Автор: Gata Blanca
Название: "Две холопки"
Рейтинг: R-13
Жанр: драма
Герои: Татьяна, Анна, Никита, цыганка Рада, Шубин
Сюжет: как по-разному сложились судьбы двух бывших крепостных
девушек
Таня поежилась и глубже запахнула полы легкого тулупчика. Студено!
На дворе стоит позднее бабье лето, теплынь, а здесь, в этой темной
сырой арестантской, и не догадаешься, что снаружи светит солнышко.
Не зря в народе прозвали тюрьму сибиркой, в Сибири – и там, наверно,
не так холодно…
«Горемычная!» – говорили о ней в деревне, жалея за горькую долю.
Барыня милость изъявила – спасла сиротку от голодной смерти, в дом
взяла, да за милость ту потом спросила втройне. Пришлось Танюшке
работать от зари до зари, всё в ее ловких руках спорилось,
старательная была, а не могла хозяйке угодить, только попреки и
пощечины получала. С годами пообвыкла, даже плакать перестала,
выросла, похорошела… А тут новая беда: приехал в отпуск из полка
хозяйский сын – красивый, ласковый… как в такого не влюбиться? Все
служанки в доме им грезили, а он глядел на одну Танюшку. От взглядов
этих сердце сладко обмирало. Только недолго счастье длилось, сведала
об их любви барыня – завистницы услужливо нашептали – и быть бы Тане
поротой на конюшне, но вмешался молодой барин. Голубь сизокрылый,
век за него Бога молить! Подписал вольную и денег дал – на дорогу и
на первое время, пока работа не найдется.
Так и попала Таня в Петербург. Город надменный, каменный, чужой.
Девушка в нем потерялась. Денег, что в родной деревеньке и за три
года не истратить, хватило едва на полмесяца. Ни работы, ни крыши
над головой. Намыкалась Таня, хотела уж назад в поместье
возвращаться, пасть барыне в ноги… прикажут пороть, в грязные работы
отправят – пусть! Лучше дома за свиньями ходить, чем скитаться по
ночлежкам с ворами да пьяницами…
Но увидала она как-то на улице конюха из соседней усадьбы, рослого
добродушного парня по имени Никита. Обрадовалась: шутка ли – в
огромном городе знакомца повстречать! Знала бы, к чему приведет эта
встреча, бежала бы прочь без оглядки… да разве наперед всё узнаешь?
Парень рассказал, что служит он теперь кучером у знаменитой на весь
Петербург оперной певицы Анны Платоновой, бывшей холопки барона
Корфа, у которого и сам Никита до недавних пор за лошадьми ходил. У
прежних хозяев Анну за баснословные деньги выкупил князь Репнин,
привез в Петербург, квартиру для нее снял и в театр помог поступить,
где она в скором времени благодаря своему таланту и связям князя
сделала головокружительную карьеру. Новые поклонники появились, один
другого знатней и богаче, с ног до головы Анну золотом осыпали…
господин Репнин ревновал, не раз на дуэлях с соперниками дрался, но
когда певице оказал честь сам Великий князь Александр Николаевич,
прежний покровитель вынужден был отступиться.
Таня помнила Анну – та, бывало, в доме господ Долгоруких пела на
званых вечерах, хозяин ее, как птицу диковинную, соседям возил
показать… Вознеслась теперь эта птица, что и не достать: поет на
Императорской сцене, в роскоши купается, знатные господа к ней на
поклон ездят, и даже сам наследник престола взял под свое
покровительство. Невольно кольнула обида: почему же к ней-то, к
Тане, судьба так неласкова?
Но, когда Никита не без гордости поведал, что госпожа Платонова
недавно переехала со съемной квартиры в прекрасный дом, подаренный
его высочеством, девушка встрепенулась:
– А не нужны ли в новом доме служанки?
Парень, помявшись, ответил, что служанки, конечно, нужны, только…
– Только несладко тебе придется, Танюша… нраву моя хозяйка
крутенького…
Таня вспомнила, как княгиня Долгорукая по щекам ее хлестала, как
высечь велела… неужто ж Анна, сама в неволе горюшка хлебнувшая,
окажется строже спесивой барыни?
Кто сам страдал, других страдать не заставит.
Однако напрасно уповала Таня на доброту новой хозяйки. И куда
подевалась скромная девушка, что пела романсы в гостиных двугорских
помещиков и глаз на господ не смела поднять? На театральных
подмостках царила блистательная Анна Платонова, со сцены пленяя
публику чарующим голосом и ангельской красотой, а в роскошном
особняке на Фонтанке безжалостно помыкала прислугой избалованная,
капризная кокотка, вздорная и мелочно придирчивая. Служанки дольше
двух недель в доме не задерживались. Одну хозяйка прогнала за то,
что салфетки были плохо накрахмалены, другая сама сбежала, спасаясь
от разъяренной певицы, едва не опрокинувшей на нее кувшин с
кипятком, третью уволокли на съезжую – у хозяйки кольцо пропало, с
изумрудом, и та обвинила в воровстве первую попавшуюся ей на глаза
горничную. Колечко вскоре нашлось – Анна его в коробку со шпильками
положила нечаянно, да и забыла потом. Таня осмелилась за невиновную
девушку заступиться: дескать, надо бы из полиции вызволить бедную
Глашу, но хозяйка раскричалась:
– Какая, Глаша, дура? Сегодня в театре будет его высочество, а я еще
не одета!
Говорила она это, стоя в прихожей уже в шляпке и в меховой накидке.
Таня протянула ей перчатки.
– Что ты мне даешь?! – взвизгнула актриса. – Желтые перчатки к
голубой ленте на шляпе?!
Ножками затопала, кусая красивые губки, в гневе сорвала с головы
шляпку, швырнула в съежившуюся горничную:
– Неси берет с желтым пером!
…На место Глаши взяли новую девушку, а про Глашу больше никто не
слышал.
Но хозяйка не простила служанке заступничества за подругу, и с той
поры жизнь Тани, и без того несладкая, превратилась в сущий кошмар.
– Шла бы ты, Танюша, отсюда подобру-поздорову, – говорил ей Никита.
– Невзлюбила тебя наша барышня, со свету сживет! Точно бес какой в
нее вселился, – вздохнул парень тяжко. – Ведь прежде-то ангелом
была, кроткая, милая… меня, простого конюха, не гнушалась, чай, с
ней, бывало, пили из одного самовара, на кухне… А нынче? Эх!..
– Куда ж мне идти-то, Никитушка? Обратно на улицу? Хозяек-то
ласковых не бывает, – рассуждала Таня, себя успокаивая. – От добра
добра не ищут. Тут хоть тепло и сыто, а работы я не боюсь.
– А всё ж я потолкую с конюхами соседскими, – решил Никита. – Может,
в каком доме ищут горничную… Оно, конечно, ласковых хозяек не
бывает, а и таких, как наша Анна Петровна, редко встретишь!
Добрый он был парень, заботливый, хотел Тане помочь, да не успел.
Однажды поутру дом огласился криками и рыданьями. Перепуганная
челядь сбежалась на шум. Певица, обливаясь злыми слезами,
расшвыривала на своем туалетном столике шкатулки и футляры, кричала
истошно на бледную служанку:
– Воровка, ты украла мое ожерелье!..
У Тани только губы тряслись.
– Чего вы стоите?! – накинулась Анна на других слуг. – Бегите за
квартальным, пусть эту воровку обыщут, пусть вернут мне ожерелье!..
Никита сокрушенно покачал головой вслед понурой Таниной фигурке,
исчезнувшей в тюремной повозке.
Квартального надзирателя в ту пору на месте не случилось, и
допрашивал Таню его помощник – молодой и пригожий унтер-офицер.
Девушка невольно им залюбовалась: кудри густые, русые, а глаза
синие-синие, как весеннее небушко, и такие же ласковые.
«Насмешка это, – подумалось ей. – Разве могут быть у полицейского
такие глаза?»
Но молодой унтер-офицер смотрел на нее с таким неподдельным участием
и добротой, что Таня не выдержала и заплакала горько.
– Первый раз, небось, украла-то? – сочувственно спросил помощник
квартального.
– Не крала я ожерелья, – всхлипнула девушка.
– Жаль мне тебя, – вздохнул он. – Красивая ты… Изувечат ведь кнутом,
а то и насмерть забьют… Отдала б хозяйкин жемчуг да ступала с миром.
– Не крала я ничего, – упрямо повторила Таня, кулачком смахивая
слезы со щеки.
Унтер-офицер вздохнул и отвел ее в холодную комнату, где уже
томились две арестантки. Одна, которая пьяного купчину в трактире
пыталась обобрать, вслух разглагольствовала, что кнута не боится –
приласкает квартального, как прошлый раз, тот ее и отпустит. Вторая,
цыганка, молчала, посверкивая в полумраке камеры черными глазами и
блестящими браслетами, но видно было, что и ей кнут не страшен,
точно знает она колдовской секрет, как избежать любой напасти.
Таня отсела в сторонку, закуталась в тулупчик, который бросил ей в
повозку сердобольный Никита, и предалась невеселым своим думам. Коли
Бог милостив, даст ей умереть под ударами кнута… а коли нет? Коли не
окончатся на этом ее мытарства? Тогда – на каторгу? По этапу, в
дождь, в грязь… точно преступница она, душегубка… Покосилась Таня на
разбитную арестантку, что за свободу телом решила заплатить, и тошно
ей стало и горько. Нету на этом свете правды, нету справедливости…
Когда настала ночь, девушка оторвала от юбки две широких полосы,
скрутила веревку, и, приподнявшись на цыпочках, привязала ее одним
концом к решетке на крохотном квадратном оконце…
По булыжной мостовой неслась щегольская коляска с откидным верхом,
запряженная великолепной, серой в яблоках парой. У ворот красного
двухэтажного особняка кучер натянул поводья:
– Тпру!
Томная красавица, лениво кутаясь в меха, ждала, пока кучер слезет с
козел, чтобы распахнуть перед нею дверцу коляски. Внезапно
кукольно-красивое ее личико исказила гримаса ужаса.
– Что это, Никита?!
На другой стороне улицы рос корявый старый дуб, а на толстом нижнем
суку того дуба висело в петле, покачиваясь на октябрьском ветру,
тело девушки с длинной белой косой.
Парень испуганно перекрестился:
– Это ж… Таня!
– Зачем, зачем она здесь?! – закатила глаза певица.
– Сказывают, барышня, будто она три дни назад в арестантской
удавилась…
– Нет, я не хочу ее видеть! Не хочу! – разрыдалась Анна,
отворачиваясь от страшного зрелища и закрывая руками голову. – Вези
меня отсюда! – крикнула она Никите.
– Мы ж домой приехали, барышня, – растерялся тот.
– Гони, гони!!! – билась в истерике Анна.
Никита вскарабкался обратно на козлы и хлестнул лошадей.
Два часа они колесили по улицам, пока город не окутали сумерки и
пока Анна, наконец, не решилась вернуться. Однако у последнего
поворота к дому ею вновь овладел страх. Она велела Никите остановить
коляску и пойти посмотреть, не висит ли бывшая горничная по-прежнему
на том дереве.
– Нету там никого и не было, – сказал парень, прибежав назад. – Я у
дворника спрашивал… Померещилось вам, барышня…
– Но ты тоже ее видел!
– И мне, видать, померещилось… – потупился он виновато.
– Болван! Тупица! Ничтожество! – обрушилась на него хозяйка.
Никита молча взял в руки вожжи. Каждый день слышит он слова эти
обидные, пора бы уж привыкнуть, а – не привыкается. Потому что
помнит он, как у него искала когда-то защиты бедная Аннушка от
грубых домогательств дворовых, как ему жаловалась на жестокость
управляющего. Он помнит, а она – забыла. Теперь он для нее холоп
ничтожный, пустое место, как и горемычная Таня, наложившая на себя
руки. Ожерелье жемчужное, якобы украденное, и двух дней после того
случая не прошло – отыскалось, снова на белой груди сверкает, а у
Тани на шее вместо жемчуга – пеньковая веревка…
Анна недолго терзалась мрачными мыслями. Бокал красного вина за
ужином и новый подарок от одного из поклонников развеяли давешний
страх. Утром она долго нежилась в постели, размышляя, какой наряд
выбрать для придворного маскарада.
День обещал быть чудесным. Тщеславная красавица выглянула в окно –
нет ли там робких воздыхателей, над которыми так приятно посмеяться
за чашечкой утреннего кофе. Посреди пустынной улицы стояла девушка с
обрывком веревки на шее. Поймав в окне взгляд бывшей хозяйки,
отвесила ей поясной поклон. Анна с диким криком отскочила от окна…
С той поры покой покинул ее навсегда. Таня являлась ей повсюду: то
грозила пальцем из глубины зрительного зала, то чуть не бросалась
под колеса кареты, то в модном магазине трясла своею веревкой среди
шелков и кружев… Анна перестала выезжать, закрыла двери перед всеми
поклонниками, отменила спектакли. Упрямо не желая верить, что
призрак Татьяны порожден муками нечистой совести, призвала попа из
ближней церкви, чтоб окропил комнаты святой водой.
Ночью она проснулась от того, что кто-то тронул ее за плечо. Хотела
закричать, но Таня, голубоватая в лунном свете, приложила палец к
губам.
– Что тебе от меня надо? – взмолилась измученная хозяйка.
– Холодно мне, – прошелестело в ответ.
– Возьми мою соболью шубу! Все забери! Только оставь меня, не мучь!
– простонала Анна.
Таня показала на веревку на шее:
– Вот какое ожерелье я по вашей милости ношу.
Анна подбежала к туалетному столику, стала вытряхивать из футляров
серьги и браслеты, горстями бросать их под ноги ночной гостье:
– Мне ничего не нужно! Возьми! Тебе на десять жизней ТАМ хватит, но
не приходи ты больше, не приходи! – рыдала она. – Хочешь, на колени
перед тобою встану?
– Простите меня, барышня! – вдруг воскликнула Таня. – Не хотела я
вас пугать, но уж больно обидно мне было без вины за решеткой
томиться…
– Так ты… не умерла? – дрожащим голосом спросила Анна.
– Господь уберег… и на свободу выбраться – не вы, другие люди
помогли. Но зла на вас я долго хранить не могу, и золота мне вашего
не надо. Бог вам судья, барышня, а я вас больше не потревожу.
Из глаз надменной красавицы ручьями текли слезы, смягчая
зачерствевшее сердце, и проступало сквозь эти слезы лицо прежней
Анны.
– Прости меня, – сказала одна бывшая холопка другой, доставая из
груды драгоценностей жемчужное ожерелье. – Оно твое по праву,
возьми! И прости меня, – повторила покаянно, – если сможешь…
– Прощайте, барышня, – поклонилась ей Таня и тихонько вышла вон.
Оставшись одна, Анна рухнула на колени перед иконой с ликом
Спасителя и стала истово молиться.
А Таня через заднюю дверь покинула особняк, обнялась на прощание с
Никитой: «Не поминай лихом!» – и скрылась в темноте переулка, где
поджидала ее цыганка Рада.
Черные глаза сверкнули хищно при виде жемчужного ожерелья, но быстро
потухли от разочарования:
– И это всё?
– Не смогла я взять остальное… – вздохнула Таня. – Обманом взять –
все равно, что украсть. Ожерелье в награду за помощь прими, а дальше
нам с тобою не по пути.
– Разные у нас дорожки, верно говоришь, – усмехнулась цыганка, пряча
жемчуг в своих пестрых лохмотьях. – Ступай и не горюй: близко совсем
твое счастье.
Рассвет Таня встретила на почтовой станции. Прощай, Петербург! В
ожидании кареты на Двугорское гадала она над словами цыганки. Может,
счастье в том и есть, чтоб домой вернуться? Вспомнила, как помешала
ей Рада петлю на шее затянуть, как научила прикинуться мертвой,
чтобы из арестантской бежать… Как по наущению той же Рады и с
помощью Никиты стала она преследовать бывшую хозяйку под видом
призрака…
– Наконец-то я тебя нашел! – раздался рядом радостный голос.
Таня испуганно вскочила, уронив на землю узелок с нехитрыми
пожитками.
– Который день сюда хожу, – широко улыбнулся ей синеглазый
унтер-офицер. – Знал, что домой поедешь…Не бойся! – добавил он
поспешно. – Нынче чуть свет хозяйка твоя приезжала, сказала, что
нашлась ее пропажа.
– Как вы узнали… про меня? – пролепетала Таня.
– Думаешь, я живого тела от мертвого отличить не могу? – продолжал
улыбаться унтер-офицер. – А бежать тебе позволил, потому что верил:
не виновна ты.
– Зачем же вы теперь меня искали?
Он посерьезнел.
– Полюбил я тебя, с первого взгляда полюбил. И никуда больше не
отпущу, слышишь? – обнял он ее.
– Я ведь даже имени вашего не знаю, – слабо улыбнулась Таня.
– Алексей Шубин…
Через неделю они обвенчались в маленькой церквушке, но надменный
Петербург не заметил скромного этого события, взбудораженный другою
новостью: блистательная Анна Платонова, оставив внезапно сцену и
раздав свое имущество нищим, приняла постриг в отдаленном монастыре…
|
|