, - она коротко рассмеялась, тут же, впрочем, оборвав смех, еще более пристально глядя на меняющегося в лице юношу.
- Вы... чтО вы сказали? – с содроганием.
- Вы слышали, к чему же переспрашивать? – она по-прежнему улыбалась.
- Хватит загадок! Говорите прямо, зачем вы пришли... – со свистом втянул в себя воздух, когда перед глазами вдруг поплыли черные пятна.
- Не любите загадок? – обиженно протянула Амалия, надув губки. – Жаль... Ну, раз так – извольте. Пришла я сюда потому, что так захотела.
- Это не ответ, - глухо бросил Корф, внутренне сжимаясь.
- Ошибаетесь. Это и есть ответ, - женщина наклонилась вперед, словно желая, чтобы следующие ее слова Владимир запомнил на всю оставшуюся жизнь: - Я всегда делаю то, что хочу. Всегда.
- Чего же вы захотели на этот раз? – холодно спросил Володя.
- Чего? – снова выпрямилась, мечтательно подняла глаза. – Захотела сбить с вас спесь. Вы ведь понимаете, Владимир, что я имею в виду?
Он понимал. Понимал прекрасно – теперь. Глупец... Глупец, глупец! Эта змея решила отомстить ему за пренебрежительное к ней обращение. Наняла кого-то, чтобы его избили и спрятали, а она бы после пришла и потешила свое тщеславие и самолюбие. Так мелко, подло... Что же, пусть радуется. Ему все равно. Все равно... не это было самым страшным.
Догадки Володи Амалия подтвердила своими следующими словами:
- Это оказалось совсем несложно. Я даже сама удивилась. Вы не будете против, если я стану говорить все как есть, не боясь показаться вульгарной? – задала бестия наиглупейший вопрос, просто желая развлечь себя. – Попросить одного из моих поклонников о маленькой услуге в обмен на другую – и дело сделано, - мило улыбнулась, похлопав длинными ресницами.
Губы Владимира дернулись в подобии нервной усмешки – вот и вся история. Оскорбленная дамочка пожелала показать коготки. Какая глупость... как же это все пусто! Ну при чем тут Амалия? Ему нет до нее, до ее оскорбленного самолюбия ни малейшего дела. Асмати... Его терзали мысли об Асмати, только о ней, о его маленькой девочке, которая была сейчас мертва. Что с ней сделали? Как же он хотел знать... А тут какая-то мадам де Бриссе со своей мелкой местью...
- Я рад, что вы остались довольны, Амалия, - уже почти успокоившись, тихо проговорил Володя. – Полагаю, вы оставите меня здесь?
- Да, - просто, ровно подтвердила она. – Ты умрешь здесь, мой мальчик. Может, от голода... Но скорее – от жажды. Это не так уж и важно, не так ли? – светским тоном спросила она у едва живого Владимира.
Тот молча кивнул, прикрыв глаза. Он и так все уже знал – о свободе не стоило даже думать. Амалия не дура, она бы не заявилась сюда, не будь у нее намерения похоронить его тут заживо. Скучно. Скамья под ним тихонько покачивалась, голова кружилась и страшно хотелось пить. "Господи, когда же она уберется?" Мысль, что он все-таки потеряет сознание при ней, была неприятна.
Женщина видела, что пленнику его судьба безразлична. Что же, она это предвидела. Даже ждала, пожалуй. Но этот мерзавец зря надеялся, что отделается так легко. О, нееет... Слишком просто. И безвкусно. "Тебе все равно? Постой, сейчас твое спокойствие испарится. Ты захочешь убить меня... но ничего не сумеешь сделать. Это будет твоим наказанием."
Амалия молчала. Однако Владимир зря рассчитывал, что она уйдет. Она просто готовилась. Вся приосанилась, наполненная торжественностью, как палач перед нанесением решающего удара. Обезглавить жертву – это была ее цель. Тянула, предвкушая наслаждение. Быстро облизала губы, с трудом сдерживая учащающееся дыхание. Наконец, вся напряженная внутренне, но с прежней очаровательнейшей улыбкой произнесла, точно вспомнила "вдруг":
- Кстати... – снова невыносимо долгая пауза. – Мне так жаль, Владимир.
- Жаль? – эхом отозвался Володя, балансируя на грани сознания. – Того, что вы делаете?
- Нет, - беспечно покачала она головой, словно не замечая, как глумливо это звучит. – Жаль эту... эту девочку. Как там ее... Асмати? – замерла, наблюдая за его реакцией. Сейчас...

Заветное имя, произнесенное бархатистым голосом, выдернуло его из густой темноты. Распахнул глаза, окаменело глядя на ее лицо с приклеенной улыбкой. Ослышался? Медленно сходит с ума? Хоть бы ослышался... И тут же понимает – у него нет надежды. Ее холодные кошачьи глаза были красноречивее всяких слов. Дрогнул. Липким страхом затянуло душу. Отчаянно не хотел больше слышать ни единого слова, но спросил непослушным голосом:
- Откуда вы знаете?..
- Как это откуда? Как это откуда?! – наигранно возмутилась она, уперев руки в боки. – Мне все прекрасно известно. Я ведь говорила с нею давеча, как раз в тот ужасный день... Бедное дитя. Вы поступили с ней жестоко, Владимир.
- О чем вы? – попытался спросить, но тут же был перебит.
- Как же она плакала... Как плакала... - Амалия грустно покачала головой, прижала появившийся в руках платочек к абсолютно сухим глазам, - когда я рассказала ей правду.
- Какую правду? – помертвевшими губами прошептал Володя, слепо глядя на склоненную голову.
- Полно, Владимир, вы ведь и сами знаете. Я объяснила ей, что вам, молодому человеку, у которого вся карьера впереди, ребенок вовсе ни к чему, - она с любопытством смотрела, как у юноши умирает все внутри от каждого слова. – Рассказала и о нашей с вами связи, о которой дурочка по наивности своей и не догадывалась. И конечно же передала ваши слова о том, что встречаться вам более совершенно незачем, посему вы и не приедете, несмотря на ее записку... Так все и было, - подытожила Амалия, не сводя мерцающих глаз с бескровного его лица.
- Вы убили ее, - страшным шепотом взвыл Володя, закрыв лицо руками.
- Ну что вы! Напротив, я старалась успокоить бедняжку. Но когда в назначенный час вы не явились... Сами понимаете, ей пришлось мне поверить. Я предложила ей выпить настойку... – многозначительная пауза, за которой слышался лопающийся пузырьками смех, - успокаивающую... Но отчего-то она не помогла. Увы, девочка разволновалась, стала беспокойна, начала метаться, постоянно что-то бормоча о вас и о своем ребенке, а потом – о, ужас! – схватила кинжал и воткнула его в сердце. Как же это страшно... Как вспомню – так вздрогну, - мерно закончила она. Больше не было нужды говорить что-либо – Амалия знала, что добилась своего.

Мир взорвался. Бесконечными черными осколками сыпался вокруг, и в них, искривляясь, отражалось идеальное лицо с ехидной усмешкой и зло горящими янтарями вместо глаз. Тугая тишина бьет по ушам, он захлебывается ею, не стараясь спастись. Бешеными толчками – кровь – в висках. Стучит... стучит, стучит! Сводит с ума. Он бежит куда-то... Спотыкается, падает... Встает и снова мчится, опережая время. Озирается по сторонам, ищет безумным взором, не находит, и все равно – бежит. Теперь он успеет! Теперь – непременно успеет. Он знает все...

...избушка... плесневелая тишина... безжизненное тело на полу.

Тесно в груди. Тесно и больно – точно сердце вырывают. Он почти умер...

Амалия бесстрастно глядела на раздавленного ею человека и с ненасытной жадностью пила его страдания. Совершенно чудовищной была ее замораживающая улыбка, обнажающая красивые острые зубки. А потом она вдруг... рассмеялась. Она смеялась, запрокинув голову, звонко и весело, а глаза оставались прежними – ледяными, колючими.
Этот смех заставил Владимира очнуться. Поднял тяжелую голову. Опустевшими глазами посмотрел на де Бриссе. В месиво, оставшееся от души, потоком хлынули омерзение и злоба. Смотрел на нее, сотрясавшуюся от хохота. Долгим, немигающим взглядом. Единственное, что вертелось на языке, обжигая его:
- Ведьма... – коротким словом выплюнул из себя переполнившую душу ненависть к этому чудовищу. Как же хотелось охватить ее нежную молочную шейку обеими руками и давить... до тех пор, пока не раздастся хруст дробящихся позвонков. Заставить ее замолчать, исказиться от боли, недоумения и страха за свою паршивую жизненку. Услышать вместо сводящего с ума смеха придушенный хрип... Ненависть распирала его изнутри, способная порвать тело на куски. Она была необъятной, черной, сжигающей. Никогда и никого Владимир не ненавидел так, как сейчас эту женщину. Она показалась ему исчадием ада, сатаной, вселившимся в красивое тело. "Убить... Уничтожить... Раздавить, как гадюку..."
Перед глазами было темно от ярости. Стиснув кулаки, Володя дернулся вперед, намереваясь сделать то, чего ему хотелось сейчас больше всего на свете... но он только упал, пронзенный слепой болью. Тело как будто резали, сломанные ребра впивались во внутренности – юноша просто не мог двигаться. В какое-то мгновение на глаза навернулись слезы бессилия, но тут же были высушены все той же ненавистью. Из последних сил пытался подняться, но смог лишь сесть, хрипло дыша. Амалия наблюдала за ним спокойно, даже с некоторым любопытством. Конечно же она знала, что едва живой от побоев мальчишка ничего не сможет ей сделать. Она была не так глупа, чтобы подвергаться себя опасности – заранее все рассчитала. За эту милую предусмотрительность Корф ненавидел ее еще больше... Всю ее, начиная от подола роскошного черного платья, выглядывающего из-под плаща, и заканчивая вьющимися рыжими колечками волос, которыми так восхищались его приятели.
Едва улыбаясь пухлыми губами, Амалия рассматривала этого прекрасного полубога, очутившегося, наконец, у ее ног... и чувствовала глубокое удовлетворение. Это чувство власти над другим человеком пьянило. И его всегда было мало – в этом женщина уже давно убедилась. Всегда хотелось чего-то большего. И вот сейчас она могла распоряжаться жизнью нахального юнца, как ей заблагорассудится – о, дурманящее ощущение! Вдоволь насытившись его бессильной яростью, решила, что этого хватит, пожалуй. Надо было возвращаться. И все же – как жаль... Такое прекрасное создание... Но – он сам виноват. И теперь заплатит за это. Уже заплатил.
- О, вам больно, мой дорогой? – участливо поинтересовалась она все с той же сладкой улыбкой. – Ей-богу, мне жаль. Хотела бы вам помочь, но – увы! – не могу.
Ядовитой коброй осторожно приблизилась к теряющему от боли сознание Владимиру, присела перед ним, заглядывая в мутные глаза. Холеной рукой погладила юношу по щеке, отчего он вздрогнул, пытаясь отклониться. Это его движение разозлило женщину, но она держала себя в руках. Оставалось только последнее...
- Я могу что-нибудь сделать для вас? А, кажется, я знаю... – и она медленно приблизила свое лицо к его, прикрыв глаза.
К горлу подкатывала тошнота от запаха лаванды, которой пахло ее тело. Рука, лежащая на щеке, жгла кожу. "Раздавить... Раздавить... Раздавить..." – перекатывалось в мозгу, пока он с отвращением смотрел в ее глаза. Поняв, что она хочет сделать, напрягся, стараясь оттолкнуть ее. Напрасно – Амалия сейчас была много сильнее его. Губы почувствовали прикосновение – от него, казалось, по всему телу разлился яд, который убивал его. "Ненавижу... Ненавижу!" Даже не поцелуй – простое касание. Гадко! Как же гадко! Лучше бы убила... "Раздавить..."
Когда Амалия, удовлетворенно усмехаясь, отодвинулась, Володя с неизъяснимым наслаждением сплюнул на пол, зло глядя на нее. Это стало последней каплей, переполнившей чашу терпения госпожи де Бриссе. Маска учтивости и заботливости мигом слетела с нее. Глаза зло сощурились, в углах рта пролегли складки, выдающие ее возраст. Она грубо схватила Владимира за волосы, дернула голову назад, но он не издал ни звука.
- Что, ненавидишь меня? Правильно! Лучше ты будешь испытывать ко мне обоснованную ненависть, чем ничего, - прошипела Амалия совершенно иным голосом. – Запомни, мой мальчик: никто-не-смеет-быть-равнодушным-ко-мне, - выделяя каждое слово.
Она ослабила хватку:
- Ты допустил серьезную ошибку, когда пренебрег моим вниманием. За это ты лишишься жизни.
Амалия встала, поправила юбки и набросила на голову капюшон.
- Ты сдохнешь здесь, как собака, - обронила спокойно, убирая волосы. – Однако, если тебя это утешит – я сожалею, что так получилось. Правда.
Постояла рядом с ним еще какое-то время, холодно хмыкнула и направилась к двери. Уже собираясь выйти, внезапно обернулась и прежним медовым голоском с цветущей улыбкой пропела:
- Кстати, чуть не забыла! Вот это, - в ее руке очутился какой-то предмет, - мне ни к чему. Можете забрать его.
Ударяясь о землю и подпрыгивая, к ногам Владимира подкатился перстень с рубином. Тот самый перстень с рубином.
- Прощайте же, мой мальчик, - нежно проворковала Амалия и вышла вон.
Вслед понеслось глухое, пропитанное ненавистью: "Ведьма..."

Она давно ушла, а Володя все повторял, словно в забытьи, одно-единственное слово. До одури. До хрипа. И ни единой мысли больше – только проклятое сочетание шести букв. Хотелось выть... Громко, катаясь по холодному полу, скребя ногтями стылую землю. Выть, как смертельно раненое животное, предчувствующее скорый исход. Но он сидел неподвижно, едва дыша, беспомощный, опустошенный.
Шевельнулся лишь однажды, движимый полубезумным порывом. Подобрал сиротливо лежащий в пыли перстень, прижал на миг к сухим губам и надел на палец – чтобы никогда больше не расставаться с ним. Подняться вновь на скамью не было сил – Володя лег прямо на пол, скорчившись, подтянув колени к груди. Боль привычно накрыла отупляющей волной, но было уже безразлично. Владимир замер... и больше уже не двигался.

Очнувшись на какой-то короткий миг, когда серый рассвет пробирался сквозь мутное окно, он почувствовал что-то странное. Коснулся рукой щеки – она была влажной. Первые слезы за эти дни. Первые и последние. Отрывисто всхлипнул... свет снова исчез, уступая место чернильной мгле.

 Часть 10

Неожиданные звуки, сначала приглушенные, потом более громкие, отчетливые, растопили собой вязкую тишину подвала. Пробрались в сознание, заставили лежащего на полу человека прийти в себя и даже повернуть голову к двери, из-за которой слышались звуки борьбы и редкие вскрики. Откуда-то из глубины, сквозь сизый туман, всплыла мысль, что, возможно, это нашли его. Зачем?... Глаза против воли закрывались, будто налитые тяжестью. Прислушивался к происходящему снаружи с некой отстраненностью.
Внезапно звуки усилились, приблизившись, и, жалобно простонав, дверь распахнулась под тяжестью ввалившихся в подвал сцепившихся тел. Покатились по полу, нанося друг другу удары, норовя ухватить за горло. Следом вбежали еще какие-то люди... Владимир слышал русскую речь, но даже не понимал, что говорят. В темноте лица были невидны, но, глядя на дерущихся, Володя каким-то осколком сознания представил, что могло случиться: очевидно, каким-то образом стало известно, куда исчез Корф. Ночью было решено освободить пленника. Однако не рассчитали количество его стражников (которого Владимир и сам не знал), и теперь силы оказались несколько неравны... А может, все и не так вовсе?.. Он мог различить только неясные силуэты, мечущиеся по подвалу. Ругань, крики... удары... снова чертыханья, то на одном, то на другом языке...
Один из русских офицеров, коротко и совершеннейшим образом неприлично выразившись, сумел оглушить своего противника. Тяжелое тело последнего грузно осело совсем рядом с Володей. Ему показалось, что это был тот самый человек, что заходил к нему пару раз. Впрочем, в этот момент Владимир ни за что бы не поручился, возможно, он и ошибся. Офицер же бросился помочь кому-то из своих...
Темно в помещении, темно перед глазами... В дверном проеме появлялись еще какие-то фигуры, что-то происходило, двигалось, падало и поднималось... Среди общей сумятицы голосов отчетливо расслышал один, смутно знакомый голос, зло пропыхтевший: "Вот черти!" Хотел помочь своим товарищам, но не мог – тело свело, так что ни рукой, ни ногой не шевельнешь.
Вглядываясь воспаленными глазами в сплетение тел, силился понять происходящее – тщетно. Лежащий рядом на полу человек очнулся, начал подниматься, одновременно шаря рукой за пазухой. Через мгновение Володя заметил сверкнувшую сталь ножа. Драка, кажется, начинала стихать, Владимир понял, что стражники терпят поражение. Но того, оглушенного, никто не видел, чем он и решил воспользоваться: наметил жертву – стоящего ближе всех, спиной к нему, офицера, - перехватил нож поудобнее, напружинился, приготовившись подскочить к нему, махом перерезать горло.
Вдруг в подвале стало на миг светло – наверное, луна вышла из-за облаков... Ее свет несколькими тонкими мутными полосами проник в тюрьму Володи. В одной полосе мелькнуло раскрасневшееся бородатое мужское лицо, в другой – темно-зеленый мундир... В третью полосу, сделав шаг назад, вступил тот, кому был уготован нож одного из тюремщиков.
Мертвый лунный свет превратил пшеничные волосы в бело-серебристые... но не узнать их Владимир не мог. Внутри все похолодело, задрожало. В долю секунды затопил дикий ужас, заставляя очнуться скованный болью разум. Взорвался беззвучным криком: "Нет! Нет! Не он!" Паника... сделать что-нибудь... что-нибудь! Блестящая смертоносная сталь...
- Миша... – прохрипел, с трудом разлепляя сухие губы – с мольбой, тоскливо... и слишком тихо. Михаил не слышал.
Мгновение... убийца гибким движением поднялся, занося руку с ножом... Короткий шаг. На втором сталь встретится с податливой плотью. "Нет... Нееет! Остановить..." Сердце замерло – от страха.
- Миша! – выдохнул, резко подавшись вперед. Не ощущая собственного тела, будто рвущегося на куски, обеими руками сумел обхватить тюремщика за щиколотки. Дернул на себя, отдав все последние силы. В одно движение вложил всё, что оставалось в разбитом теле, в разоренной душе. Боялся, что этого не хватит, и тогда... Не мог даже подумать об этом. Слишком жестоко...
От неожиданности убийца неуклюже всплеснул обеими руками, пытаясь сохранить равновесие. Не получилось – снова стал падать. Пытаясь вывернуться, споткнулся... упал назад... поперек тела Владимира.
Последнее, что помнил Володя: сжигающая лава боли в грудной клетке, отчетливый хруст собственных костей и совершенно белое лицо Михаила.

Он уже не чувствовал, как две сильные руки, схватив несостоявшегося убийцу, яростно отшвырнули его к противоположной стене, так, что тот ударился головой, потеряв сознание. Как его самого все те же руки со всей возможной осторожностью подняли с пола и опустили на чересчур знакомую скамью. Не слышал Владимир и горького взволнованного голоса, почему-то говорившего шепотом:
- Володя... Да что же это, Господи... Что с тобой сделали...
Опустившись перед другом на колени, Миша с ужасом смотрел на тень, некогда бывшую Владимиром Корфом. Он и предположить не мог, что найдет его в таком состоянии. Покрытая пятнами крови рубашка, сквозь прорехи которой виднелись почти черные синяки; бледное лицо со впавшими щеками; спутавшиеся волосы. Аккуратно убрав черную челку со лба, юноша в бешенстве стиснул кулаки.
- Антон, свяжите чем-нибудь этих, - кивнув куда-то в сторону, обратился к одному из своих спутников, которые молча стояли рядом. Сам встал. Боясь сделать еще хуже, взял Владимира на руки.
- Помочь? – спросил другой офицер.
- Не надо, - Мишель покачал головой. – Он как будто и не весит ничего. В чем только душа держится... На воздух ему нужно, здесь же дышать нечем. Вы не задерживайтесь...
Миша медленно пошел к выходу, стараясь ненароком не тряхнуть свою ношу, бормоча себе под нос: "Ничего... ничего, Володя... Держись... Все будет хорошо..."

Странно было, приоткрыв глаза, не услышать звука падающих капель. Не ощутить тяжелого подвального запаха. Не увидеть серых стен. Непривычно яркий солнечный свет ослеплял. В сплошном белом пятне, заменившем собой мир, медленно проступало склонившееся над ним родное лицо. Лицо друга, которого едва не убили в проклятом подвале. Сталь ножа, зловеще поблескивающая в лунном свете... Память очнулась одной короткой болезненной вспышкой. Вспомнил все, все произошедшее... Лицо исказилось, с губ слетел невнятный стон.
- Тише... Тише... – тут же раздался успокаивающий и баюкающий голос. – Все позади. Ты в безопасности, Володя. Спи... Отдыхай...
Слабо улыбнулся и послушно закрыл глаза, в самом деле засыпая.

В следующий раз Владимир очнулся только через день. По-прежнему все болело, но разум работал уже вполне четко. Открыл глаза... и сразу увидел Репнина, сидящего рядом на стуле. Князь, очевидно, задремал, уронив голову на грудь. Володя смотрел на друга молча, но тот даже сквозь сон почувствовал этот взгляд и моментально проснулся. Заметив, что Владимир пришел в себя, улыбнулся по-мальчишески:
- Слава Богу! Живой...
- Уверен? – спросил, глядя пристально.
- Уверен, уверен! – не замечая, говорил Миша. – Ну, как ты? Наверное, болит все?
- Болит, - хрипловато согласился Владимир, имея в виду не только тело.
- Неудивительно. На тебе же места живого нет. Видел бы ты лицо врача, когда он осматривал тебя. Сказал, странно, что ты жив остался. Признаться, пока я пытался тебя разыскать, боялся, что поздно уже. Как только успели?.. Не иначе чудо. Я же понятия не имел, куда ты собирался отправиться, а как пропал – не знал, где искать. А я ведь просил тебя сказать... Ладно, чего уж теперь, - махнул рукой. Обида на друга за то, что не объяснил, куда и зачем едет, давно исчезла – как только Михаил понял, что с Владимиром что-то случилось. – Да что это я... Ты ведь не знаешь, что да как тут было, а я тараторю. Сейчас, объясню все...
Михаил подал Володе кружку прохладной воды и начал говорить.
Когда Владимир не вернулся в тот день, Репнин подумал, что друг со своей таинственной красавицей. Это было в высшей степени странно – Миша знал, что Корф должен доставить пакет начальству. А приказы он исполнял всегда, не позволяя себе вольностей и недопустимого сумасбродства. В части поручика тоже хватились. Однако решено было разобраться во всем с утра и Корфа, если он все же объявится, строжайшим образом наказать. Каково же было удивление, когда на следующий день, ближе к полудню, в гарнизон пришел Демон, конь Владимира. Естественно, без своего наездника. В седельной сумке были найдены документы. Стало ясно, что дело нечисто. Добившись разрешения, Михаил начал поиски. Первым делом обратившись к Антону Михайловичу, узнал, куда должен был ехать Корф. Отправившись туда, выяснил, что Владимир получил ответ около семи часов вечера. Дальше... Тут-то и была загвоздка – Миша понятия не имел, где искать дальше. Единственный путь – попытаться найти эту девушку. Где? Скорее всего, в ауле, расположенном рядом с гарнизоном. Поехал туда, стал расспрашивать местных жителей...
Михаил старался говорить спокойно, но Владимир прекрасно себе представлял, каких усилий стоило другу узнать хоть что-нибудь – местное население хоть и было вполне доброжелательным, далеко не стремилось помогать каждому встречному незнакомцу, тем более если этот незнакомец – русский офицер. Каждое слово приходилось буквально вытаскивать из людей, если вообще получалось. А в результате – ничего. Абсолютно ничего. В ауле никто высокого темноволосого юношу не видел, понятия не имел, кто из девушек мог поддерживать с ним знакомство. Тупик.
Чего Володя представить не мог – так это тревоги, заполнявшей сердце Мишеля, постепенно перераставшей в страх с каждым часом бесплодных поисков. Репнин метался по аулу и гарнизону, готовый перевернуть небо и землю ради любой крохи сведений об исчезнувшем друге. Произойти могло что угодно, надежда найти живого человека, а не бездыханное тело, таяла с каждым днем. Помогло действительно чудо. Совершенно случайно у одного дома увидел мальчонку, показавшегося знакомым. Потом вспомнил – это был тот самый мальчик, что принес Владимиру письмо от девушки. Подошел к нему, стал расспрашивать. Очень плохо, но ребенок все-таки знал русский язык. Отвечал угрюмо и осторожно... Этой осторожностью и вызвал у Михаила подозрения. В какой-то момент мальчик совершенно запутался в собственных словах и, зыркнув на князя, попробовал убежать. У него, разумеется, не получилось. Пришлось рассказывать правду. Как только он пришел в гарнизон, то у первого попавшегося офицера спросил о поручике Корфе. Офицер посмотрел на него задумчиво, спросил, что случилось. Мальчик простодушно заявил, что должен "кое-что ему передать". Тогда офицер, пообещав наградить, отвел сопротивляющегося мальчонку к какой-то женщине. Он и не делал ничего... просто дал ей прочесть записку, взамен получив несколько красивых монеток. Еще женщина задала пару вопросов, погладила его по голове, улыбнулась и отпустила, велев никому ничего об их встрече не рассказывать. Письмо вернула, наказала непременно передать Корфу. Больше мальчик ничего не знал. Внятного описания того самого офицера, что отвел ребенка к Амалии (а в том, что это была именно она, Репнин не сомневался), Миша не добился. Высокий, русоволосый, с "нехорошими глазами". Если отбросить глаза, так можно было сказать о доброй половине всей армии. Впрочем, это сейчас было не так важно. Найти мерзавца, взявшегося помогать Амалии, можно было и после – когда удастся разыскать Володю. А пока – сама госпожа де Бриссе... Михаил решительно отправился к ней, намереваясь хоть силой вытрясти из нее правду. Как и Владимир, он недолюбливал эту женщину. Известие о том, что она может быть замешана в каких-то темных делах, юношу не особо удивило. Более того – он догадывался, почему змея решила отомстить Корфу. Когда подходил к дому де Бриссе, в душе уже вскипела злость. Несмотря на довольно поздний час, Миша решил не откладывать разговора. Обдумывая, как же добиться от хитрой бестии правды, замедлил шаг и увидел вдруг, как дверь дома полковника приоткрылась, на улицу выскользнула темная фигура, в плаще и с капюшоном на голове. Сердцем почуяв, что фигурка эта, несомненно являвшаяся достопочтенной Амалией, приведет его туда, куда нужно, Миша отправился следом за ней.
Вскоре к Амалии присоединилась еще одна фигура – мужская. Наверное, тот самый господин с "нехорошими глазами". Лица его Михаил в темноте разглядеть не мог, да и держался на слишком большом расстоянии: не дай Бог заметят - хуже будет. Пришлось сдерживать нетерпение. Шли около получаса, как-то внезапно очутились возле небольшого дома, куда и нырнули обе фигуры. Михаил устроился неподалеку так, чтобы его не было видно. Ждать пришлось долго. И чем дольше князь смотрел на темное окно, тускло освещенное одной свечкой, тем больше убеждался, что Владимир именно здесь. Лишь усилием воли удержал себя от того, чтобы не ворваться туда сразу же, без промедления. Сдержался, понимая, что не знает даже, кто еще находится в доме. Если схватят и его, этим он другу не поможет. Потому сидел тихо, неотрывно глядя на дверь. Почему-то болело сердце, и чем дольше находилась внутри Амалия, тем тоскливее становилось на душе. К тому моменту, когда темные силуэты вышли наружу, сидеть на месте было уже почти невозможно – хотелось вскочить и... сделать хоть что-нибудь. Только не бездействие. Миша услышал женский смех – переливчатый, звонкий, как колокольчик – и ему стало по-настоящему жутко. Что если она убила его? Мысль эту Репнин решительно отогнал. Сейчас нужно было подумать, как действовать завтра.
Обращаться за помощью к начальству Михаил не рискнул. Велика была вероятность, что известие о Владимире дойдет до полковника де Бриссе, а следовательно – и до Амалии, которая имела над мужем фантастическую власть. Тогда Владимир точно будет обречен. Нет, следовало действовать осторожнее. На свой страх и риск князь решил не говорить никому ничего. Помочь он попросил двух своих хороших приятеля. Днем отправились к тому самому дому, чтобы выяснить, много ли человек охраняют пленника. За все время на улицу выходил только один человек. Потом приезжали еще трое, просидели до вечера... Когда троица наконец уехала, было уже поздно. Ждать Михаил больше не мог – весь извелся, шестым чувством ощущая, что времени у него совсем мало. Ворвались в дом... Именно в этот момент и появились, словно из воздуха, еще четыре человека. Набросились на молодых людей, завязалась драка... Все остальное Владимир видел своими глазами.
- А ты герой, Володя, - несколько напряженно и устало улыбаясь, закончил рассказ Михаил, - еще и жизнь мне спасти умудрился. Спасибо тебе... – добавил тихо.
Владимир на это только грустно покачал головой:
- Если бы и ты погиб из-за меня, Миша... я бы никогда не простил себе этого. Никогда.
- Что значит "и ты"? – изменился в лице Репнин. – Я еще чего-то не знаю в этой истории?
Мгновение Владимир окаменело глядел в расстроенные зеленые глаза. Сказать... вслух повторить то, что наговорила ему эта ведьма. Распять себя каждым словом. Нет... Молчание – последнее спасение, отделяющее его от безумия. Он не может сказать это... даже самому близкому другу. Он не вынесет этого...
- Я просто... оговорился, - выдавил из себя прозрачную ложь.
Михаил склонился к нему, в недоумении вглядываясь в его лицо, тревожно проговорил:
- Володя... если есть что-то, если что-то случилось... скажи мне, я прошу. Ты можешь мне верить.
- Я верю тебе. Но... пожалуйста, Миша... – выдохнул с мольбой почти беззвучно.
Князя точно иголкой в сердце укололи, но он твердо кивнул. Видел, как измучен друг, не хотел еще больше его расстраивать.
Молчали.
- Сколько времени уже прошло? – вдруг спросил Владимир, чтобы сказать хоть что-то.
- С тех пор, как ты уехал? – Мишель наморщил лоб. – Шесть дней. Всего шесть дней... а мне казалось отчего-то – куда больше.
Вздохнул тяжело и добавил:
- Прости.
- За что?
- За то, что раньше не появился. Ты чуть не умер. А ведь она этого и добивалась.
- Брось, Миша. Откуда же тебе было знать? Я сам во всем виноват. Я один. И ничего страшного не случилось бы, если бы меня так и не нашли.
Репнин напрягся, резко выпрямился:
- Ты... Ты что, шутишь так? Должен заметить – весьма неудачно.
Но глядя в синие глаза, потемневшие от боли, полные невыплеснутого страдания, отчетливо понял – не шутит. Жить не хочет. Точнее – все равно. Мучительно думая, что же такого могло произойти еще, добавил мягче:
- Не надо так, Володя. Время пройдет, и все будет хорошо, вот увидишь.
- Да, наверное, - не стал спорить Владимир. Зачем еще и Мишу мучить? Он здесь ни при чем. – Спасибо, что пришел. Я действительно не протянул бы долго.
Михаил слабо улыбнулся. Корф смотрел куда-то сквозь стену госпиталя, лицо его сделалось жестким. Он задал вопрос, который не давал покоя даже в бреду:
- А что... Амалия?
Миша ответил не сразу, потому что ответ этот злил его самого. Он даже боялся представить, какая реакция будет у Владимира:
- Исчезла.
Тишина. Потом – неповоротливое, напряженное:
- Когда?
- Как раз позавчера, когда мы тебя сюда привезли. И ведь как испарилась, ведьма, - он бессознательно произнес уже так хорошо знакомое Корфу слово. – Ну ничего, ее уже ищут. Де Бриссе же с ума сходит, не успокоится, пока благоверную свою не вернет. Не волнуйся, Володя, ее найдут.
- Не найдут, - размеренно и равнодушно.
- Почему ты так думаешь?
- Не знаю. Чувствую. Когда я был там, в подвале, мне хотелось ее убить. А сейчас... одно только омерзение осталось. Она свое еще получит. Или уже получила. В любом случае того, что она сделала, исправить уже нельзя.
Миша посмотрел на его неподвижное лицо, покрывшееся маской отчужденности, и не стал спрашивать. Ничего. Просто сидел рядом молча, щурясь на ослепительное солнце, веселыми лучами разбегавшееся по всей комнате.

Две недели промелькнули, как одно мгновение. Все это время Володя находился в госпитале, набираясь сил. Молодое тело, обладающее отменным здоровьем, довольно быстро окрепло. Сломанные ребра и ключица срастались. Синяки сходили, словно их и не было на мраморной коже. Однако багровые кровоподтеки оставались в другом месте, не видимом человеческому глазу. Боль физическая уходила. Боль душевная – нет. По ночам юношу мучили кошмары, всякий раз сон был один и то же: он снова приезжает на встречу с Асмати, заходит в избушку... Видит, как Амалия разговаривает с девушкой, как та хватает в отчаянии нож, заносит его над собой. Сердце рвется, но он не может сказать ни единого слова, сделать ни одного шагу – тело деревенеет, словно чужое. Видит, как падает Асмати, уже мертвая... И всякий раз – смех. Счастливый беззаботный смех рыжей ведьмы. Давясь стоном, просыпался в холодном поту. В голове было как-то гулко, не получалось ни на чем сосредоточиться, только одно жгло – где сейчас де Бриссе? То безумное желание уничтожить ее обернулось презрением, смешанным с брезгливостью. Скользкой змеей ненависть свернулась в клубок в руинах души. Нет, не убить он хотел испепелявшее само себя чудовище – увидеть. Еще раз увидеть, запомнить лицо гнусности, а потом – раздавить своим равнодушием. Она хотела его ненависти – не получит. Не отдаст ей этой победы, потому что она этого страстно желала. Сказала, что всегда получает то, что хочет? Нееет, мадам де Бриссе... Не на этот раз. Вы и без того получили слишком много...
Полковнику Володя просил пока что не говорить правды о его жене: ему было жаль ни в чем не виноватого Анатоля, и без того едва не терявшего рассудок от страха за любимую женушку. Сказать, что Амалия – демон в человеческом обличье – значит причинить боль ее супругу. Довольно в этой истории боли. Владимир решил, что правду откроет, только если Амалию найдут.
Постепенно он смог связать воедино все события, понял, как удалось мадам де Бриссе устроить все это... не было подходящего слова. Она сказала, что попросила помощи у одного из своих воздыхателей. Что ж, ничего удивительного. Один безумец, готовый ради красавицы на что угодно, вполне мог отыскаться. Через него женщина нашла бандитов, напавших на Корфа. Владимир не знал, как негодяй договорился с горцами, что посулил им: деньги ли, услугу, сведения... Какая теперь разница? У него получилось. Скорее всего, Амалия намеревалась просто велеть избить его и бросить умирать. Но потом... потом к ней в руки попало письмо Асмати. И в этот момент их судьба была решена – жестоко, расчетливо, холодно. В один день все утроила, змея. Ловко... Он подозревал, что получил приказ отвезти пакет в аул также не без участия прекрасной жены полковника. Его бы уже ничего не удивило. Всебольше и больше фактов становилось ему известно... и все они были уже никому не нужны. Только добавляли страданий осознанием подлости плана Амалии.
Отцу Владимир также ни словом не обмолвился о произошедшем.
Навещавший Володю Михаил отчетливо видел, как изменился его друг. Нет, он не замкнулся в себе, говорил с Репниным вроде бы как обычно, иногда даже шутил, замечая Мишин обеспокоенный взгляд. Казалось, что все в порядке. Но Мишель слишком хорошо знал Корфа – в каждой фразе, в каждом слове слышалось едва ощутимое безразличие, словно происходящее вокруг него Володю не волновало, и спрашивал он только потому, что так нужно было. Иногда замолкал на полуслове, о чем-то задумываясь. Что-то тяжелое и страшное беспокоило его сердце, что-то, с чем он не мог справиться. Глядя на эти безмолвные терзания, Михаил и сам мучился. Однако попытки узнать еще хоть что-нибудь разбивались о гранитной стеной встававшее на пути "Все хорошо, Миша". Замерзавший в это мгновение взгляд глаз-сапфиров пугал. В конце концов Репнин оставил бесполезные попытки, лишь причинявшие Владимиру хорошо заметную боль.

Был очередной душный день, когда в переполненную, жужжащую ульем казарму буквально ворвался юноша. С горящими глазами совсем молоденький подпоручик Владимиру еще хоть что-нибудь разбивались о стеной всававшеевылетел на середину помещения, привлекая всеобщее внимание. Видно было, что у него есть какая-то важная новость. Перевел дыхание, облизнул губы, явно взволнованный.
Все взгляды обратились к нему: заинтересованные, любопытные, спокойные, безразличные... Был и один особенный – испытующий. Володя, недавно выписанный из госпиталя, сел на койке, пристально глядя на вошедшего, чувствуя, что вести имеют к нему какое-то отношение.
- Господа, - зазвенел тонкий голосок, чуть подрагивая. – Только что нашли Амал... госпожу де Бриссе. Вернее, ее тело. Она была задушена... уже давно.
"Убить... Уничтожить... убить... убить..." – поплыло перед глазами. Внутри что-то лопнуло, будто отпуская его. Клубок-змея растворился. Осталась только пустота – чистый лист бумаги. Оглушившая пустота, показавшаяся невероятным благом, ниспосланным свыше.

В одно мгновение на улей-казарму упала тишина. Никто не знал, что можно сказать. Пораженные, юноши молчали, каждый со своими мыслями. Переглядывались, словно думали, что ослышались. В гнетущем безмолвии сухо и невыразительно прозвучал глубокий голос:
- Одной грешницей на свете меньше стало.
Красивый, но чересчур бледный молодой человек, чуть шатаясь, вышел из помещения на залитую солнцем улицу. Другой юноша хотел было пойди следом, но потом передумал – только покачал светловолосой головой, глядя сквозь дверной проем на немного ссутулившегося человека, поднявшего лицо к полосато-голубому чистому небу.

 Глава 43

- ...Владимир!
Юноша понял вдруг, что она в который раз зовет его. Вздрогнул, слишком резко вываливаясь из темного омута кровоточащих воспоминаний. Сердце раненой птицей колотилось о ребра. Внезапно разжавшиеся пальцы выронили перстень с гербом Корфов. Торопливо поднял его, бережно надел на палец. За его действиями внимательно наблюдали кофейные глаза, в сумраке комнаты казавшиеся черными. Осторожно сев, опираясь на подушки, Елена нахмурилась:
- Вы хорошо себя чувствуете? На вас лица нет.
Владимир постарался непринужденно улыбнуться, заставляя себя расслабиться:
- Элен, вы неподражаемы – только-только очнулись после обморока, а спрашиваете меня о самочувствии. Это я должен задавать вам этот вопрос. Как вы?
- Прекрасно... – она потерла лоб, оглядываясь. – А что, собственно, случилось? Почему я здесь?
- Мне тоже интересно, что случилось – вы внезапно потеряли сознание, я велел перенести вас сюда. Раньше такое случалось?
- Нет... Никогда ничего подобного. Думаю, это просто усталость, - девушка слабо махнула рукой. – Ничего страшного, я чувствую себя просто отлично.
- Варвара тоже сказала, что вы, скорее всего, переутомились, - Владимир вспомнил просьбу кухарки: - Да, она же просила сказать ей, когда вы очнетесь. Принесет вам какой-то отвар.
- Не думаю, что это нужно, барон. Уже все хорошо, - в доказательство она широко улыбнулась, однако ее бледность не укрылась от глаз Владимира.
- С Варей лучше не спорить. Хуже вам от этого не станет.
- Что ж, отвар – так отвар, - согласилась Елена. Она чувствовала слабость во всем теле, глупо было отказываться от помощи.
- В таком случае, я сейчас же распоряжусь. И если такое, не дай Бог, случится еще раз, мы непременно вызовем доктора Штерна, - проговорил барон, поднимаясь.
- Вряд ли придется тревожить Илью Петровича по пустякам.
- И все же... – он бросил взгляд за окно: ночь уже разлилась по земле, смешанная с падающим снегом. - А все-таки вышло по-вашему: не состоялась наша прогулка, - улыбнулся ей слабо.
- Ничего... Завтра, - вернула улыбку, прикрывая веки.
- Да, завтра, - помолчал, окончательно стряхивая с себя тягостное томление налетевших на него воспоминаний пятилетней давности. – Спокойной ночи, Элен.
Поцеловал теплую руку.
- Спокойной ночи, Владимир.

Крупными хлопьями с бездонного фиолетового неба тихо сыпал снег, ложась на землю белоснежным пушистым платком. Склоненный на бок серп месяца над головой. Россыпь бледных зимних звезд – что слезинки. Невыразимо вкусный морозный воздух...
По тонущей в сумерках аллее неторопливо шли две фигуры. Молча, наслаждаясь сказочной тишиной, укрывшей все поместье. Только чуть слышное поскрипывание снега да редкий лай собаки где-то вдали. Ни шороха в спящей природе... Умиротворение измученным душам....
Ступали рука об руку, и неясно – кто кого старается поддержать. В причудливых складках тьмы – припорошенная снегом скамейка.
- Как хорошо... – тихонько проговорила Лена, боясь спугнуть сладость тишины. Смахнула со скамьи снежное покрывало, присела, пряча руки в муфту.
- Хорошо... – шепотом согласился Володя, продолжая стоять посреди аллеи.
Бархатная тишь – повсюду. Переплетается с неподвижным воздухом, лаская серебряные деревья, белую дорогу, темные людские силуэты.
Элен немного удивленно смотрела на юношу. Сняв шапку, он поднял голову к плывущему в высоте небосводу, закрыл глаза. Пушистые снежинки падали на его губы, щеки, лоб, оседали на ресницах, покрывали волосы... Володя не торопился их стряхивать. Улыбаясь, ждал, пока растаявший снег сам не потечет по лицу крошечными ручейками... Замер, боясь шевельнуться.
- Что вы, Владимир? – не удержалась девушка от вопроса.
- Да вот, вспомнилось что-то... – открыл глаза, вытер лицо обеими руками в перчатках, так, что оно раскраснелось. Улыбнулся широко, по-мальчишески – глаза блестели от удовольствия. – Когда-то, когда ребенком был, выбегал вот так же на улицу и стоял под снегопадом. Глядел на такое же небо – до головокружения, до беспамятства, пытаясь звезды сосчитать. А снег все падал, падал... И так хорошо на душе делалось, так... вкусно! Долго я мог стоять, не чувствуя даже, что замерз. Пока меня не хватятся да не позовут. Мама... или отец. Неужели было когда-то такое время? – спросил у самого себя тихо и чуть грустно.
- А вы романтик, Владимир Иванович, - улыбнулась она, ловя рукой несколько разлапистых снежинок и следя за тем, как они превращаются в кристальные капли воды.
- Думаете? – Володя сел рядом с ней, стряхивая с копны волос снег и нахлобучивая вновь шапку. – Что же... может, вы и правы. Однако быть в наше время романтиком весьма невыгодно, - поглядел на нее смешливыми глазами в обрамлении мокрых ресниц.
- О, вы можете быть покойны – я никогда бы не заподозрила вас в неистребленном романтизме, - поспешила утешить его графиня, пряча лукавую улыбку.
- Да... Не вы одна. Большинство людей предпочитает видеть во мне скорее бездушного тирана. Наверное, небезосновательно, - не удержал вздоха, отвернулся в сторону. – Просто я редко позволяю... позволял себе быть таким...
- Каким? – старалась заглянуть ему в лицо. – Мягким? Беззащитным?... Слабым?
Положила свою руку на его, подалась вперед:
- Не стоит! Не стоит бояться, Владимир, – вы прекрасный человек. Настоящий ВЫ, без масок, без ширм, без притворства! Не прячьте себя!...
Глядя в ее звездами сияющие глаза, не мог не улыбнуться – нежно, доверчиво:
- Ведь вы так мало знаете обо мне, Елена. Вдруг вы ошибаетесь? Вдруг видите лишь то, что хотели бы видеть? Чего нет на самом деле?
- Нет, - тихо, но твердо ответила она. – Знаю достаточно, чтобы не ошибиться. За дурного человека не беспокоится так дворня. К бесчувственному чурбану не привязываются дети. Бездушного тирана не любят так, как любят вас...
Болезненным эхом по сердцу прокатились последние слова. Время поездки в Петербург все приближалось... «Как она там? Все ли в порядке? Вспоминает ли хоть изредка?...» А что если – нет? Холодом сжимает душу.
- Лена, спасибо вам... Спасибо вам огромное... за все, - коротко поцеловал ее заледеневшую руку. – Я...
Не мог подобрать слов, запутавшись в самом себе. Мучительное молчание – а потом неожиданно:
- Я думал сегодня о том, как вам быть теперь, когда вы получили письмо из дома.
Девушка замерла, напряглась – мысли эти ей самой не давали покоя ни на минуту. Будущее виделось черным зевом. Искала решения – не находила. Почти уверилась в неизбежности возвращения домой... а теперь...
- У меня есть одна мысль. И если это вам покажется подходящим... – Владимир кашлянул, еще раз хорошенько обдумывая свои слова. – Помните визит цесаревича?
- Ну да, конечно же, помню, - кивнула она.
- А помните ли его предложение?
- Предложение?.. – задумалась, вспоминая. – Вы имеете в виду... приглашение во дворец?
- Именно. Александр Николаевич слов на ветер не бросает. Если он пригласил вас...
- Хотите сказать, что я могу стать фрейлиной при Ее Величестве? – вскинула в удивлении брови. – Помилуйте, не думаю, что это возможно.
- Отчего же? При императрице, а может – при невесте Его Высочества – принцессе Марии... Во дворце не хватает таких людей, как вы – искренних, честных, неиспорченных. Я уверен, вы могли бы занять там достойное место. Кроме того, у вас там уже будут знакомые – вы ведь успели поладить с княжной Репниной?
- Да, Натали – удивительная девушка, - проговорила графиня, обдумывая его слова. Так неожиданно... и так заманчиво-интригующе. Много историй о жизни Зимнего слышала она. Неужели сейчас есть возможность проверить их правдивость? Сомнения и колебания в душе сминались желанием жить, жаждой быть свободной, не связанной ненавистным браком с презираемым ею человеком. Вдруг? Вдруг получится? Вдруг есть надежда? В этот момент, почти сломленная неотвратимость возвращения в родное поместье, она готова была пойти на многое, чтобы попробовать спастись. Служить императрице или принцессе – более чем достойное занятие. Если получится – почему бы и нет? – Но... как же я буду представлена? Это кажется почти нереальным...
- То есть, вы согласны? – уловил ее настроение Володя. – Я правильно понял?
- Да! Думаю, есть смысл попробовать, - зажглась она внутренним светом воодушевления и веры. Глаза заблестели, улыбка нежданной, но приятной гостьей устроилась на губах. На мгновение только смутилась, но Владимир угадал ее вопрос:
- Разумеется, я помогу вам всем, чем смогу. В скором времени отправимся вместе в Петербург, попросим аудиенции у Его Высочества. Уверен, ему будет приятно видеть вас в столице. Вы станете ее украшением. Нужно будет...
Барон продолжал говорить, а девушка сосредоточенно внимала ему, кивая на какие-то вопросы, и одновременно подмечала, каким отрешенно-задумчивым делается лицо Владимира, когда он говорит о Санкт-Петербурге. Причину этого угадать было вовсе несложно. Усталость и едва заметная надежда читались на красивом лице, как в открытой книге. Чем дольше смотрела Лена на это лицо, тем яснее и четче вырисовывалась появившаяся вдруг идея. «Можно... Да-да, конечно! Именно так и следует...»

Провели в заснеженной аллее еще с полчаса. Все обсудили, замерзли и проголодались. Отправились в манящий теплом окон дом. Две души летели над землей: одна – окрыленная надеждой, довольная наполовину выполненной своею задумкой, другая – ни о чем не догадывающаяся, наполненная радостью от осознания, что сумел помочь хоть кому-нибудь.
Что рассыпает ковш неба – снег ли? Звездную пыль? Как движется время, когда о нем вдруг забываешь? Возможно ли вновь найти судьбу, которая утекла сквозь пальцы? Как знать...
А тишина пела свою мурлыкающую мелодию... и звезды сияли с небес...

Глава 44

За окнами кареты весело пробегали красивые особняки, кондитерские, маленькие магазинчики и лавочки... Неспешно прогуливающиеся прохожие оставались позади. Слышался легкий шаг лошадей, бормотание возницы и врывающиеся в маленькое пространство звуки столицы – звонкие, размашистые и яркие, как этот охваченный поздне-февральским солнцем день. До начала марта оставались считанные дни, весна медленно и осторожно подкрадывалась к городу, словно постоянно оглядываясь, нерешительная и пугливая.
Она смотрела в окно... и почти ничего не видела. Никогда раньше Элен не бывала в Санкт-Петербурге, только однажды – в Москве. Ей бы теперь с удивлением оглядываться по сторонам, любуясь творением Петра, восхищаться невиданными архитектурными шедеврами, пробовать на вкус «столичный воздух»... А она – нет. Рассеянно взглядывает на вычурные фасады, не задерживая взора, почти не обращая внимания на кружащийся вокруг нее незнакомый мир. Мир, в котором она собиралась остаться. И только мысли занимали ее, иногда вызывая мягкую улыбку, иногда заставляя лицо омрачиться сомнениями. «Нужно только не выдать... зажечь... И тон... тон важен, безусловно...» – странные думы для юной девушки, впервые едущей по мостовой Петербурга. Но странные только для тех, кто не догадывается о цели ее визита!
Осуществить первую часть задумки было легко. Настолько легко, что могло показаться скучным, если б это было игрой. Но Елена не играла, а потому вздохнула с облегчением, когда на ее просьбу Владимир ответил согласием. Действительно, что удивительного в том, что молодая особа перед визитом во дворец желает купить новое платье, в котором не стыдно было бы предстать перед наследником престола или кем-то еще из императорской семьи. «Ну что за вопрос, Элен!» – и можно ехать. Невзначай узнать адрес особняка Корфа – еще одна безделица. В разговоре он и не заметил ничего. А как билось сердце – вдруг догадается, рассердится... или, что еще хуже, – расстроится. Нет, нет! Не время! Когда потом узнает, уже будет все равно. Попытка – не пытка...
- Приехали, барышня! – вырвал ее из раздумий густой бас.
Выпорхнула из кареты, с волнением глядя на изысканный особняк. Натянула перчатки, затянула ленты капора – пора идти.
- Будут распоряжения какие, барышня? – переминался с ноги на ногу возница Степан, с надеждой глядя на раскрасневшуюся от холодного воздуха девушку.
- Нет, голубчик, на ближайшие три часа свободен можешь быть, - рассеянно проговорила Елена, не отрывая взгляда от высоких окон первого этажа.
- Благодарствуйте, барышня, - мужик согнулся и вновь уселся на свое место. А графиня решительно направилась к дому. «Все получится... все получится! Господи, помоги...»

Заунывно били часы. Так тоскливо, так обреченно. С той же обреченностью, которой наполнилась с недавних пор ее жизнь. Как и час назад, старый механизм прохрипел и с надрывом простучал бесполезное время, только прибавив еще один удар-стон. А потом – прежняя тишина, неподвижная, сонная. Она слушала ее каждый день. Она любила слушать тишину. Вот так сидишь, безмолвная, стараясь уловить малейший звук в комнате... и ждешь. Ждешь, что через минуту, через мгновение что-то произойдет. Что-то обязательно произойдет – нужно только терпеливо ждать. И с каждой секундой нарастает нетерпение: ну когда же, когда?! А потом, когда становится страшно, что ты осталась одна в мире – бьют часы. Один удар – один вздох... А раньше, казалось, и не дышала вовсе. Утихнет бой – и новый виток ожидания. Часы стали ее единственным другом, только они радовали ее, но почему – объяснить не могла. Только их ежечасным всхлипам она благосклонно позволяла нарушать стылое молчание, все остальное ударами приходилось по обнаженной душе. Ничего не радовало: каждодневные репетиции в театре, изматывающие, но не приносящие никакой радости; букеты цветов, передариваемые девушкам-горничным; бесчисленные восхищенные взгляды, обращенные ей вслед... Возможно, только редкие беседы с Сергеем Степановичем Оболенским давали покой. И вместе с тем – напоминали о безвозвратно ушедших временах, когда был жив Иван Иванович, когда каждый день можно было смотреть, робко, с опаской, но все же смотреть в невозможно синие насмешливые глаза...

Рука, держащая перо с уже высохшими на нем чернилами, вздрогнула и бессильно упала на стол, за которым сидела Анна. От этого непрерывного, изматывающего кошмара хотелось кричать: «Отпусти! Отпусти меня!!! Умоляю...» Но она знала, что это бесполезно, и потому не проронила ни звука – лишь закрыла глаза, спасаясь от враждебного ей мира таким детским способом. Почти месяц... Почти месяц прошел! А она не может заставить себя не думать о нем. Тогда казалось – справится. Теперь уже не была так уверена. Горевшее внутри нее пламя испепеляло ее. Она должна была либо выпустить его, либо сгореть дотла. Другого пути не было. Как долго сидит она здесь, теребя перо в нервных пальцах, склоненная над непорочным листом бумаги? «Выпустить - сгореть». Всего-навсего выбрать. Первое – кончик пера ляжет на бумагу, затанцует на ней, вычерчивая знаки судьбы... Второе – прочь лист, чернильницу, перо... Пеплу это не нужно. Один только ветер, который рассеет его над землей.
Всего-навсего выбрать...
Не знать о нем ничего, не слышать его голоса, не видеть улыбки... Пытка! Вдруг ему стало хуже? А она – уехала... Что если?.. Срываясь, сердце переставало биться, и тут же уговаривала себя: она бы непременно узнала, случись что дурное. Значит – он жив. Значит – она жива... Пока жива.
«Уйду...» – эхом звучал в прохладной тишине комнаты ее собственный голос. Срывающийся, молящий, неистовый. Она ушла. Убила себя, но ушла. Так можно ль повернуть время вспять? Опустошенная. Рука потянулась, чтобы аккуратно положить жизнь-перо на стол. Мягкие перья – по лаку столешницы... скользят, забирая с собой прошлое.
Когда открылась дверь, громадой битого хрусталя обвалилась стена тишины. Хотела встать – ноги ослабли при виде вошедшей. Вопреки разуму и логике - ошпаривающая отчаянием мысль: «Что-то случилось! Что-то с НИМ случилось!» Перо хрустнуло, переломленное тонкими пальцами. Почернел прежде светло-золотой мир.
- Здравствуйте, Анна, - светски-приветливое, вежливое, с безупречной улыбкой.
- Добрый день, - после паузы. «Ничего дурного, глупая... Ничего...» – заставить себя поверить. И тогда уже можно спросить, почти спокойно, почти без дрожи в голосе: - Удивлена видеть вас здесь... В поместье что-то произошло?
Ответом – молчание, неспешные шаги, сопровождаемые шорохом платья.
- Что-то с Владимиром... – слишком торопливо, нервно-испуганно – не справилась с собой. Добавила в тот же миг: - Ивановичем?
Душистым ветром – одно слово:
- Нет.
Холодная рука страха выпустила сердце. Собственные пальцы разжались, выронив исковерканное гусиное перо со смявшимися перышками. Теперь можно встать, теперь уже никакая новость не будет страшной.
- Так... чем же обязана вашему визиту, Елена Сергеевна? – просто говорить так же, как с людьми, которых каждый день видит в театре.
- Я не отниму у вас много времени, - словно извиняясь за вторжение. – Мне нужно было посетить столицу, и барон попросил заодно привезти в поместье кое-какие бумаги. Вы не будете возражать?
- Разумеется, нет, - отошла в сторону, позволяя графине выдвинуть ящик стола. Снова забеспокоилась: - А сам барон? Отчего не смог... приехать? – и тут же запоздало подумала, что он, скорее всего, просто не хотел встречаться с ней, пока она занимает его дом.
Ошиблась:
- Здоровье Владимира Ивановича было порядочно подорвано ранением. Он пока что не может сам отправиться сюда.
Сказано было спокойно, пока гостья перебирала в ящике различные документы, не глядя на Анну. Наугад выдернула какой-то старый лист, выпрямилась, глядя в глаза девушке.
«Подорвано» – обожгло болью. «Ему плохо... плохо! А я...» Снова, как когда-то, – встречаются два взгляда: нежная лазурь против терпкого кофе. В одних глазах – смятение, тоска. В других... укор? Но отчего она так спокойна? Так непохожа на ту Елену, оставшуюся в поместье? Словно ей все равно... Словно ей нет дела до человека, которого Анна мучительно пыталась вырвать из сердца...
Она никогда не умела видеть людей насквозь, легко верила тому, что выдавали ей за правду. Вот и сейчас: тщательно отрепетированное, продуманное спокойствие и даже манерность приняты за чистую монету - без сомнений. Не слышна колокольчиком позванивающая нотка в мягком голосе. Не безразличие внимательный наблюдатель мог углядеть в поведении гостьи, но осторожность – «спрятать... спрятать...» Холодело в груди, когда молчанием на испуганный вопрос доводила девушку до паники. Болезненное напряжение, чтобы голос звучал равнодушно. Буквы в документах черными точками прыгали перед глазами, дрогнувшими пальцами ухватила бумагу – судя по всему, не слишком важную. Ни одной из них дела не было до этих документов... Безмолвный поединок взглядами – попытка узнать, услышать чужие мысли. «Пора...» – глаза с укором – в сторону. И снова – схватываются с лазурью.
- И сильно... ему нездоровится? – тихим перезвоном – по-светски пошлый вопрос.
- Сильно, - без стеснения припечатала Елена. – Едва с постели встает. Рана медленно заживает да болью беспокоит, - на этот раз – чистая правда.
Против воли в глазах защипало. Прикусила губу, отвернулась от графини – мучительно слушать. И вместе с тем – еще, еще... узнать все, что возможно...
- Как же так... здоровьем барон всегда обладал отменным, - банальностью спрятать свой страх.
- Возможно, - многозначительная пауза. – Да только... когда душа болит, может ли тело вылечиться?
- Что вы имеете в виду? – напряженно, пружинисто.
Елена ответила не сразу. Прожгла насквозь свою собеседницу взглядом. Потом вымолвила внезапно:
- Как неожиданно вы уехали. Признаться, я не ожидала...
- Так было нужно, - ответила Анна скорее себе, чем ей.
- Нужно кому? – лукавый взгляд из-под бровей. – Ему или вам?
- Не понимаю, о чем вы говорите, - начала раздражаться давно знакомыми вопросами Анна.
- А-а-а... – протянула «задумчиво». – Значит, вам просто пора было поступать на сцену, потому вы и покинули имение? Ну надо же... А мне-то показалось, что всему причиной – любовь...
Ее короткая улыбка получилась одновременно сожалеющей, разочарованной, вызывающей и даже оскорбительной. Чего Лена и добивалась.
- Простите, что ошиблась. Ей-богу, не хотела ставить вас в неловкое положение. Не смею вас больше тревожить – у вас ведь столько дел, наверное... Прощайте, - направилась к выходу, внутренне уверенная, что сейчас услышит...
- Зачем вы это говорите? Зачем вы все это мне говорите?! – сорвался тонкий голос. Глаза вспыхнули, душу наполнило смутное возмущение такой дерзостью, этим посягательством на ее чувства.
Улыбнулась, но в тот же миг спрятала улыбку за следующей маской – удивленного и даже саркастичного непонимания. Повернулась лицом к разрумянившейся Анне, смерила ее оценивающим взглядом:
- А разве я вновь заблуждаюсь? Вы ведь только что буквально сами сказали мне, что не любите Владимира!
- Это ложь! – вскрикнула, заломив руки, забыв о намерении держаться спокойно – что терять? – Я... я люблю... – только по движению губ можно было разобрать эти слова.
- Неужели? – изогнулась насмешливая бровь. – Я думала, что любовь – это иное... То, ради чего человек может пойти на что угодно. То, что заставляет жить. И уж конечно никогда не предполагала, что возлюбленного можно просто... бросить, - прозвучало одновременно вызовом и приговором. Битым стеклом вонзилось в отшатнувшуюся Анну. Теперь Елена знала, что своего добилась.
- Как вы смеете? Как же вы смеете... судить меня? – ошарашено пробормотала девушка, отказываясь понимать происходящее. Где-то внутри закипала злость на ту, что вторглась в ее жизнь, растоптала ее, а теперь имеет наглость упрекать. Перемирие, установившееся на какое-то время в поместье, закончилось. Анна снова со всей ясностью вспомнила, КТО стоит перед ней, вспомнила не теплые глаза страдающего вместе с ней человека, а совсем иное... – Да что вы знаете о любви? Обо мне и о нем? Кто дал вам право вмешиваться в нашу жизнь?! Вам ведь неизвестно ничего! Ровным счетом ни-че-го! – тряхнула головой, отчего из прически выбился локон волос.
- Да разве же я вмешиваюсь? – невинно похлопала глазами Элен. – Ведь и не сказала почти ничего. А что мне известно... Вы правы, Анна, немногое. Но зачем же мне знать, когда я просто ВИЖУ? Каждый день вижу боль оставленного вами человека, который думает, что просто не нужен вам. Владимир не поправляется, потому что не хочет этого, а причина кроется в Вас! Это то, что я знаю наверняка, и то, что я сказала. Где же вмешательство? Да еще в «вашу» жизнь? Нет больше ее, этой «вашей», общей жизни. Есть жизнь ваша, Анны Платоновой, и есть жизнь его. И вы сами так решили. Что же теперь набрасываетесь на меня, словно это я заставила вас принять такое решение?
- Этого не может быть, - шептала, качая головой, Анна. – Не может он страдать без меня. Не должен...
- Это кто же решил? Снова вы? – хмыкнула Елена.
Посмотрев в спокойное красивое лицо, Анна поняла, что больше не выдержит ее откровенных насмешек. Это было настолько беспардонно, что походило на комедийно-гротескный спектакль, невольной участницей которого она стала. И уже душит желание непременно сказать ей то, что не сказала когда-то в поместье. В лицо, бросить слова, которые сорвут выражение безмятежности с милого лика. Перевела дух...
- У меня было много причин... И одна из них – то, что я знаю. Слышите? Я знаю! ВСЁ знаю!
- Что, позвольте поинтересоваться?
- Вы еще спрашиваете меня? – окончательно вспылила Аня, сделав два шага к Элен. – Господи, как же вы циничны! Говорить со мной о моей любви к Владимиру... А я ведь видела... Я... тогда... все сидела!... – пусть, пусть знает, пусть ее захлестнет стыд, пусть оставит ее в покое! – все!... Дверь, она... она – открытая... Свет из комнаты... Зачем я подошла? Зачем?! Как я могла подумать, что там... – совсем запуталась, потерялась в обличительных словах, которые фонтаном выталкивались из нее. Злость срослась с болью, уже нельзя было разобрать – чего в ее сумбурной речи больше. – И я увидела! Увидела вас... в спальне Владимира, - фонтан иссяк, оставляя после себя немую пустоту. Смотрела на Елену, разбитая, растоптанная. И не было торжества – к чему оно ей? Ждала только реакции графини, гадая, какой она будет.
И – поразилась. Как человек может быть настолько выдержанным? Все тот же взгляд спокойных карих глаз...
Она не могла видеть, как внутри у Элен что-то больно хрустнуло. Удержать выражение лица получилось очень просто – оно словно окаменело. Вихрем – тот вечер – в памяти. Представила, что пришлось увидеть девушке, – самой стало плохо. Сколько раз она кляла себя за то безумие, которому сама не могла найти объяснения и оправдания, – не сосчитать. Наваждение – не подобрать иного слова. Было мучительно стыдно за свое сумасбродство. Стыдно перед Владимиром... И вот теперь оказывается, что тот же вечер стал причиной крушения двух жизней. А она – главная виновница... Молчала, не представляя, что можно сказать. А потом... отчаянная мысль – попытаться исправить хоть что-то. Любым способом. А значит – забыть о себе. «Наплевать!» Именно так – грубо. Пусть о ней думает, что хочет, теперь уже все равно. Главное – попробовать... Последний шанс. Единственный шанс. Заставила губы растянуться в улыбке, чувствуя, как сердце бьется в висках.
- Так вот оно что... Видели... А видели ли, что потом было?
Лицо Анны дрогнуло, но она промолчала, резко отвернувшись в сторону.
- Не стоит так пугаться, Анна. Ведь ушла-то я... не далее, чем через четверть часа. Это я во всем виновата, сознаюсь... С ума сошла, по-другому не назвать. Могу представить, какого вы обо мне мнения, да только... не было ничего, - она говорила, как в бреду, думая только о том, как убедить Анну, отбросив стеснительность. – Ведь Владимир был пьян, он... ему было плохо после вашей ссоры... не отдавал себе отчета в том, что делает... Но барон все же оказался более благоразумен, чем я... – лишь на мгновение задумавшись, решила, что не будет дурного, если она немного преувеличит действительность. И все-таки чуть не поперхнулась следующими словами: - Едва опомнившись, он вышвырнул меня вон. За что я ему крайне признательна, - закончила искренней правдой.
Ей казалось, что лицо ее горит огнем, но надеялась все же, что ничем не выдает своего внутреннего напряжения. «Только бы поверила», – билась отчаянная мысль. Вся ослабла, боялась, что больше не сможет изображать из себя кусок льда. «Еще чуть-чуть...» – твердила про себя, как заклинание.
- Но... – единственный ответ ее безумным словам. Как выдох, как звон рвущихся кандалов. Пошатнувшись, Анна села в кресло, глядя прямо перед собой в пустоту.
- Вы нужны ему, неужели вы не понимаете? И никто другой. А вы просто боитесь...
Чувствуя, что ноги подгибаются, Лена развернулась и пошла к выходу. Вокруг все плыло, кружилась голова... Боясь, что снова упадет в обморок, ступала осторожно, как кошка. «На улицу... На воздух... А здесь я все, что могла, сделала...» – мозаика мыслей. Неслышно закрыла дверь.
И вслед – ни слова, ни звука. Хрусталь тишины снова воцарился в комнате.
«Ничего не было...»
Сидящая за столом девушка обхватила голову руками, согнулась, сжимаясь в комочек. Впервые за долгое время по лицу текли слезы. Беззвучно – храня молчание. И слезы сжигающей боли мешались со слезами облегчения...
Всхлипнув, часы пробили следующий час.


Глава 45

Едва вышла из дому, прошла до ворот, как во сне, - привалилась к чугунным прутьям, сжала их холодными пальцами, унимая взволнованное сердце. Вдруг стало жарко - откинула капор на спину, глубоко вдыхая свежий воздух. Не чуя под собой ног, оглядывалась и вспомнила вдруг, что отпустила Степана на три часа. Постояв в нерешительности, Лена решила немного прогуляться по городу – заодно и успокоится. Медленно побрела, куда глаза глядят... Чтобы не заблудиться, никуда не сворачивала. Вдоль по бульвару, навстречу – люди, экипажи, дома, залитые без стеснения, без удержу стоящим высоко в небе солнцем. От света сделалось как-то легче, ушла тяжесть из души, образовавшаяся во время разговора с Анной – от сожаления, от понимания своей вины, от позора и от необходимости сознательно унизить себя. Хоть и знала, что так нужно и даже правильно, - все равно обиженно екнуло самолюбие. «Ну, это ничего... ничего... – размышляла про себя, успокаиваясь. - Сама натворила – сама и исправить должна. Главное, чтоб не напрасно все это оказалось.» Она была почти уверена, что задумка ее удалась, и все равно в душе копошилось сомнение... Ну ничего, через пару дней все решено будет.
Рассматривая роскошь города, задумалась и о своей дальнейшей судьбе. Еще совсем чуть-чуть – и вся ее прежняя жизнь, возможно, останется в прошлом. Было страшно... и немного грустно. Давала о себе знать тоска по родному дому. Еще – чего уж греха таить – жаль было покидать гостеприимное поместье, которое дало ей приют на целый месяц, сгладило боль, вселило веру в лучшее, когда уже совсем надежды не оставалось. И расставаться с Владимиром – жаль... Необычный человек... притягательный... где-то даже опасный... Несмотря на молодой возраст – натерпевшийся от жизни. Она многое узнала о бароне за последние недели. Не в силах держать в себе многие вещи, юноша в беседах с ней делился тем, что скопилось в душе. Смерть матери, служба на Кавказе, погибшие товарищи, собственные ранения, убийство отца... По крупицам Лена открывала его, порой противоречащего самому себе, составленного будто бы из двух половинок. И становилась постепенно понятной та затаенная тоска, что всегда соседствовала в синих глазах с иронией и вызовом. Странно, но, будучи знакомой с Владимиром всего лишь месяц, девушка считала его одним из своих самых близких друзей. Он многое переменил в ней, и это уже не забудется. Но теперь нужно как-то устраивать свою дальнейшую жизнь, хватит отдыхать – пора действовать! Перемены были уже совсем близки...
- Барышня, барышня! – завертелось вокруг нее, сбило с толку, испугало. Опомнившись от раздумий, увидела прямо перед собой тщедушного мальчонку, укутанного в рваный тулуп – явно с мужского плеча. Он как-то странно и смешно подпрыгивал на одной ноге, чуть-чуть приседая, и заглядывал ей в глаза ясными голубыми глазенками. Шмыгнув носом, он быстро-быстро забормотал, сложив руки в жесте мольбы: - Барышня, помогите! Барышня, Боженькой прошу, помогите только! Ежели не поможете – уж я не знаю... Что ж мне тогда делать? Вижу – вы добрая, вы поможете...
- Да... в чем дело? – едва сумела перебить жалобный голосок Елена, не понимая, откуда взялся этот мальчишка.
- Вы уж не откажите, барышня, уж не откажите! – лопотал оборвыш, умудрившись схватить девушку за руку. Как ни пыталась она вырвать ладонь, у нее не получилось – больно цепкой была хватка, не по годам. – Там... там... пойдемте, барышня... ой, плохо... Плохо-то как! Ну что же вы стоите?! Идемте!
Слезы, послышавшиеся в голосе, заставили Лену подчиниться ему. Огляделась по сторонам – почему-то прохожих не было, только в самом конце улицы. Совершенно растерянная этим неожиданным напором, сама не заметила, как позволила мальчику потащить себя куда-то между домами по кривым улочкам. Проход был так узок, что иногда над головой не было видно неба. В темноте пробирались все дальше и дальше, вглубь. Елена едва не падала, поскальзываясь на обледенелой дорожке, а мальчик, беспрестанно бормоча себе под нос просьбы и уговоры, неуклонно вел ее за собой. Наконец, проскочили в какой-то закуток. Дальше идти было некуда – тупик. Морщась от запаха гнили, Элен прошла вперед.
- Где это мы? – спросила своего провожатого, но когда оглянулась – поняла, что того уже и след простыл. Передернув плечами, позвала: - Эй, куда ты пропал?
В ответ – молчание. Как на зло, солнце спряталось за облако, стало сумрачно и серо, неприютно. Внутри похолодело от дурного предчувствия. «Дура, позволила себя вокруг пальца обвести», - испуганно и вместе с тем раздраженно подумала она, осматриваясь и собираясь поскорее уйти отсюда
- Надо же, какая фифа меня навестила, - раздалось сзади скрипучее и хриплое. Подскочив на месте, Лена повернулась и ощутила, как кровь отхлынула от лица. Ухмыляясь, к ней спокойно приближался маленький, но совершенно необъятный человек. Свиноподобное лицо осклабилось, один глаз посмеивался, второй был украшен бельмом. Потирая жирные руки, существо надвигалось на девушку падальщиком. На нее пахнуло запахом пота и нечистот.
Стараясь оставаться спокойной, Елена осторожно сделала шаг назад и спросила, делая вид, что все в порядке:
- Я, кажется, заблудилась. Вы мне не подскажете, как отсюда выбраться?
Мужик гадко хохотнул, продолжая подходить:
- А как же, красавица! Подскажу! Ужо я тебе подскажу... Да только – услуга за услугу, понимаешь ли. Я человек бедный, живу впроголодь, семью прокормить не могу, ребятишек своих любимых, - жалостливый голос звучал так глумливо, что даже юродивому стало бы понятно – нет у этого «голодающего» ни жены, ни детей. – Вот кабы ты поделилась со мной чем... Деньжишками там, безделушкой какой, вроде колечка или сережек...
Беспомощно озираясь по сторонам, Элен отступала, пытаясь придумать выход.
- Я бы с радостью, но... Но нет у меня ничего с собой. Может, вы меня проводите до ворот моего дома, а я там вам вынесу деньги? Я совсем недалеко живу, правда! – голос все-таки дрогнул, выдавая охвативший ее страх.
- Эээ, девица... Так не пойдет! Знаю я вас, богатых, обманете – как пить дать. Неужто и вправду нет ничего, ась? – он придирчиво оглядел ее: и впрямь не было на Елене никаких украшений, да и сумочки никакой. Понял, что в дураках остался, тихо прошипел, почесывая кое-как бритый подбородок: - Ну, Васька... Устрою я ему! Кого мне привел... Нищенку какую-то. Даром что одета хорошо...
Она смотрела на бандита ни жива ни мертва, гадая, как бы ей убежать. А сделать это было практически невозможно – слишком уж маленькое пространство, а на пути – этот.
Внезапно мужик снова трескуче рассмеялся, провел пятерней по грязным волосам:
- Ну и что, что денег нету. Зато сама-то вся – загляденье! Ишь, какая ладная – любо-дорого посмотреть. Как там благородные-то говорят: глаза – что омуты? – хмыкнул, облизываясь. – Ну, иди, красавица, приголублю я тебя...
Он в два шага подскочил к ней, схватил за руку, притягивая к себе.
- Пустите, - вскрикнула, пытаясь оттолкнуть. Попробовала другой рукой, пока что свободной, вцепиться ему в лицо – не успела. Против крепкого мужчины она была совершенно бессильна. Трепыхалась, как пойманная в сети рыбка, а сделать ничего не могла. Чувствуя на лице зловонное дыхание, даже не могла кричать от страха и отвращения. Молча вырывалась, с диким отчаянием, с горячими слезами на глазах. Грубые руки задирали многочисленные юбки, перед лицом маячил затянутый бельмом глаз. Ощущая тошноту, поняла: еще немного – и она потеряет сознание. Внутри все разрывалось, казалось, что лучше умереть – прямо сейчас, в это мгновение. Что угодно, лишь бы не чувствовать рядом с собой присутствия мерзкого чудовища. Вокруг все меркло, утопая в ужасе. Зажмуриваясь, пробормотала отрывисто, понимая всю бесполезность своих слов:
- Я прошу вас, отпустите меня...
В следующий миг произошло что-то странное: после приглушенного звука удара сжимавший ее в объятиях человек вздрогнул и вдруг обмяк, заваливаясь на землю.
- Разве дама не ясно попросила оставить ее в покое? – услышала она высокий мужской голос.
Перевела дух, открыла глаза: над поверженным бандитом совершенно невозмутимо стоял какой-то молодой человек. Отвернувшись от мужика, спаситель подал руку Елене, видя, что она не в себе:
- Все в порядке, мадмуазель? – успокаивающе улыбнулся. Все еще дрожа, девушка разглядывала юношу: очень высокий и очень худой, с гладко причесанными светло-русыми волосами, довольно приятный на лицо. Глаза неясного - серо-зеленого - цвета смотрели учтиво и спокойно.
- Да... да, благодарю вас, - сделала несколько глубоких вдохов, приходя в себя. – Вы его...
- Оглушил, - заверил юноша. – Как же вы неосмотрительно последовали за этим прохиндеем! Я его уже несколько раз встречал, парнишку этого. И сейчас – вижу, он к вам привязался. Вот и пошел следом. Чуть не опоздал... Негоже в Петербурге быть столь доверчивой.
- Я впервые здесь, - смутившись, ответила Элен. – Растерялась, вот и... – обвела вокруг рукой, показывая это самое «вот».
- Ну, тогда понятно. Впредь будьте осторожнее, а то и до беды недалеко, - внушительно произнес он. Потом, спохватившись, сказал: - О, я ведь даже не представился. Простите мою невежливость. Меня зовут Павел Андреевич Волохов, - слегка поклонился.
- Елена Сергеевна Шуйская, - кивнула устало.
- Вижу, вы очень испугались. Немудрено, - подметил ее новый знакомый. – Позвольте мне вас проводить.
- Не стоит, вы и без того потратили на меня время, - попыталась отказаться Елена. Однако Павел Андреевич поспешил ее успокоить:
- Время – это сущая безделица, поверьте, Елена Сергеевна. Я буду рад сопроводить вас. Вы, должно быть, гостите здесь у кого-то?
Поколебавшись, девушка решила, что бестактно будет продолжать отказываться от искреннего участия.
- Да, у барона Корфа.
Ей показалось, что лицо Волохова дернулось при упоминании Корфа. Впрочем, скорее всего именно показалось... Взгляд в сторону:
- Барон Корф... Владимир Иванович, если не ошибаюсь? – как-то напряженно улыбаясь, спросил молодой человек.
- Да, а вы знакомы?
- Встречались когда-то... давно, - уклончиво ответил Павел Андреевич. Потом воскликнул: - Ну что же мы стоим? Идемте скорее отсюда, пока этот господин не очнулся!
Возражать Елена не стала – ей и самой хотелось поскорее исчезнуть из этого ужасного места. Вместе выбрались на свет божий, не спеша пошли к особняку Корфа.
- Спасибо большое за помощь, - улыбнулась Элен, когда остановились у ворот. – Я вам бесконечно благодарна за то, что вы так вовремя появились. Обещаю теперь не быть такой наивной.
- Надеюсь, с вами больше ничего дурного не случится, - произнес ровно, не улыбаясь. Обратив взгляд на особняк, вдруг поинтересовался: - А что, барон нынче в столице?
- Нет. Владимир Иванович в своем поместье. Да и я в Петербург приехала только на один день.
- Чем же он в деревне занимается? Мне казалось, что таким людям, как барон, больше по нраву город.
- Ну... – ей эти расспросы стали казаться если не странными, то по крайней мере неучтивыми и неуместными. Да и сам этот Волохов был каким-то неясным: проскальзывало во взгляде его непонятных мутных глаз иногда что-то такое, что заставляло вздрагивать. Какая-то полубезумная искорка, которая, впрочем, тут же исчезала. Желая поскорее распрощаться с молодым человеком, отчего-то произнесла: - К свадьбе готовится. Вот меня как гостью и пригласили.
- Значит, к свадьбе? – протянул Павел. И снова – та же искра в глазах. Лицо его побледнело, заострилось, губы сжались в нитку. – И что же, влюблен в свою невесту?
- Странный вопрос, - покосилась на него графиня, не на шутку удивленная его поведением. – Если б не любил – разве женился бы? – а сама уже думала, как бы завершить разговор. Но, словно прочитав ее мысли, Волохов вдруг сам сказал, точно опомнившись:
- Конечно, вы правы, Елена Сергеевна. Рад за него, рад... Однако, я вас уже утомил, пожалуй? Безмерно счастлив был с вами познакомиться. Позвольте теперь откланяться.
- Еще раз спасибо, Павел Андреевич. До свидания, - разрешив поцеловать себе руку, скользнула за ворота и направилась к дому, надеясь, что Степан уже вернулся.
В спину ей глядели постоянно меняющие цвет от темно-серого до зеленоватого глаза. Опять – неясная пелена на них.
- Ну-ну... – пробормотал вслух Павел, расстегивая верхнюю пуговицу пальто.
Вытерев со лба выступившую холодную испарину, он бросил на особняк последний сумасшедший взгляд и пошел восвояси.
- Вижу, вы очень испугались. Немудрено, - подметил ее новый знакомый. – Позвольте мне вас проводить.
- Не стоит, вы и без того потратили на меня время, - попыталась отказаться Елена. Однако Павел Андреевич поспешил ее успокоить:
- Время – это сущая безделица, поверьте, Елена Сергеевна. Я буду рад сопроводить вас. Вы, должно быть, гостите здесь у кого-то?
Поколебавшись, девушка решила, что бестактно будет продолжать отказываться от искреннего участия.
- Да, у барона Корфа.
Ей показалось, что лицо Волохова дернулось при упоминании Корфа. Впрочем, скорее всего именно показалось... Взгляд в сторону:
- Барон Корф... Владимир Иванович, если не ошибаюсь? – как-то напряженно улыбаясь, спросил молодой человек.
- Да, а вы знакомы?
- Встречались когда-то... давно, - уклончиво ответил Павел Андреевич. Потом воскликнул: - Ну что же мы стоим? Идемте скорее отсюда, пока этот господин не очнулся!
Возражать Елена не стала – ей и самой хотелось поскорее исчезнуть из этого ужасного места. Вместе выбрались на свет божий, не спеша пошли к особняку Корфа.
- Спасибо большое за помощь, - улыбнулась Элен, когда остановились у ворот. – Я вам бесконечно благодарна за то, что вы так вовремя появились. Обещаю теперь не быть такой наивной.
- Надеюсь, с вами больше ничего дурного не случится, - произнес ровно, не улыбаясь. Обратив взгляд на особняк, вдруг поинтересовался: - А что, барон нынче в столице?
- Нет. Владимир Иванович в своем поместье. Да и я в Петербург приехала только на один день.
- Чем же он в деревне занимается? Мне казалось, что таким людям, как барон, больше по нраву город.
- Ну... – ей эти расспросы стали казаться если не странными, то по крайней мере неучтивыми и неуместными. Да и сам этот Волохов был каким-то неясным: проскальзывало во взгляде его непонятных мутных глаз иногда что-то такое, что заставляло вздрагивать. Какая-то полубезумная искорка, которая, впрочем, тут же исчезала. Желая поскорее распрощаться с молодым человеком, отчего-то произнесла: - К свадьбе готовится. Вот меня как гостью и пригласили.
- Значит, к свадьбе? – протянул Павел. И снова – та же искра в глазах. Лицо его побледнело, заострилось, губы сжались в нитку. – И что же, влюблен в свою невесту?
- Странный вопрос, - покосилась на него графиня, не на шутку удивленная его поведением. – Если б не любил – разве женился бы? – а сама уже думала, как бы завершить разговор. Но, словно прочитав ее мысли, Волохов вдруг сам сказал, точно опомнившись:
- Конечно, вы правы, Елена Сергеевна. Рад за него, рад... Однако, я вас уже утомил, пожалуй? Безмерно счастлив был с вами познакомиться. Позвольте теперь откланяться.
- Еще раз спасибо, Павел Андреевич. До свидания, - разрешив поцеловать себе руку, скользнула за ворота и направилась к дому, надеясь, что Степан уже вернулся.
В спину ей глядели постоянно меняющие цвет от темно-серого до зеленоватого глаза. Опять – неясная пелена на них.
- Ну-ну... – пробормотал вслух Павел, расстегивая верхнюю пуговицу пальто.
Вытерев со лба выступившую холодную испарину, он бросил на особняк последний сумасшедший взгляд и пошел восвояси.

Глава 46

- Все готово, барин!
Голос Григория в ленивой тишине прозвучал раскатом грома. Владимир кивнул, не оборачиваясь от окна:
- Хорошо. Ступай пока.
Снова остался один. Глазами следил за лучами солнца, рисующими на снегу затейливые узоры. Слушал биение собственного сердца. Вот сейчас он сядет в карету и через несколько часов увидит ее... Когда в последний раз он смотрел в ее глаза? Как же давно это было... Кажется, целая вечность прошла. Томительная вечность... Безуспешно пытался придумать, что скажет при встрече, как будет вести себя, как объяснит свой приезд. И вместе с тем знал, что все слова вылетят из головы, как только они встретятся. Это было так глупо, так по-детски смешно... и это было его жизнью.
Впрочем, безотчетного страха перед встречей уже не было. Проснулся утром – и понял, что пришла пора все исправить... если это возможно. Последний шанс. Решающее объяснение, которое или соединит их навсегда, или навсегда разведет в разные стороны. Если смогут услышать друг друга сквозь обиды, сквозь боль, сквозь слезы – значит, больше ничего не сможет их разлучить. Ну, а если нет... Если нет – придется смириться. И отпустить ее. За то время, что прошло, ее чувства к нему либо умерли, либо закалились – он это знал почти наверняка. Одни говорят – время лечит. Другие утверждают, что любовь в разлуке только крепнет... Пришло время проверить. Потому он и велел приготовить экипаж. Не мог больше тянуть, хоть рана до сих пор сильно беспокоила. Сердце-то болело больше...
Сейчас... Сейчас, еще минуту. Продлить состояние горько-сладкого неведения, легкокрылой надежды, порхающей так близко, но не дающейся в руки. И как будто ожидание живет глубоко в душе. А чего ждет – сам не знает.
И все равно – еще минуту... Утонуть глазами в чистой бездне неба, синим безоблачным платком раскинувшемся до горизонта. Карета ждет его. Петербург ждет его... И возможно – она? Ждет ли?
Пора.
Обернулся к двери... Заколотилось, взлетело сердце, ударила кровь в виски – "не может быть..." Как будто он сходит с ума, как будто спит – не может такого быть наяву! Только бы не проснуться сейчас, ухватить этот мираж, прижать к себе – и тогда умереть не жалко. Даже закрыл глаза на мгновение, чтобы убедиться...
Не могла больше стоять на месте, оглушенная, опьяненная счастьем видеть его. Ухватилась за дверной косяк – ноги подгибались, а так хотелось подлететь к нему... Но за время дороги силы совсем оставили ее. Нетерпение, радость, отчаянье – опустошили. Оставили душу чистой-чистой, как капелька дождя. Перерожденная, с жадностью смотрела в его похудевшее лицо. Это он, родной, любимый, - и другой человек. Не знаком был ей этот взгляд, полоснул по трепыхающемуся сердечку, но она была готова принять его всего, какого угодно – только бы рядом был, только бы смотрел на нее... И не было никогда их глупых слов, не было той полоски света из-под двери, не было бессонных ночей возле его постели – пусть начнется новая жизнь! Без оглядки, без сомнений, без недомолвок и страхов – новая... Только шаг сделать, только оттолкнуться от двери – и быть рядом с ним...
Вихрем налетевшие чувства кружили голову, казалось – все плывет вокруг... Но его побледневшее лицо и закрытые глаза словно бы встряхнули ее. Господи, она ведь думала, что Владимир еще даже встать с постели не может, а он... И карета во дворе... Но ведь видно – слишком слаб...
- Что с тобой?! – подбежала, взяла родное лицо в ладони – словно не расставались. Это все им привиделось. Это было дурным сном, который наконец закончился: - Владимир... Владимир, тебе плохо?
Сияющие глаза смотрели на нее с такой любовью и нежностью, что у души выросли крылья:
- Мне хорошо, как никогда... – шепот. Боже, неужели она могла жить без его голоса целый месяц? Без самого чудесного голоса на свете... – Это в самом деле ты? Только не говори, что все это мне снится. Пожалуйста, не говори – я этого не перенесу!
- Не бывает так, чтобы двум людям один и тот же сон снился, - осторожно прикоснулась пальчиком к его улыбке.
- Анечка, - в одном выдохе – будто целая судьба.
- Володя... – как она мечтала сказать это ему! Самый близкий человек на всем белом свете – "Володя". Ее проклятье... и ее свобода.
- Я должен сказать... Так много должен сказать... – как и думал – слова куда-то исчезли. Только ее глаза – так рядом. До умопомрачения.
- Ш-ш-ш-ш... Я все знаю, родной мой. Поверь, я все-все знаю. И – это неважно. Все равно... Ничего не имеет значения, потому что я не могу без тебя жить. Просто не-мо-гу...
- Неужели бывает – так? – шептал он, гладя ее шелковые волосы.
- Я не верила раньше... Теперь знаю – бывает. Оставим слова на потом, Володенька... Это такое огромное счастье – выпьем его без остатка. Я ни капли не хочу терять...
- И я – не хочу, - обвив руками тонкий стан. "Сон... сон... Так не бывает..."
Из двух дыханий – одно. И миг – что вечность, и время – ничто. Прикосновеньем губ – признанье. Не солжет, не обманет. Две души – к солнцу, к мечте, к свободе. К свободе быть вместе. Так бывает! Бывает – только верь!
Так бывает...

Не хотелось оставлять его, но – должна была. Перышком взбежала по ступеням лестницы, постучалась в дверь. Вошла – навстречу поднялась Элен. Положила какой-то флакончик в раскрытый саквояж, стоящий на постели, взглянула на девушку.
Сияющая, Анна подошла к ней близко, выравнивая дыхание и даже не зная, что сказать. Молча посмотрев в ясные темные глаза, наконец вымолвила просто:
- Спасибо вам, Лена.
- За что? – в улыбке сквозила странная усталость, почти неосязаемая.
- Вы знаете, за что. Я... я просто... – Анна вдруг склонилась вперед и коснулась щеки той, которую недавно ненавидела, поцелуем. – Я вам благодарна.
Она опустила голову и прошептала:
- Будьте счастливы, Анна. Будьте счастливы...
За счастливой девушкой закрылась дверь, и она снова осталась одна. Легла на постель, обняв подушку и сжавшись в комочек. Льющийся в окно солнечный свет почему-то мешал – закрыла глаза. "Интересно, когда будет свадьба? Наверное, так красиво: белое платье, колокольный звон и цветы, цветы, цветы..." Бессвязные мысли, появлявшиеся из ниоткуда, отрывочные, странные...
Что угодно, чтобы не слушать пульсирующую в висках боль.
"Так красиво... колокола... цветы..."

Глава 47

Пораженная, природа перед самым приходом весны вновь умерла, накинув на себя траурную белую шаль в редких проталинах. Умерло солнце – оно почти не показывалось на небосводе, ютясь, как сиротка, за свинцово-тяжелыми тучами, бесконечным покровом застилавшими, казалось, весь мир. Не могло быть страшнее случившегося, когда вместо светлого, радостного праздника все замирает в скорби, молитвенно складывая руки в стоне – "нет"...
Вместо свадьбы – похороны.
Все уже было позади: размеренный голос священника, читающего молитву над гробом; до мозга пробирающий запах ладана; мерзлая земля на ладони и стук ее, ссыпаемой в могилу; цветы с черными лентами; потерянные, ошеломленные лица немногих, кто пришел проститься. И среди них – самое страшное, почерневшее, словно и неживое...
Да, это все было позади. Похороны состоялись вчера – немыслимо давно... невозможно... и с тех пор время как будто остановилось, не касаясь черного лица, боясь даже дохнуть на него. Одно и то же выражение – когда сжимал в объятиях безжизненное тело, когда стоял на отпевании, когда смотрел, как исчезает под землей смысл жизни, когда отдавал слугам распоряжение насчет поминок. Ледяное, невероятно спокойное... пугающее. Никто в те дни не мог сказать, куда смотрит Владимир, потому что ни единая душа не могла уловить этот блуждающий взгляд, мечущийся в поисках чего-то важного и не находящий этого. Слова... Машинальные, пустые, хранящиеся где-то в подсознании и всплывающие тогда, когда оцепенел разум – он не понимал их смысла, не мог вспомнить, что говорил, кому говорил, как говорил... Разве это могло иметь значение? Продолжать двигаться по привычке, совершая заученные действия, как заводная игрушка...
Слуги боялись подходить к нему, не выдерживая вида полуживого барина, больше похожего на мрачный дух, чем на человека. Единственный, кто старался все время быть рядом, - Михаил. И Елена, когда могла – похоронами и поминками в основном занималась она. Видеть друга в таком состоянии было Мише мучительно, а ведь еще – расследование, которым он занимался лично.
И вот теперь, спустя день после похорон, князь вошел в мертвый дом. Он знал, где найти барона – в последнее время Владимир сидел в кабинете, когда не надо было что-то делать, куда-то идти... сидел и молча смотрел на горящую одинокую свечу, подняв голову, расправив плечи и выпрямившись до предела. Напряженный и неподвижный, как изваяние.
О нем никто не докладывал – не было нужды. Встал на пороге с уже привычно сжавшимся сердцем. Решительно прошел: ему было что сказать. Но не знал – как...
- Володя... – тщетно старался заглянуть в его глаза, в которых мерно колыхались два огонька свечи. – Володя, у меня есть новости.
- Какие? – пусто, глухо.
- Я только что был у исправника. Володя, я узнал... Его... он... он был застрелен. Пытался бежать и был застрелен охраной.
- Да, - кивок. Миша не был уверен, слышал ли его Владимир, но продолжил, проглотив комок в горле.
- И еще – я вспомнил, где видел его. Это было тогда... тогда, на Кавказе... Мы с тобой только один раз видели его, когда он принес тебе пакет с донесением. Это был он, Волохов... тот самый.
- Да, - глядя сквозь Михаила. Не тронута маска лица – словно воск.
Сделав глубокий вдох, Репнин приготовился сказать последнее, то, что потрясло его самого. Было по-настоящему страшно за Владимира, но промолчать он не имел права:
- И это – тоже не все. Охранники рассказали мне, что кричал Волохов в камере, и я... я, кажется, понял. Почти все понял, - помолчал. – Это он помогал тогда Амалии, пять лет назад. Он нашел людей, которые тебя избили. И это он... убил де Бриссе. Использовав его, Амалия дала Волохову от ворот поворот, не желая больше иметь с ним ничего общего. Она даже предположить не могла, что тот сойдет с ума. Охваченный злобой и ревностью, Павел задушил женщину, которую любил больше жизни, а сам, выйдя в отставку, уехал за границу. Он вернулся в Россию только два месяца назад.
Владимир лишь закрыл глаза, вздрогнув. Больнее быть не могло. Настигшее, наконец, прошлое вряд ли сумело бы наказать больше, чем настоящее.
- Он в самом деле был сумасшедшим, Володя. И... поэтому... – Миша замолчал. Он не мог больше говорить, погребенный под обращенным на него вдруг взглядом горя.
- И поэтому он убил ее, - закончил Корф тихо и спокойно. Добавил: - Хотя не он... Я. Это я. Убил. Ее.
- Ты знаешь, что это ложь. Не казни себя – нельзя было предвидеть такое, - изменился в лице Михаил.
- Я должен был взять ее с собой, когда поехал в город. Не взял. Оставил одну. А обещал, что с ней никогда больше не случится ничего дурного. Солгал. Как всегда.
- Нет. Не говори так. Не смей, слышишь? – Миша в волнении поднялся, заметавшись по кабинету. – Нет здесь твоей вины! Это ужасно, это трудно признать, но ты должен заставить себя понять, что все произошло по воле рока. И... за что все это, Володя? – вдруг остановившись, горько спросил он.
- Я бы хотел знать ответ... Говорят, ничего не происходит просто так. Значит, я заслужил это.
- Чем же можно такое заслужить? Нужно быть чудовищем и совершить немыслимые грехи, чтобы получить такое наказание.
- А может, я и есть... чудовище, - медленно и размеренно произнес Корф.
Князь лишь покачал головой – слова по-прежнему стояли в горле. Он не знал, что можно сказать тому, чья жизнь развалилась на части в несколько месяцев, тому, кто не чувствует ничего, кроме слепой боли, заполняющей собой все сознание без остатка. Как он хотел бы взвалить на себя хоть часть этой ноши – и не мог. Это был крест Владимира, и он сам должен был поднять его на свою Голгофу. Только Богу было известно, почему все эти несчастья выпали на долю его друга. И лишь в одно Миша не поверил бы никогда – в то, что он заслужил это. И некого винить, потому что виноватых нет. Разве накажешь Судьбу за ее жестокость? Разве повернешь время вспять, чтобы предотвратить трагедию? Перед этими силами человек – почти ничтожество, которое может лишь покорно принять неизбежное. Принять и пережить... или сломаться. И это Михаила страшило сейчас больше всего. Даже для Владимира, несгибаемого, сильного, это было слишком. Представить хоть на мгновение, что Лиза... что ее кто-то отнял, столь же безжалостно... От этого внутри все обрывалось.
- Володя, я могу сделать для тебя хоть что-то? – без надежды на ответ спросил Репнин и внезапно услышал прежний, знакомый голос:
- Можешь.
Владимир поднялся, подошел к другу, пристально вглядываясь в его лицо. Проговорил, твердо, впечатывая каждое слово в память намертво:
- Обещай... Обещай, что ты будешь счастлив.
- Обещаю, - ответил, прижав ладонь к сердцу, зная, что это обещание выполнит во что бы то ни стало – за них двоих.
- Вот и хорошо, - слабо улыбнулся Владимир, кивнув. – А теперь иди, тебя ждет Лиза...
Смутное беспокойство колыхнулось в душе князя. С сомнением посмотрел на друга, уверяя себя, что это невозможно:
- А ты... Ты ничего такого не замыслил? – испытующе смотрел в белое лицо. – Володя...
- Все будет хорошо, Мишель. Все будет хорошо, вот увидишь, - повторил Владимир слова Михаила, сказанные когда-то на Кавказе.
Миша хотел сказать еще что-то... что-то важное... Но не стал – просто крепко обнял Владимира. Все было понятно без слов.
И так же молча – ушел.
Владимир вернулся к столу, опустился в кресло... достал из верхнего ящика лакированный ларец. Открыл. Из двух братьев-близнецов на красном бархате лежал только один – второй до сих пор спит в снегу где-то на заснеженном поле. Их разлучили... И Владимира разлучили – с Анной. Понять это, осознать – слишком трудно. Разум отказывался верить, даже тогда, когда глаза видели хрупкое тело лежащим в гробу. Острое чувство потери затмило все, и Корф почти не обратил внимания на то, что сказала на похоронах Сычиха. Бедная женщина, узнав о гибели Анны, стала сама не своя... Не держа себя в руках, рассказала правду, хранимую ею двадцать лет. Аня была дочерью Петра Михалыча Долгорукого и его крепостной Марфы. Отец Владимира взял девочку к себе на воспитание, чтобы не разрушать семью своих друзей, которых любил всем сердцем. Боясь, что Марья Алексеевна захочет отомстить мужу за измену и выместит свою ненависть на ребенке, все посвященные хранили молчание... Владимиру было уже безразлично, что Анна – это и есть та самая бедная Настя, которую так хотела разыскать полубезумная Марфа. Анна – княжна Анастасия Долгорукая. Аня мертва. Анечка...
Пистолет лег в руку привычно, легко, еще не зная, что несет смерть собственному хозяину. Несколько машинальных движений – и он заряжен.
Почти не помнил Володя и того, как упал Долгорукий – прямо в церкви, - узнав правду. Сердце. Все думали, что он умрет, но князь выжил и теперь, кажется, шел на поправку. Петр Михалыч лишился дочери, так и не обретя ее. Страшное наказание – жизнь ребенка за жизнь убитого друга. Расплатился по счетам.
Размытой вереницей перед глазами проплывали лица тех, кто стоял рядом на похоронах: смятенное – Миши; горестное – Елены; заплаканное – Лизы; строго-печальное – Сони; грустное – Андрея... Кто-то был еще... но кто? Был ли? Все равно...
Взведен курок.
Одно движение пальца – и они снова вместе. Пистолет разъединил их – он же все исправит. Пуля Волохова попала прямо в ее нежное, доверчивое сердце. Зачем он оставил ее? Зачем, Господи?! Ведь ничего бы не случилось, если бы... Проклятые слова.
Случилось. Надежда на счастье, омытое слезами и кровью, раскололась в последний миг, когда меньше шага оставалось пройти им. Рассыпалась тленом, как мираж. Напрасно поверил он, что возможно все исправить, - кто-то решил за них. Подписал приговор, вложил оружие в руки безвольного, объятого безумием палача.
Теперь у него нет ничего. Всё – прах. Дымка. Туман. Мертвый солнечный зайчик. И впереди – ничего, кроме тьмы. Сжирает, сжирает его, всю его бесполезную, никому не нужную жизнь... Почему он не умер после дуэли? Ведь тогда бы она была жива. Почему за его грехи расплачиваться должна была Аня?! Он отдал бы все за ответ, но у него ничего не было, кроме биения сердца и наполненных мукой вдохов.
Дуло – к виску. Путающиеся в сознании слова молитвы...
"Прости, Миша. Ты подумаешь, что я обманул тебя... Но это не так. Теперь в самом деле все будет хорошо. Вот увидишь... как только меня не станет".
Последний раз ощутить вкус воздуха. Закрыв глаза, отпустить себя...
- А что ты делаешь?.. – в тиши мягкий голосок. Испуганный, потерянный.
Заставил себя вернуться, взглянул – у дверей стояла, прижимаясь к косяку, Настенька. Полные слез глаза смотрели на него с такой надеждой и таким страхом, что он сам собой отложил пистолет в сторону.
- Ничего, милая. Ничего, - глядя своими мертвыми, почерневшими от горя глазами – в ее, живые. Голубые-голубые, как озера... У Ани такие же. Были такие же.
- Мне страшно... – пролепетала девочка, не решаясь подойти.
- Чего же ты боишься? – находил где-то в глубине себя слова.
- Мамочка должна была прийти вчера и не пришла. А вдруг она обо мне совсем забыла?
Сквозь пелену – воспоминание. Елена сказала ему вчера... Как же он мог забыть? Евдокия умерла вчера утром. Пошла зачем-то на озеро и провалилась под хрупкий лед. Еще одни похороны – через два дня... еще одно горе... Девочке пока не рассказали. Несчастное дитя, а ей – за что? Да неужто тоже – заслужила?..
- Она никогда не забудет о тебе, Настенька. Она всегда будет рядом. Так же, как моя мама – рядом со мной, - сказал Володя, с ужасом глядя на крошечное существо, оставшееся без единой родной души в мире.
Скрипнула дверь – это пришла Лена.
- Настя, солнышко... – она сама не могла заставить себя сказать ребенку о том, что случилось. Едва хотела продолжить, как случайно взглянула на Владимира... и в одно мгновение поняла все. Побелела, но заставила дрожащие губы улыбнуться: - Настенька, пойди на кухню... Варвара накормит тебя пирожками. Пирожки – они вкусные такие... как ты любишь.
- А мама скоро придет? – ухватилась за ее юбку девочка, заглядывая в добрые кофейные глаза.
- Иди... иди, Настенька, иди... – едва сдерживая слезы, прошептала Элен, подталкивая ее. Сникнув, девочка вышла, через плечо взглянув на отрешенное лицо Владимира.
- Что же вы творите, Владимир? – стремительно подбежала к столу Елена, дрожа. – Я... я знаю, что вы сделать собрались. Как вы могли даже подумать об этом? Как?! Господи... Господи, Господи!.. Я этого не допущу... нет-нет, никогда! – трясущимися руками девушка быстро спрятала пистолет обратно в коробку, убрала ее подальше. – Владимир, я вас умоляю... Самоубийство – грех страшный. А вы жить должны, слышите? Жить!
- Зачем? – вновь – обессиленно, глядя в никуда.
- Да разве же вы не понимаете, что жизнь бесценна всегда? Что бы ни произошло, что бы ни мучило сердце, нельзя сдаваться! Вам больно сейчас... Боже, мне подумать страшно, как вам больно... – она говорила взахлеб, сжимая руки. – Но... неужели вы думаете, что она хотела бы ЭТОГО? Напротив – вы теперь должны жить и за нее, в память о ней! Пожалуйста... пожалуйста, Владимир, услышьте меня...
Он молчал. Ему нечего было сказать. Права ли она? И где силы найти, чтобы день за днем дышать, зная, что Ани больше нет? Его охватило странное отупение, сродни тому, что заволокло его после смерти Асмати. Сквозь него все знакомое прежде казалось чем-то чужим, далеким. Всё – прочь, прочь, прочь! И кто-то другой – не он – отвечает, чувствуя, как колкими пузырьками разбегается по телу что-то обжигающее, как огонь – по сырой глине. Каменеет все внутри, превращаясь в монолит одиночества:
- Ничего не надо... Мне ничего не надо... ни-че-го...
Лена отступила, опустив глаза. Кто она ему, чтобы настаивать, требовать? Молчала, сознавая, что слова ее не достигнут израненного сердца. И что могут сделать слова? Перед таким горем они бессильны. Лучше уйти? Наверное...
- Хорошо... Как скажете. Не смею больше тревожить вас, - глядя в пол, едва шевеля губами, прошептала Элен. – Нынче же я покину ваш дом и вернусь к отцу. Простите меня... за все.
Не глядя на него, пошла прочь, заставляя молчать стонущее сердце. И все равно оставалось где-то зерно надежды. "Ты только скажи мне... скажи... хоть слово..."

Удаляющийся шелест черного бархата платья вонзился в застывший монолит каленой стрелой. Короткой вспышкой – понимание: как только он стихнет, крадущейся походкой подступится холодная пустота. Ведь сейчас он не один... Пока не один. Что же он делает?.. Он ли это? Всегда держался в стороне от людей, всегда скрывался, прятался... Отгородился от мира – и не спасло это. Хватит отталкивать от себя тех, кому дорог. Он и так все потерял.
Тает лед... И тихий голос проливается в занемевшее молчание:
- Лена... Не уходи. Не оставляй меня...
Обернулась от двери, замерев. Растерянно глядели на нее туманящиеся темные глаза. Не стерпела – горячая слеза по щеке. И еще... еще... Метнулась туда – к нему. Почти упала на колени, вздрагивая от рыданий, которых не могла больше сдерживать.
- Я не уйду... Не уйду, не уйду... не оставлю... никогда... Я не оставлю тебя... – всхлипывая, бормотала она срывающимся голосом и прижимала к щеке его ладонь. – Я не оставлю...

Два странных черных изваяния в кабинете мертвого дома. Красивый молодой человек в кресле – закрывший глаза, как от непомерной усталости. Покойно лицо его, и не прочесть на нем того, что с ревом рвет душу. А подле – разметав по полу подол платья, как вороньи крылья, - хрупкая девушка, обнявшая его колени.
И обступает их темнота, укрывая собой мир - в знак траура.

Глава 48

В камине горело пламя. Разгоняя вечернюю мглу, полукругом мягкого света ложилось на пол, заливая его медовыми отблесками. Привычная, родная тишина, в которой почти незаметно потрескивание дров. Она сидела перед камином и смотрела на огонь. Это в самом деле успокаивало, и даже головная боль прошла. Несколько минут – словно вне времени и вне пространства. Как будто есть только пляшущие язычки пламени, а кроме них – ничего. Сладкий обман, от которого не хочется уходить, а остаться – слишком опасно. Протянула руку – и белый листок бумаги, испещренный аккуратным бисерным почерком, упал в огненные объятия. В одну секунду обгорели края, а потом и вовсе лист почернел и скукожился. Наверное, так должно было случиться. И вовсе не пусты слова о том, что чему быть – того не миновать. А она и не пыталась. Она просто смотрела на огонь, зная, что ничего не станет менять.
Тихий стук в дверь. Элен не спрашивала – кто, не было нужды. Не удивилась, когда вошел Владимир. Могла сказать наверняка, что именно сейчас услышит. И точно знала свой ответ...
Он был бледен и едва заметно пошатывался – ничего не ел все эти дни, только ложку кутьи на поминках. Но все же из глаз ушла эта страшная мертвенность. Остались лишь боль и усталость. Эти два чувства смотрели сейчас на графиню, и она принимала их целиком, не отводя взгляда.
- Простите меня, Елена. Я не должен был, не имел права... Простите за мои слова, я сам не свой сейчас. Вы можете не менять своих планов насчет поездки в Петербург. Я обещал помочь вам – и я помогу. А обо мне... обо мне не беспокойтесь. Пистолет мне больше не понадобится, я обещаю.
Улыбка не получалась, только жалкое ее подобие. Да и слова... слова давались с трудом. Их приходилось отыскивать, подбирать, заставлять их приобретать смысл, чтобы выразить то, что было в мыслях. Когда она ушла – совсем недавно, чуть успокоившись, - Владимир понял, что не в силах больше пребывать в таком состоянии. Каждое движение причиняло боль, но двигаться нужно было – потому что вокруг до сих пор была Жизнь. И она заставляла его вернуться, очнуться, прийти в себя... Приходилось быть жестоким к самому себе, чтобы понять: Анна погибла... От двух слов перед глазами все плывет, а сделать он не может ровным счетом ничего. Разве что – жить? Как?..
Когда задал себе этот вопрос в кабинете, вдруг отчетливо понял, что только что сделал что-то неправильное. Забыв обо всех и вся, просил Елену, отчаянно нуждаясь в близкой душе, в друге... А ведь это было нечестно. Жестоко. Знал, что она не сможет отказать в прямой просьбе... В отравленном эгоизме своей боли связал чужую жизнь. А так не должно быть. Хватит... хватит причинять всем горе! Потому он и пришел. Кажется, он шел целую вечность, и вот теперь...
Нет, страх перед одиночеством никуда не делся, – Володя знал, что теперь так будет всегда – но было осознание того, что он обязан сказать Лене: она ничего ему не должна, она свободна. Мысль о пустой тишине громады дома душила, но он просто ждал ее слов.

Она не отвечала. Там, в камине, догорела и рассыпалась пеплом прошлая жизнь. Может, когда-нибудь она воскреснет... Когда-нибудь – не теперь.
Володя подошел чуть ближе и вдруг прошептал – ей или самому себе:
- Она хотела поехать со мной. А я сказал, что мне нужно только распорядиться насчет приготовления особняка... закончить дела... А она хотела... Почему я не взял ее с собой? Почему?..
Он замолчал, а глаза кричали: "Это я виноват! Это я... я... Я виноват..."
"Не ты..." – пронеслось в сознании. И снова вспомнила, как едва удержалась от крика, когда увидела схваченного неподалеку от поместья убийцу Анны. Затянутые мутной пеленой глаза-хамелеоны глядели сквозь людей, а посеревшие губы кривились в усмешке и беспрестанно что-то бормотали. Павел Андреевич Волохов... И холодные объятия ужаса сковали ее, когда поняла...
"Не ты виноват... Я."
Встала, подошла к нему.
- Почему? – в который раз бесполезный вопрос, на который никто не мог дать ответа. А он – искал. Искал в милом лице напротив. И когда не нашел – последний стон, из глубины смятой души: - Так не должно было быть...
"Не должно было... Да, так не должно было быть! Господи, прости... ничего не изменится – так суждено..."
Елена покачала головой и снова повторила, как несколько часов назад, но спокойно и ласково, без отчаянного порыва, без надлома - уверенно:
- Я не уйду. Если позволишь, если хочешь – не уйду... Обещаю...
Обняла его, чуть покачиваясь из стороны в сторону, словно баюкая. И чувствовала, как вздрагивают его плечи – вместе со слезами утекала боль.
Потрескивание дров в камине. И полукруг уютного света – на полу, обступая две тени, превратившиеся в одну.
Через два года в теплый июльский день состоялась свадьба. В чудесной церквушке было совсем немного людей, только самые близкие: Репнины – Миша и Лиза, Натали с мужем, графом Дмитрием Александровичем, Андрей и Соня Долгорукие, братья невесты и ее отец со своей женой...
Они стояли перед алтарем и смотрели друг другу в глаза. Легко было прочесть в сияющих взглядах бесконечную нежность, преданность, уважение... любовь? Да, и любовь была. Любовь не сжигающая, высушивающая душу, а другая – ласковая и теплая, как огонек свечи, дающий покой уставшему страннику.

Глядя на дочь, облаченную в белоснежное платье, Сергей Александрович не мог сдержать улыбки. В прошлом осталась их ссора, его гнев, попытки образумить упрямицу. Теперь граф понимал, что был неправ, и в слепоте своей едва не лишил свою маленькую Леночку счастья. Но главное – все позади. Любуясь женихом и невестой, он поглаживал окладистую бороду и шептал, сам того не замечая, что-то очень ласковое и сентиментальное.

С улыбкой смотрели на друзей и Михаил с Лизаветой. Обнимая жену, у которой вот-вот должен был появиться животик, Миша тихо проговорил:
- Неужели это Корф стоит под венцом? Я поверить не могу... И так хочу, чтобы они были счастливы...
- Будут, - отозвалась Лиза. – Непременно будут – они оба это заслужили. И узы, которые их связывают, уже никто разрушить не сможет. Дай им Бог...
- Дай им Бог, - эхом проговорил Мишель, чувствуя себя бесконечно, почти невозможно счастливым...

- Ты слышишь музыку? – спросил шепотом Володя, глядя в карие звезды ее глаз.
- Слышу... – с мягкой улыбкой на устах. – Это поют ангелы... Поют нам с тобой благословение. И она – тоже...
- Это поют ангелы... – закрыв глаза, глубоко вздохнул.
Взял ее за руку, легонько сжимая тонкие пальцы.
А небесный хор набирал силу, заполняя божественной песней весь мир. И где-то среди облаков прекрасная бестелесная девушка, сложив за спиной пушистые крылья, с улыбкой смотрела вниз, на землю, радуясь счастью двух людей...

В наполненный благоуханием цветов сад вбежало белокурое существо с огромными голубыми глазами. Радостно засмеявшись, девочка подбежала к сидящему в плетеном кресле с газетой в руках мужчине:
- Папенька!
Улыбнувшись, он отложил газету на стол и усадил ее на колени:
- Что, милая?
- А я прибежала быстрее маменьки! – захлопала в ладошки озорница и обняла тоненькими ручонками его шею.
- Да, да, признаю: ты победила, - подошла к ним красивая девушка в белом платье и села во второе кресло. – Ну где же мне за тобой угнаться, Настенька?
- Лена, тебе не холодно без накидки? Здесь все-таки не жарко, а доктор велел...
- Я прошу, Володя, давай сейчас не будем о докторах говорить, - с улыбкой остановила его Элен. – Я себя чувствую просто замечательно. А день такой чудесный! – зажмурившись от удовольствия, подняла лицо к лазури неба.
- Чудесный... Вещи уже собраны?
- Да, все готово. Можем хоть сейчас выезжать, - она налила себе чаю. – И все же, мы могли бы съездить на воды и позже, когда ты со своими делами в Зимнем совсем разобрался бы. К чему спешка?
- Нет-нет, твое здоровье гораздо важнее любых дел, - покачал головой Владимир, опуская Настю на землю и вставая. – Завтра утром отправимся... Я схожу узнаю, не приехали ли Миша с Лизой – они обещались попрощаться перед тем, как вернуться в Петербург.
Елена вдруг поднялась тоже, шагнула к нему:
- Володя!
- Да? – обернулся.
- Я... ничего. Так просто... Мне очень хорошо...
Владимир подошел к жене, коснулся губами ее лба, улыбнулся:
- И мне... А я не верил, что так еще может быть. Ты была права, когда сказала, что жизнь бесценна всегда. И что бы ни случилось... Я скоро вернусь. Не уходи!
Направился к дому – легкой, счастливой походкой. Только сжалось на миг сердце – привычно. Но это ничего, это правильно... Помнить о прошлом – и смотреть в будущее. Всегда... потому что ты нужен кому-то.
- Я не уйду... – прошептала вслед мужу Лена, садясь в кресло.
- Мамочка, поиграй со мной! – колокольчиком прозвенела Настя, бегая вокруг стола, пытаясь поймать пеструю бабочку.
- Конечно, родная. Все, что захочешь! – рассмеялась Элен, закрываясь рукой от веселого солнечного зайчика. Ну и что, что доктор, опасаясь за ее жизнь, не советовал им с Владимиром заводить своих детей. Их дочерью была Настя, и они любили ее больше всего на свете. А потом, возможно, если позволит здоровье...
В их доме жило счастье, и сила их в том, что они – вместе. А все остальное – неважно. Все остальное пережить можно. Не сдавайся, никогда не сдавайся, и ты поймешь, что надежда есть всегда – ты только найди ее в своем сердце. А когда найдешь – открой свою душу Богу, и он своей милостивой рукой вложит в нее великий дар: умение жить и верить в то, что все лучшее еще впереди.

Глава 49

Израненное, исколотое, сходящее с ума от неизбывного ужаса, сердце колотилось где-то в горле, и биение его отдавалось тупой болью во всем теле. Она открыла глаза, но не сразу увидела потолок собственной комнаты – перед взором до сих пор стояла могильная тьма, погребающая под собой, крадущая у нее солнечный свет, жизнь, свободу, счастье... Ужас пронизал каждый миллиметр тела, каждую частичку, каждый судорожный, жадный вздох. Не чуя ни рук ни ног, вскочила со смятой, разоренной метаниями постели, кинулась к зеркалу. Прохладная гладь отразила дрожащую девушку, вглядывающуюся в себя огромными голубыми глазами. Смотрела, словно не верила, что видит себя, а не бесплотную тень. Охватила себя руками, сильно растерла плечи, пытаясь успокоиться. Склонившись ближе к зеркалу, провела ладонью по отражению, убеждаясь, что это не фантом. И точно не узнает себя, точно за несколько часов, что спала, прошла целая вечность. И за вечность эту перегорела вся жизнь, выразившись белыми прядями в копне распущенных светлых волос. Впрочем, нет – показалось... просто показалось... Это луна так жестоко играет с нею, проклятая луна...
Вдох... выдох... вдох... выдох... Дыхание уже не рвет легких. Перед глазами не стоит заснеженное кладбище, и люди с мрачными лицами не бросают землю в могилу. Не слышится читаемая священником молитва... Не звучат свадебные колокола...
Словно чужим – непослушным, надломленным – голосом внушительно произнесла: "Это было сном". И как только сказала вслух – тотчас же кружащие над ней призраки рассеялись в ночной мгле, словно их и не было. Осталась только с замиранием вглядывающаяся в свое бледное лицо девушка в белой сорочке, дрожащими губами повторяющая одно и то же: "Сон... сон... сон..."
В изнеможении опустилась на стул, не переставая впиваться взглядом в свои собственные глаза, словно боясь, что стоит отвернуться – она исчезнет, как предрассветный туман, спаленный первыми лучами солнца. И до сих пор не могла поверить, что увиденное ею – только мираж, которого никогда не было... и не будет! Не будет потому, что она не позволит...
Часы пробили четыре раза. Господи, как много она пережила за несколько часов этого самого длинного, самого чудовищного в ее жизни сна! Она помнила все, все до малейшей детали: отчаяние, ревность, страх, смирение, надежду, решимость... Все чувства, которые успела испытать в той, непрожитой жизни, намертво впечатались в ее сознание. Их не забыть уже никогда. И не стоит! Потому что это нужно помнить, нужно знать, ЧТО может случиться, если ты вдруг отступишься от своей судьбы...
Там, в другой реальности, Анна умерла. Как живой стоял перед ней страшный человек с безумным взглядом и целился в нее из пистолета, бормоча что-то вроде "он заплатит мне..." Ее охватывает паника, она пытается убежать... но выстрел настигает ее... Меркнет свет. И на губах замирает единственное имя – самое родное, самое теплое, самое нежное...
Вздрогнув, девушка закрыла лицо руками, не в силах выносить больше свой собственный умирающий от воспоминаний взгляд в зеркале. В душе тлел вопрос: "А почему – так?" Она знала, знала, что это просто бред, сновидение, вызванное нервным напряжением... и все же чувствовала в нем предупреждение. Она получила смерть не просто так. Это стало ее наказанием. Недаром счастье выскользнуло из их рук в самый последний миг. Объяснение должно быть, ибо ничего в мире не свершается просто так. То был знак Бога, символ, на который нельзя махнуть рукой. Если во сне ее заставили прожить собственную жизнь, значит она должна сделать выводы. Ей дали шанс все исправить!
В не ею прожитой жизни другая Анна – не она – отказалась от своей любви. Ушла. Собственными руками сломала хрупкое хрустальное строение, создаваемое двумя так долго, так трепетно. В последний момент сделала шаг навстречу почти ускользнувшей мечте – и словно бы в насмешку Судьба повернулась к ней зеркальной стороной: в такое же последнее мгновение все рухнуло, взорвавшись миллионами осколков. Они оба понесли наказание за свои ошибки, за гордость, испепеляющую любовь, за нежелание слушать и неумение говорить – говорить слова, которые так нужны им обоим, и которые ни один не решается произнести первым. Сколько раз она уходила – сколько раз он отпускал ее. Глупая игра, заигравшись в которую, они едва не потеряли друг друга. Впрочем, во сне – потеряли. Это было жестокой расплатой за хождение по кругу, состоящему из взаимных упреков, незалеченных до конца обид, невыплаканных слез. Сколько страданий из-за одного мига страха! О, это уже было не сном – вспыхнуло в сознании, что вчера вернула обручальное кольцо человеку, без которого не могла представить своей жизни. Одно движение – и цепь страшных событий, одно за другим: ссора, чернота горя, дуэль, бродящая где-то поблизости смерть, разлука... и в довершение – грохот выстрела, отнимающий ее собственную жизнь. И кричащей птицей сердце рвется из груди...

Этому не бывать! Это все было ТАМ! Там – не здесь. Теперь она все знает. Все ведает! Теперь она обладает силой искупить еще не совершенные грехи, исправить предугаданные ошибки. Боже, почему она была так слепа? Обманывала саму себя, закрывала глаза на правду, хотя сердцем всегда чувствовала – ее душа погибнет без него. Глупцы!.. лгали себе и друг другу, не понимая, что это убивает их. Настала пора изменить течение их жизней, соединить два ручья в одну могучую реку, которая понесется к океану счастья – неразлучная. Все страхи, все горести, все сомнения – перегорели в горниле подстерегающей беды. Теперь уже ничего не страшно... теперь душа свободна – возносится к небу, окрыленная новой, только что родившейся надеждой на счастье.
Наполненная этим животворящим ощущением правильности собственного решения, не колеблющаяся ни мгновения, Анна бросилась вон из комнаты, даже не переодеваясь, забыв обо все на свете. И у дверей его комнаты не остановилась, не засомневалась, не испугалась, как это бывало не раз – смело вошла, каким-то шестым чувством зная, что он примет ее...

Когда в парной тишине спальни раздался звук открывающейся двери, Владимир не удивился. С небывалой, всеобъемлющей радостью смотрел на белокурое видение, стоящее на пороге. Как будто ждал ее появления. Эта ночь стерла оглушившую его обиду на самое дорогое, что было в его жизни. То, что провидение показало ему в эти глухие часы, приподняв завесу мирозданья, перевернуло с ног на голову существовавший ранее мир. Словно бы дрожащие в кривых зеркалах отражения выпрямились, показывая, наконец, истину, а не ее жалкое подобие. И взгляд нежных глаз пел о том же – взаимное прозрение, окутывающее душу дымкой незримого, безмолвного согласия. Нет непонимания – осталась первозданная, чистая, сильная, как никогда, любовь.

Она молча подошла, тая на губах улыбку. Взяла нагретое его ладонями кольцо, еще вчера так безжалостно брошенное на стол.
- Можно? – прошептала, глядя в теплоту синих глаз.
Не отвечая, Володя надел золотой ободок на тонкий палец, прижал его к губам.
- Володя... – как во сне проговорила она, не в силах оторваться от его печального нежного лица. – Ты ведь простишь меня? Я... я испугалась. Я испугалась и сбежала... Но теперь моего страха больше нет. Посмотри мне в глаза: я люблю тебя.
- Я знаю... – покрывал он поцелуями кисти ее рук. – Я не могу держать на тебя зла. И никогда - слышишь? – никогда мой гнев не обернется против тебя. Я клянусь. И моя любовь скрепит эту клятву, потому что она никогда не исчезнет. Это ведь я... я должен на коленях вымаливать у тебя прощения... Из-за своей глупости я едва не потерял тебя... Мне больно думать об этом.
- Не думай, - освободив одну руку, Анна запустила ее в шелковую черную копну.
- Ты мне веришь? – с мольбой спросил, тщась утонуть в бездне ее лучащихся глаз.
- Я тебе верю... Мы начнем все сначала, ведь правда?
- Правда... – сердечным перезвоном. – Скажи, почему ты пришла? Сейчас? Именно в это мгновение?
- Я... я поняла вдруг... Так остро, так больно... Я не смогу жить без тебя. И мне приснился такой сон... Володенька, этот сон... – она задрожала в его объятиях, окунувшись в воспоминания. – Там... я...
- Ш-ш-ш... Я знаю, - вдруг сказал он, крепче прижимая к себе ее хрупкое тело. – Мне тоже снился сон. И отчего-то мне кажется, что мы видели с тобой одно и то же.
- Разве это возможно? – по-детски подняв бровки, спросила Аня.
- Оказывается, возможно, - обвел пальцем овал ее лица, такого близкого, такого любимого. – Нам дали шанс, Аня. Кто-то свыше взглянул на нас с тобой... и почему-то сжалился над двумя душами, блуждающими в темноте, не могущими найти дороги друг к другу.
- Наверное... Как бы там ни было, я благодарна тому, кто дал мне прожить иную жизнь. Теперь я знаю, где искать ключ к счастью.
- Где же? – лукаво улыбнулся Володя, любуясь точно из мрамора выточенным лицом, купающимся в зимнем лунном свете.
- Вот здесь, - ее теплая рука легла сначала на ее, а потом – на его сердце. – Он всегда с нами, нужно только хорошенько поискать.

Они помолчали, глядя друг другу в глаза. Робкое дыхание – чтобы не спугнуть наконец обнявшее их счастье. Теплое, домашнее и – необъятное. Анна внезапно встрепенулась:
- Володя, а как же... как же Елена?
- Елена? – нахмурился он.
- Ну да... Графиня Шуйская. Она ведь... она ведь здесь?
- Анечка, - тихонько рассмеялся Владимир, опускаясь в кресло и усаживая девушку на колени, - я понятия не имею, кто это. Не удивлюсь, если госпожи Шуйской в природе не существует.
- Так она что же... – удивилась Анна.
- Прис-ни-лась, - прошептал он, зарываясь лицом в душистые волосы.
- Получается... Ее здесь нет? – машинально спросила она, растворяясь в кольце сильных рук.
- Конечно же нет, глупенькая. Здесь только мы с тобой – я и ты...
- И больше никого?
- И больше – никого.
- Мы вместе?
- Вместе...
- Навсегда?
- Навсегда...
Ей почудилось, что где-то она это слышала... Но прикосновение его губ отбросило назад сомнения, заставило забыть обо всем на свете. Какая разница, что было раньше? Теперь начинается другая история.
Их история.
История, в которой никто и ничто не посмеет посягнуть на их счастье.
Найти свою потерянную, заблудшую судьбу – не к этому ли стремится человек? Обнять ее, растаять под легким дыханием... И вырвать у жизни свое, только свое, заслуженное, выстраданное, вымоленное счастье – как высший подарок небес.

Эпилог...

"Да замолкнет он или нет, в конце концов?!" – продралась сквозь сновидение какая-то более-менее четкая мысль. Однако издевательски пиликавший Моцарта мобильник даже и не думал утихать – напротив, вдалбливал в уши мелодию, дожидаясь, когда нервы его не выдержат. Разумеется, техника победила – из-под одеяла метнулась мускулистая рука, которая стала шарить по прикроватной тумбочке в поисках источника сводящих с ума звуков. Нехотя вылезла на свет божий и лохматая темная голова. Кое-как справившись с "раскладушкой", вежливо рявкнул в трубку:
- Какого черта?!
Прозвучало это, правда, иначе, потому как – по-французски.
Неведомый собеседник звонко рассмеялся. Хотя, почему же неведомый? Во всем Париже был только один человек, который мог позвонить ему в любое время дня и ночи, не боясь его взрывного характера. Этим человеком был его компаньон, а по совместительству – и лучший друг – Михаил. Не было никаких сомнений, что за гад решил разбудить его с утра пораньше.
Тем временем трубка, отсмеявшись, проговорила уже по-русски:
- Слушай, ну ты неподражаем! А если бы тебе кто из клиентов позвонил? Тоже получил бы "черта"?
- Сомневаюсь я, что нормальные клиенты стали бы мне названивать в... – глянул на часы - 5:40, - такую рань несусветную. А я всегда считал, что мы имеем дело с НОРМАЛЬНЫМИ клиентами.
- Мне б твою уверенность, - хмыкнула трубка. – Среди них те еще типчики встречаются.
- Ладно, хорош болтать. Чего надо-то? – потягиваясь, он выполз из-под одеяла, уже точно зная – больше поспать не удастся.
- Как это чего?! – возмутилась трубка. – Нет, ну я так и знал, что ты забудешь! Вот так и знал! Потому и позвонил. А представителей от "Феникса" кто, по-твоему, встречать будет? Самолет-то через два часа приземляется.
Чуть не выронив телефон, он уставился на совершенно охамевшую трубку. Потом все-таки дар речи к нему вернулся:
- Так это что, Я должен их встречать? Интерееесно... Мне-то казалось, что это ТЫ собирался в аэропорт тащиться.
- Когда кажется, креститься надо! – хохотнула трубка. – Ну и память у тебя, Володь... Я ж вчера тебе русским языком сказал: не смогу я их встретить. Я сейчас еду в совершенно противоположный конец города. Тоже, между прочим, не развлекаться. И я тоже не выспался, так что нечего возмущаться. Лучше собирайся давай, а то я тебя знаю – копушу! Опоздаешь же, как обычно.
- Ой, тоже мне – образец пунктуальности, - съязвил Владимир, хотя уже и сам вспомнил: что-то такое Миша ему вчера говорил... Только не о том он думал. Ох, не о том... Вот и пропустил все мимо ушей. Примирительно спросил: – Так ты в машине сейчас?
- Ну и догадливый же ты! Что, тему решил сменить? Значит, вспомнил, да?
- Да вспомнил, вспомнил... – сморщился не любивший признавать свою неправоту Владимир. – Ладно, пойду одеваться.
- Давай-давай! В офисе увидимся еще, так что не прощаюсь, - проговорил Миша и отключился.
Тяжело вздохнув и мысленно себя пожалев, Володя пошлепал в свою блестящую черным кафелем ванную. Принял душ, тщательно выбрился, остановился на мгновение перед необъятным гардеробом. Тэк-с, вот этот "Armani" подойдет как нельзя лучше... Стильненько так... Хотя наверняка эти самые "представители" мужиками окажутся, и чего ради них стараться? Чуть слышно напевая какую-то странную песенку, которую неведомо где и когда слышал (какой-то "поцелуй, дарованный тобой"... бред, в общем), с удовольствием надел похрустывающую от свежести черную рубашку. "Лонжин" – на изящное запястье. Глянул на время – и вовсе он не опаздывает. Еще и чашечку кофе хлебнуть успеет.
Отправился на кухню, сварил в турчанке крепкого кофе – чтоб уже окончательно проснуться (что-то душ холодный не ахти как помог). Снова взглянул на часы: "Мдя, покурю, пожалуй, в машине", - набросил на плечи черное пальто все того же "Armani", торопливо вышел из квартиры.
Лифт послушно опустил его вниз. В холле было тихо – еще бы, все еще в постелях нежатся, одному ему в рань такую не спится. Еще раз вздохнув для порядку и убедившись, что ничегошеньки от этого не изменилось, отправился в подземный гараж.
Верный "железный конь" – черный Феррари (да-да, он вообще любил черный цвет, как уже можно заметить) дожидался хозяина в прохладном сумраке. Выкатил на улицу и направился в аэропорт, мысленно чертыхаясь: везет же ему! И так всю ночь вчера не спал, еще и сегодня этим "Фениксовцам" приспичило прибыть на родину Эйфелевой башни. И непременно самым ранним рейсом! От зевоты чуть не вывихнул челюсть и включил магнитолу. Салон наполнился бодренькой музычкой: неведомая певица вещала о своей неземной любви к столь же неведомому парню. Скривившись, как от зубной боли, Владимир переключил волну и надел солнечные очки: все-таки, не один он должен был вставать так рано – солнце тоже уже поднялось, начало мая, все-таки. Оно не только поднялось, но еще и настойчиво слепило глаза. Глянув на себя в зеркало, проговорил вслух: "Ну, чистый "Нео" получился. "Матрица" отдыхает..."
Выехав на шоссе, прибавил скорости и вытащил из портсигара сигарету. Щелкнул зажигалкой, прикурил, с наслаждением затянулся... и чуть не поперхнулся дымом, вспомнив внезапно, что за сон ему сегодня покоя не давал всю ночь. Мгновенно нарисовались все детали, стертые из памяти звонком Миши. Расхохотался, поняв, почему же он себя таким разбитым с утра чувствует. Еще бы, за одну ночь целую жизнь прожить - это знаете ли, не хухры-мухры! "Барон... Оооой, тоже мне – барон!" – веселился Владимир, поглядывая на пустынную дорогу. И ведь какая история забавная получилась! Хотя с чего бы это – вроде и не пил вчера совсем... Откуда такие фантазии бредовые? Русский дворянин девятнадцатого века, без памяти влюбленный в свою крепостную... Единственной правдой из всего этого было то, что Владимир в самом деле являлся русским. Но уж точно никаким не дворянином. Вообще-то, в нем присутствовали и немецкие корни, которые подарили ему звучную фамилию "Корф", но никак не знатную родословную. Обычная семья... Однако русский-то он русский, а живет вот в Париже! И ничего так живет, надо сказать, недурственно... Хотя не всегда так было, ох не всегда. Когда только приехали с лучшим другом Мишкой в столицу Франции, жизнь сахаром не показалось. Но пробиться сумели: прибыльным оказалось начатое ими дело, связанное с компьютерной техникой. Может, судьба к ним благосклонна была, может, упорство и желание выстоять во что бы то ни стало дело свое сделало, однако около года назад они смогли сказать, что успеха добились. Конечно, не Биллы Гейтсы, но все же... В свои двадцать семь они имели очень многое. К Парижу Володя привык, но все же иногда возникало желание на родину вернуться. Возникало и пропадало – нет ему дороги обратно...
И вот теперь – этот странный сон. Усадьбы, Петербург, дворец. Вот и Мишка там, в этом сне, очутился. Даже со своей фамилией. Припомнилось Владимиру, что во сне он его чуть на дуэли не застрелил. Вспомнил – и опять рассмеялся: да чтобы он из-за женщины друга лучшего убил? Мишку, что ли? Ну да, конечно! Приснится же такое...
Да и других героев сна Владимир в реальной жизни знал: сисадмин их, Алекс, обернулся почему-то наследником российского престола, его бывшая подружка Натали – сестрой Репнина (которой у настоящего Михаила, кстати, отродясь не было), заведующий рекламным отделом Карл Шуллер – управляющим поместья (а характер-то таким и остался - плутовским), программистка Лиз – княжной Долгорукой... И так далее. Всех он знал в большей или меньшей степени. И только два персонажа были ему совершенно незнакомы – те самые дамочки, из-за которых весь сыр-бор начался. Как же там их звали, во сне-то? Ну да, Анна и Елена... Не иначе в ресторане каком или в казино встретил девушек симпатичных, вот и запомнились...
А сам-то он во сне каким был? Ведь это ж сплошное противоречие! Нет. На самом деле он совсем другой. Ну, может, иногда и бывает что-то такое... но не до такой же степени! Или – ошибается? Ведь значит же что-то этот сон...
Ладно, потом об этом подумает – вот уж и приехал. Часы поведали о том, что вовсе он и не опоздал. Это Михаил все на него наговаривает, а на самом деле он очень пунктуальный человек. Ну, опоздает иногда... на полчасика... так что теперь – наезжать на него из-за этого? Не, надо будет Мишке-то высказаться по этому поводу...
Рассуждая таким образом, он вошел в здание аэропорта. Самолет уже приземлился, встречающие разыскивали своих родственников и друзей, все обнимались, целовались, радовались... Одному Корфу невесело было – спал бы себе сейчас преспокойненько... Они ж ему не родные какие – "представители". Зато тоже русские – хоть это радует. Стал высматривать солидных мужчин, упакованных в серые костюмы. Однако поток пассажиров поредел, а таковых субъектов не оказалось. Растерявшись немного, Владимир покрутил головой. Не успев подумать, что делать теперь, услышал внезапно за спиной:
- Полагаю, это вы должны нас встречать?
Мысль о том, что где-то он этот голос уже слышал, не успела появиться в голове, когда челюсть уже медленно и неудержимо поехала вниз. Изучая его огромными шоколадными глазами, ему улыбалась ослепительно красивая брюнетка в стильном красном деловом костюме, юбка которого открывала стройные ножки. Поправив рукой распущенные каштановые волосы, завитые в колечки, продолжила:
- Мы прибыли сюда как представители фирмы "Феникс"... Кхм, вам это говорит о чем-нибудь? – засомневалась, видя его обалдевшее лицо.
- Простите, вы по-французски говорите? - раздался второй музыкальный голос. Рядом с первой красавицей появилась вторая – тоненькая девушка с блестящими пшеничными волосами и глазами, похожими на прозрачные горные озера. Под цвет глаз на ней был и костюм – нежно-голубой. Обе они смотрели на Владимира с интересом и чуть насмешливо.
"Дааа, ради таких можно и убить", - подумалось Корфу некстати. Взяв себя в руки, он наконец смог проговорить, улыбаясь:
- Конечно говорю! – а потом добавил на русском языке: - И не только по-французски.
- О, так вы русский? – радостно удивилась брюнетка. – Я даже не предполагала...
- Позвольте мне представиться: Владимир Иванович Корф, - он галантно поклонился обеим девушкам. – Может, вы позволите мне угадать ваши имена?
- Что же, попробуйте! – вздернула тонкие брови блондинка.
Прикусив губу, Володя кивнул самом себе:
- Анна Петровна Платонова... - голубоглазой нимфе, засиявшей улыбкой, - и Елена Сергеевна Шуйская, - склонившей голову набок брюнетке.
- Ну, положим, фамилии наши вы узнать могли. Но как вы догадались, кто из нас кто? – поинтересовалась Елена, накручивая на палец прядь волос.
Улыбнувшись чему-то, известному только ему, Владимир проговорил:
- Ловкость рук, дамы, и никакого мошенничества! Ну, так и будем здесь стоять? Предлагаю получить ваш багаж и... позавтракать где-нибудь, если вы не против. Там и о делах поговорим.
- Прекрасно, – кивнула Анна, с безотчетным раздражением заметив уже знакомый ей хищный взгляд своей "заклятой подруги", обращенный на обаятельного мужчину. "Интересно, а он женат?" – проскочил в сознании глупый вопрос.
- Полностью согласна, - проговорила Лена. "Ах какой..." – вздохом отозвалось где-то внутри.
- Ну что ж, тогда – вперед? – жестом пригласил Володя, не зная, на кого из двух видений смотреть. "Это будет интересно... Это будет очень и очень интересно..."
На парковке, освещенной весенним солнцем, повисшем в теплом высоком небе, в черную машину садились трое, ведя меж собой почти неуловимую игру глазами: карие – голубые - синие... синие – карие – голубые... Самое начало партии. Запутанной, захватывающей партии, которую предстоит разыграть.
Но ведь это уже совсем, совсем другая история... Вы не находите?

КОНЕЦ