Название: «Его позывной – барон».
Автор – Юрико.
Рейтинг: G.
Жанр: драма.
Герои: Владимир Корф, Анна Платонова в антураже второй мировой войны.
«Его позывной – «Барон».
Ровно и мощно гудит мотор самолета. Впереди, перед носом машины –
вращающиеся лопасти пропеллера, слившиеся в один сплошной размытый круг.
Из-под прозрачного колпака кабины видны проплывающие внизу холмы,
песчаные дюны, сосны и море. Ярко-синее, играющее солнечными бликами,
испятнанное тенями от пушистых облаков, светлое и радостное Балтийское
море.
У него дома, на северо-западе Франции, море очень похоже на это. И было
очень похожее чувство свободы, когда он подростком летал над ним на
отцовском маленьком спортивном самолете, а мальчишеское сердце пело от
осознания своей власти над серебристой птицей. Когда-то ему крепко
влетело за первую самостоятельную, без спроса сделанную «правую бочку»
при демонстрации всего лишь глубоких виражей, а потом уже отец сам
показывал ему иммельманы, и после этого они вдвоем, склонившись над
большим письменным столом в его кабинете, рассчитывали «петлю
Нестерова»…
Сейчас руки привычно и легко держат рукоятки штурвала, а под большими
пальцами находятся гашетки. Як-9. Машина смерти. Лучший истребитель,
находящийся на вооружении авиационного полка «Normandie-Niemen».
А до февраля прошлого года это была просто эскадрилья «Normandie», и
командир летного звена лейтенант Владимир Корф состоит в ней с лета 1943
года.
Ему было двадцать два года, когда по радио дома он узнал из выступления
генерала де Голля о формировании в советской Красной Армии французской
эскадрильи. Тогда, у радиоприемника, они с отцом обменялись взглядами, а
мама, перехватившая этот обмен, вцепилась в столешницу так, что побелели
костяшки пальцев, но ничего не сказала. К моменту, когда он уезжал, в ее
темных волосах появились первые седые пряди. Она обняла его и
прошептала: «Моя молитва Пресвятой Богородице всегда будет с тобой,
Володя». Отец крепко, как мужчине, пожал руку, потом прижал к себе.
Младшие, восемнадцатилетняя Настя и четырнадцатилетний Миша –
расцеловали, скрывая слезы. А дед, уже к тому времени вместе с отцом
вступивший в Сопротивление, сказал: «Помни, что для Корфов офицерская
честь всегда была превыше всего. Это судьба, мой мальчик. Из России мы
попали в Нормандию, и теперь «Нормандия» вернет тебе Отчизну».
Его семья, российские дворяне Корфы, уехали из изменившейся страны во
Францию в 1919 году, дед так и не принял нового гражданства, оставшись
на всю жизнь подданным государя-императора. Они сделали это вслед за
семьей Репниных, с которыми были связаны дружескими и родственными узами
на протяжении нескольких поколений. Владимир родился в 1920 году, уже во
Франции, в новом доме баронов Корфов. Наследник титула и состояния, он
получил имя в честь своего пра-прадеда, личности совершенно легендарной,
написавшего интереснейшие воспоминания, которые Владимир-младший с
интересом читал в возрасте 16 лет и представлял себя на месте Владимира
Ивановича. Дома детям дали русские имена: Володя, Настя, Миша – столь
часто встречающиеся последние сто лет на ветвях их генеалогическго
древа, и постоянно говорили по-русски, чтобы сохранить язык.
Уже здесь, в России, Владимиру было легко и просто общаться с русскими
механиками и инженерами, поначалу с недоверием и почти с подозрением
отнесшимся к французу с русским именем, свободно, с чистым произношением
говорящему на их языке, и отчего-то с немецкой фамилией. Часто, пока его
друзья учили новый язык, ему приходилось брать на себя обязанности
переводчика, и это было легко и приятно – был понятен смысл шуток,
насмешливых фраз и прозвищ, пословиц и песен.
«Темная ночь, только пули свистят по степи…» - чуть глуховатый голос
певца слышен из тарелки репродуктора, висящего на стволе березы на их
аэродроме. Когда они учились пилотированию на новых машинах, то летали и
ночью, когда сразу за стартом начинается темнота, и ощущение, будто
идешь ощупью по темному коридору, вокруг темный воздух и где-то внизу –
невидимая земля. А потом, чтобы уметь это делать как днем, садились в
чернильную мглу, в которой ориентирами были яркие пятна разложенных
костров. Летали вслепую, в белой пелене тумана, где скрадываются
очертания, меняются расстояния и глуше делаются звуки.
И только здесь, в России, Владимир понял значение слов «бескрайняя
степь». Он читал дома Шолохова, но никак не мог увидеть в своем
воображении, что же это значит – пространство, на котором не на чем
остановиться взгляду, море колышущихся трав, ковыля и полыни. А здесь на
огромной даже сверху степи была смерть, правящая свой бал. Кромешный ад,
заполненный техникой, людьми, взрывами, выстрелами. И смерть в небе. А
он остался жив. Действительно, хранила и оберегала его молитва мамы.
Запах полыни – горьковатый и терпкий, он тоже впервые почувствовал
только здесь. Тогда они несколько дней пытались найти место, куда упал
самолет Жана Луи Тюляна, первого командира их эскадрильи, погибшего в
небе над Орловско-Курской дугой. И так и не нашли. Сколько их, настоящих
друзей: пилотов, не вернувшихся из боевых вылетов, и механиков – погибло
за это время? Когда-то лейтенант де Сейн сказал ему: «Это небо всегда
будет ярким, потому что в нем остаются наши ребята». Он погиб через
месяц, пытаясь посадить горящий самолет и спасая жизнь русскому
механику.
Владимир был готов увидеть чужую смерть, был готов и к собственной.
Когда сажал свою машину, после того как его все же зацепила немецкая
артиллерия, и пришлось уходить на бреющем полете. Его спасло только то,
что был практически «пуст», расстрелял, как говорит механик Никита, «все
до железки», сдетонировать было нечему, да в бензобаке почти ничего не
оставалось. Превозмогая боль в ноге, командовал сам себе: «Нужно идти на
посадку. Убрать мотор. Земля все ближе, вот она уже под плоскостями,
сейчас будет касание шасси… Добрать ручку. Пробег. Стоп». Машину держал
до последнего, старался не дать ей завалиться носом к земле. Потому что
тогда – все. Потому что внизу – аэродром, лазарет. И она.
Девушка из Борисова, ровесница его сестры, потерявшая всю свою семью,
бывшая связная партизанского отряда. Анечка, Нюта, Анюта – так называет
ее Никита. А для Владимира она – Анна. Ее имя больше подходит ей именно
таким – королевским, как Анна Австрийская или Анна Ярославна.
Белорусская девушка. Действительно, она бело-русая и синеглазая, и
вызывает у него воспоминания о цветах васильках среди спелых пшеничных
колосьев. Сквозь пелену боли, когда его вытащили из кабины, он
почувствовал, как капают на его лицо ее горячие слезы. После завершения
форсирования реки Неман полк был награжден красным знаменем и получил
название «Нормандия-Неман», а он, лейтенант Владимир Корф, встретил свою
любовь. Теперь, возвращаясь из каждого вылета, он слегка покачивает
крыльями своей машины над аэродромом. Для нее. Потому что она ждет.
Владимир и Анна. Совсем как пра-прадед и пра-прабабушка, история любви
которых – предание семьи Корфов. Они были удивительной парой: красивыми
– сохранились их официальные «парадные» портреты и простые рисунки,
наброски, сделанные молодой родственницей-художницей, и счастливыми –
прожили долгую жизнь и умерли в один день. Как бы Владимир хотел
посмотреть на места, где они жили! Но только сейчас по ним прошла война,
можно и не узнать того, что запечатлено на рисунках Софьи Долгорукой.
Те Владимир и Анна не были бы против этой Анны. А этот Владимир хотел
бы, чтобы она стала следующей баронессой Корф. Он поговорит с ней об
этом сегодня, когда его звено вернется из полета от Кенигсберга до
Пиллау. Война уже заканчивается, в самом Берлине идут бои, и все верят,
что осталось совсем немного. И они вернутся во Францию на тех самых
машинах, на которых летали в небе над Россией, Белоруссией, и здесь, над
Прибалтикой, со звездочками на фюзеляжах, нарисованными по количеству
сбитых вражеских самолетов.
Сегодняшний бой его звена был яростным, немцы дрались так, будто им уже
нечего терять. Владимир настолько увлекся поединком со своим
противником, что, когда тот все же начал падать к волнам, оставляя
дымный черный след, вокруг не было видно никого из его ребят. Рация
спросила голосом его ведомого:
- Барон, ты где?
- Все в порядке, жив.
- Немец?
- Готов. Что у вас?
- Два уже кормят рыб, один ушел, зашел за тучку и пропал. У нас без
потерь.
- Хорошо, возвращайтесь.
- А ты?
- Буду.
Барон. Так называли его в переговорах в небе летчики его и других
звеньев. Прозвище прилепилось почти сразу, после первых же его воздушных
боев, и поначалу Владимир немного беспокоился, как к его титулу
отнесутся его русские боевые товарищи, не будет ли это оскорблением для
их чувств. Но реакция была спокойной. Все же он заслужил, чтобы они тоже
считали его своим.
Владимир посмотрел на датчик горючего. Стрелка показала, что должно
хватить как раз на полет до аэродрома. Надо же, и боеприпасы тоже на
исходе: выпустил почти все и не заметил. Выполняя разворот, краем глаза
заметил серебристый отблеск. Из-за большого и на вид такого пушистого
облака прямо на него заходил «Юнкерс».
«Так вот куда ты делся… Наверное, тоже хотел уйти к своим… Не выйдет!
Заметил, ушел на вираж. Штурвал на себя, разворот… Ну хорошо же, мы и не
таких видали, да не боялись! …А начинает атаковать грамотно, заходя от
солнца, чтобы меня ослепить… Ну что же, поиграем…»
Владимир поймал цель в перекрестье прицела. «Стрелять нельзя, я почти
«пустой», да и слишком далеко. Наверняка промажу» – и тут же отпустил.
«А немец – неплохой пилот, близко к себе не подпускает. Верткая цель.
Только почему же ты тоже не стреляешь? Бережешь боеприпасы? Или ловишь
момент, ждешь, чтобы я подставился под выстрел?»
Игра в кошки-мышки, когда оба противника достойны друг друга, и оба
стараются настичь другого так, чтобы шансов уже не оставалось, зайти в
хвост, чтобы можно было с близкого расстояния, затаив дыхание, мягко
нажать на гашетки и увидеть наконец того, другого, падающим вниз к синим
волнам, – не может продолжаться до бесконечности. И они оба это
понимали.
«Что ты делаешь? Предлагаешь лобовую атаку? Хорошо. Хочешь выяснить, у
кого из нас крепче нервы? Это дуэль. Я не отступлю, не отверну, не
потяну штурвал на себя, уходя вверх и подставляя тебе беззащитное брюхо
моего самолета… Это тоже смерть, причем бесславная».
Секунды, только что летевшие, словно растягиваются. И уже будто со
стороны Владимир видит два несущихся друг навстречу другу самолета: один
с красными звездами на фюзеляже, и другой – с черно-белой свастикой. Уже
видит напряженное лицо пилота за колпаком кабины «Юнкерса». Взгляды
скрещены, словно шпаги.
История повторяется. Больше ста лет назад другой Владимир Корф так же
смотрел поверх пистолета, держа его в вытянутой руке, на своего
противника, тогда еще только наследника престола Александра. Владимир
всегда восхищался пра-прадедом. И он должен быть достоин носить его
фамилию. Тому Владимиру помешала выстрелить офицерская честь. Он – тоже
офицер. И то, что он сейчас сделает, будет равносильно попытке
застрелиться. Только вот его самого чудо не спасет. И не будет ни
осечки, ни отмены расстрела в Петропавловской крепости. Но он готов. Он
– Корф. И он пройдет до конца…
«Отец, мама, простите, я не смогу вернуться домой. Дед, я знаю, ты бы
гордился мной, словосочетание «офицерская честь» для меня – тоже не
пустой звук. Сейчас я понял, что ты хотел мне сказать на прощание. Не
важно, где человек родился, где его Родина. Отечество, Отчизна – это
земля отцов и друзей. Это дом. Здесь – тоже мой дом.
Прощай, Анна…»
|
|