Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Чертова кукла". Автор - ssora.

Автор: ssora
Название: Чертова кукла
Рейтинг: PG-13
Жанр: драма
Герои: Владимир Корф и др.
Отказ от посягательства на авторские права: не ищу никакой коммерческой выгоды

***

Всё начинается с конца.

Часть первая

Тихо. Холодно, и резкий запах мастики. Тени чернилами разлиты на стенах. Тихо.
Колючее сукно шинели жжёт щеку. Но голова продолжает двигаться туда-сюда, как маятник - чуть вправо, чуть влево.
В сапогах сырость, подошвы окоченели. И дежурный воспитатель, если застанет на не разобранной кровати в верхней одежде, всыплет.
"Вы, милостивый государь, без пяти минут офицер! Извольте соблюдать правила внутреннего распорядка корпуса. Не у тещи на блинах!…"
Нет, воспитатель не появится. В казармах нет никого кроме Вечного Фельдфебеля, да и тот, в честь великого праздника, небось, во флигель кастеляна ушел.
На Рождество даже сироты и те, у кого нет в Петербурге родни, отправлялись праздновать в семьи соучеников. Можно было направиться к Репниным. Миша зазывал на последние два дня каникул. Ввалиться в дом - "Здравствуй, друг Мишель!"

Нет. Не то, все не то. Как объяснить отчего гость на пороге в Рождественскую ночь, когда есть свой дом и свой очаг, и свои…

А есть ли?

Несколько лет назад, буря выдавила окно в гостиной. После глухого удара и треска ломающегося стекла, зашумел стеклянный дождь на паркет. Надулись парусами шторы, захлестнули рояль, на мгновение скрыли побелевшее детское лицо.

- Аня… Аня!

От яростной тряски растрепались косички, губы судорожно сжаты, а расширившиеся зрачки только по самому краю обрамлены ляпис-лазурью.

Растворилась дверь, преодолевая сопротивление сквозняка. Не выдержала, захлопнулась.

- Володя, что случилось? Что с Аннушкой?

Отец пытается оторвать руки, мертвой хваткой вцепившиеся в худенькие плечи.

- Окно разбилось. Ветер ударил, и оно разбилось!

- Боже мой, но вы то оба целы? Никого стеклом не поранило? Володя, отпусти ее. Она просто испугалась, очень сильно испугалась. Беги ко мне в кабинет, налей немного бренди. Нет, я сам. А ты побудь с нею, только больше не тряси ее.

Холодные тонкие пальчики совсем не дрожат. Дрожат большие и теплые, которые их держат. А в ушах стоит хрустальный шум.

Такой же, как сейчас.

Господи, за что?


Благонадежно тикают часы в коридоре, с немецкой аккуратностью отбивая каждые пол часа. Давно ли пробило полночь? Бог его знает, счет времени давно потерян.

Темно. Небо за окном затянуто тучами. Иногда, сквозь их протертое сукно проглядывает неясное пятно луны. Но и этого призрачного света хватает, чтобы высечь из тьмы большую, глянцевую коробку, лежащую на тумбочке у кровати.



Первой ее увидела Наташа.

- Маменька, маменька! Посмотри, какая кукла! - запрыгали все каштановые локоны разом.

- Ah, elle est charmante*, - дрогнуло женское сердце, потом строго - Наташи, ты уже взрослая барышня, до кукол ли тебе?

- Но maman**, она чудо как хороша!

Кадеты снисходительно улыбаются, обмениваясь взглядами.

Красивое, с правильными строгими чертами лицо в одно неуловимое мгновение смягчается улыбкой, отразившейся в глазах.

- Маменька, ты - ангел, душка, как же я тебя люблю, - вихрем вздымаются кружевные юбочки, принимая капитуляцию матери.

Рука об руку, большая и маленькая женщины входят в магазин, приветствуемые мелодичным звяканьем колокольчика. Теперь можно разглядеть предмет их увлечения, не опасаясь нанести сим урон мужской гордости.

Она действительно хороша. Аквамариново-синие глаза на белоснежном фарфоровом личике с нежным румянцев, проступающим как будто изнутри. Золотистые локоны старательно завиты и перевязаны голубыми ленточками, шелковое платье расшито кружевами. Кадетам нет дела до ее туфелек, перчаток, кошельков и прочих, таких милых женской натуре, мелочей. Но даже их приводят в смущение ее удивительно живые глаза, и почти осязаемая нежность фарфоровой кожи.

Сквозь витрину видно, как к посетительницам с вежливым поклоном выходит из-за прилавка приказчик.

Неловко так долго стоять у витрины магазина игрушек. Неровен час заметит кто-то из своих, а еще горше, если из 1-го или 2-го. Пажеских и так не жалуют кадеты других корпусов, но если "высокомерных гордецов" еще можно принять как дань неохотного уважения, то схлопотать "маменькиных сынков", "тютей" или еще чего похлеще и спустить с рук - дело не мыслимое. На их роте и так три взыскания за еще не окончившийся сентябрь.

Выпускники только посмеиваются - вернувшиеся с каникул шестиклассники вдруг обнаруживают, что главным и извечным спором среди офицеров есть благосклонность прекрасных дам. Обычные шалости перемежаются пылкими спорами о том, чья соседка или кузина несомненный идеал, и кому именно был предназначен взгляд юной кокетки в проехавшем мимо экипаже.

К несказанному облегчению кадетов, дело решается неожиданно быстро. Приказчик раскланивается с покупательницами и спешит к двери, чтобы распахнуть ее с самым почтительным полупоклоном.

В глазах Наташи стоят слезы, она жалобно теребит край рукава княгини.

- Но маменька, пожалуйста…

- Наташенька, ты же слышала, сколько стоит эта игрушка. Пятьдесят рублей серебром - это слишком высокая цена для куклы.

- А это не простая кукла, она же как живая!

- Да, милая, кукла замечательная, но платить такие деньги за каприз - это не разумно.

- Мама, маменька, - Наташа уже плачет в голос.

- Послушай, милая, давай-ка утрем слезы и вот что сделаем. Ты расскажешь об этой кукле папеньке, и если он согласится, то мы пошлем за ней. А пока, отправимся в кондитерскую. Выпьем там шоколаду и отдадим должное их пирожным. Мальчики, не откажетесь сопроводить дам вон до той кондитерской?

Мальчики заливаются краской смущения.

- Мы… нам… Нам уставом запрещено посещение мест общественного увеселения.

- Да, мама. Мы вас проводим, но внутрь заходить не станем.

- Ах, право же, строгость неимоверная у вас в корпусе. Что может быть худого в том, чтобы…

- Мама, - лицо Миши страдальчески морщится. - Отец тысячу раз с тобою объяснялся.

- Да, да… "Будущих офицеров надлежит воспитывать в строгости и скромности, им же следует не набрасывать тень на кадетов своим поведением вне корпуса"…

- Мама!

- Всё, всё… не сердись, Мишенька. И ты не обижайся, Владимир. Будут у вас свои дети, поймете, что значит для родителей каждая минута, проведенная с ними. Вы ведь скоро закончите обучение, разлетитесь по всему свету. До бедных ли родителей будет вам? Нет ничего печальнее для сердец отцов и матерей, чем разлука с детьми.

- Так это потому вы с Наташкой опять уезжаете в Австрию?

- Миша, ты же прекрасно знаешь, что будь моя воля… Отец получил новое назначение, и уезжаем мы вовсе не сейчас, а будущей весной.

Пританцовывающая на месте от нетерпения Наташа теребит материнскую юбку.

- Мама, пойдем скорее. Сколько вы еще будете болтать.

- Наташа, прояви терпение. Воспитанные барышни так себя не ведут в обществе.

- А мы не в обществе, ты разговариваешь с Мишей.
- Это не повод забыть о приличиях, тем более в присутствии его друга.

- А Владимир уже привык и ему все равно.

Кадеты фыркают, а княгиня укоризненно качает головой.

- Наташа, Наташа… Ну что мне с тобой делать?

- Накормить пирожными, - задорно усмехаются ямочки на щеках.

- Горе моё. Пойдемте, мальчики.



И была бы забыта эта неимоверно дорогая игрушка, или стала бы хорошей знакомой, которой подмигивают на бегу или проходя мимо, если бы кадеты Корф и Репнин не были назначены во вспомогательную комиссию по оформлению Её превосходительства "Звериады".



* Ах, она очаровательна

** мама



***

Конец сентября 1831 года выдался удивительно теплым и ясным. Прохладное северное лето, как припозднившийся кредитор, щедро отдавало остатки тепла.

Окна в классной комнате были распахнуты настежь. Легкий бриз ворошил разбросанные там и сям кипы бумаг и листы плотного картона.

Работы по оформлению "Звериады"* шли не первый час. Уважаемые члены комиссии разбрелись по комнате и с усталой небрежностью расположились кто где. Только Миша Репнин все так же восседал на месте преподавателя, прямо держа спину и с величайшим старанием что-то записывая на странице с золотым обрезом. Зван он был в комиссию за свой ровный, аккуратный и каллиграфический почерк, который Генерал выпуска** строгий Николя Парский с уважением называл "без излишеств".

Еще одним шестиклассником, призванным в помощь выпускникам, был приятель Миши, Владимир Корф. Его острый и злой язык не только вызывал трепет, как среди недругов, так и среди друзей, но был одной из причин часто сыпавшихся на их роту взысканий. Сейчас он сидел, взобравшись с ногами на подоконник, прислонившись спиной к оконному проему и закрыв глаза. На коленях у него лежала потрепанная тетрадка, измазанное чернилами перо было заложено за правое ухо, чернильница опасно жалась к краю подоконника.

Закончив строку, Миша поставил точку и аккуратно промокнул написанное. Отодвинув большой журнал, обтянутый красным сафьяном, он повернулся к сидящему на подоконнике другу.

- Володя, я уже закончил преамбулу. Ты написал что-нибудь?

- Миш, ты спрашиваешь об этом в сотый раз. Музы, они не терпят суеты, так что не погоняй.

- Корф, ты отлыниваешь от работы. Тебя зачем звали? Чтобы ты дремал тут в окружении муз, вместо того, чтобы сидеть на гауптвахте?

- Репнин, твой практицизм способен вспугнуть вдохновение, как бы далеко оно от тебя не находилось. Вот - лови, - Владимир резким движением кисти бросил тетрадку в сторону друга, которую тот поймал на лету, и, не открывая глаз, продекламировал.

- Скорей померкнет мира свет,

На землю явится Создатель,

Чем прав окажется кадет,

А виноватым воспитатель!

Репнин фыркнул, заулыбался и покачал головою:

- Не понимаю, отчего ты все время провоцируешь Ботта? Он тебя терпеть не может, и без твоей деятельной помощи норовит под взыскание подвести.

- Как ты не понимаешь, Мишель, ведь так намного интереснее. Он ждет от меня каверз, и я не смею его разочаровать.

- Ты сумасброд. В будущем году нам сдавать ему выпускной экзамен, он срежет тебя, как пить дать - срежет.

- Ну и что? Экзамен будет принимать не он один, а комиссия. Французский я знаю даже лучше тебя, а твои способности к языкам предмет гордости всего нашего преподавательского состава. Так что… Не вижу причин скоропостижно заканчивать веселье.

Миша ничего на это не ответил, только с неодобрением посмотрел на друга (порыв, впрочем, пропавший втуне, потому как Владимир так и не удосужился открыть глаза). Потом осмотрел перо, подвинул к себе журнал и продолжил свое занятие, время от времени поглядывая в разложенную рядом тетрадь.

Не прошло и пары минут, как в закрытую дверь робко постучали, а потом потянули её на себя. Она с трудом поддалась и приотворилась. В щель протиснулся мальчик лет десяти-одиннадцати в форменном мундире. Он прокашлялся и дрожащим от волнения голосом тихо произнес:

- Господина Игнатьева желает видеть Его Превосходительство Парский Николай Григорьевич.

Услышав сию тираду, Миша оторвался от работы и повернулся к малышу. Не оставил ее без внимания и Владимир. Он соизволил открыть глаза и даже повернулся в сторону говорившего, свесив ноги в класс.

- Отчего не по форме доложил о прибытии, кадет? - строго спросил он, нахмурив брови.

Мальчик еще сильнее заробел, беспокойно затеребил длинноватые края рукавов пальцами и сбивчиво начал:

- Ка-кадет первого класса… класса обучения. Ой, нет. Кадет первого года обучения Васильчиков Витя… ой, Виктор… Илларионович по Вашему приказанию… по его приказанию… - тут он окончательно запутался, смутился и замолчал.

Миша бросил укоризненный взгляд в сторону друга и с улыбкой обратился к мальчику:

- Ты говоришь, тебе Витя Васильчиков зовут? Тебя с поручением Николя Парский сюда отправил?

Мальчик судорожно сглотнул и часто-часто закивал вихрастой головой.

- Не робей, кадет, сейчас мы решим твое дело. Эй, Никита! Игнатьев! Тут, кажется, к тебе пришли.

Один из молодых людей, сидящих за самой последней партой в ряду у окон, оторвался от тихого разговора, который вел с товарищем и поднялся из-за парты.

- Кто там, Репнин?

- Да, похоже, ординарец Его Превосходительства. Их Превосходительство требует тебя к себе.

- Как некстати… Ладно, Веня, расходы мы чуть позже рассчитаем, - обратился он к оставшемуся сидеть за партой юноше с растрепанными русыми волосами и чернильным пятном на правой щеке. - Ты пока календарь проведения торжественных мероприятий начисто перепиши, я вернусь и передам его старшему воспитателю на одобрение.

Тот, к кому он обращался согласно кивнул, потянулся зевая и стал ворошить россыпи бумаги в поисках чистого листа.

Никита Игнатьев быстрым шагом направился к двери, по пути ловко щелкнув по уху сидящего за партой в среднем ряду светловолосого семиклассника, что-то увлеченно чертящего на большом листе картона. Пострадавший вскинул голову, погрозил кулаком вслед Никите, не выпуская из руки карандаш, и вернулся к своему занятию.

Игнатьев остановился у стола, за которым сидел Миша и заглянул ему через плечо.

- Здорово. Тебе бы, Мишель, в делопроизводители - мигом бы карьеру сделал.

- Игнатьев, иди куда шел.

- Не обижайся, Репнин. Это я из зависти. Из-за этой проклятой словесности с чистописанием мне может баллов не хватить. И тогда, прощай гвардия.

- Да ну, брось, Никита. С твоими рекомендациями от воспитателей и выпускного совета - тебе прямая дорога в семеновцы, или даже преображенцы. Ты же не писарем в гвардию определяешься. А если что - за тебя донесение, или письмецо там, ординарец черкнёт. Главное, грамотного себе подбери, и пусть себе упражняется в правописании в свободное от несения службы время, - вклинился в разговор Корф, поправляя перо за ухом.

- Барон, и как Вы умудрились доучиться до шестого года и сберечь в относительной сохранности здоровье? - обернулся к нему Никита, беззлобно усмехаясь.

- Так ведь мордобой в корпусе не в чести, дуэли запрещены уставом и можно вызов только "с отлагательством" схлопотать. В доносительстве замечен не был, бесчестьем имя корпуса не покрывал, значит, и "темной" не удостаивался. Вот так и дожил, граф - беспечно болтая ногами, отвечал Владимир.

- Готов биться об заклад, барон, число лиц в нетерпении ожидающих Вашего выпуска будет поболее, чем перечень кавалеров в танцевальной книжице первой красавицы Петербурга в самый разгар сезона.

- Мгм, ждут не дождутся, - усмехнулся Корф, театрально взмахнул рукой и продекламировал:

- Прощайте иксы, плюсы, зеты!

Здорово, шашки, кивера!

Ура! мы больше не кадеты,

А молодые юнкера!..

Усердно помоляся Богу,

Кадетам прокричав «Ура»,

Прощайте, братцы, нам в дорогу…

Тут он выдержал короткую паузу, подмигнул слушавшему разговор старших с открытым ртом Вите Васильчикову, и, сделав страшные глаза, закончил:

- А вам уж спать давно пора...

Мальчик залился краской и смущенно заулыбался.

- Ничего, не теряйся, кадет. Господин старшеклассник просто вздумал тебя дразнить. Никак с порою детства не расстанется, - сказал Никита Игнатьев, одобрительно похлопывая по плечу Витю.

Затем, он распахнул дверь, и, подталкивая его вперед, вышел из классной комнаты.

Миша Репнин вздохнул, перевернул листок тетрадки, потом другой и вернулся к своему занятию. Владимир принялся устраиваться на подоконнике точно в том же положении, в каковом был потревожен.

Шум с задней парты нарушил воцарившуюся было тишину.

- Черт возьми, неужели ни одного чистого листа не осталось? Все измарали своими прожектами да расчетами! - сердито роясь в бумагах, негодовал Вениамин Гейден, которого друзья запросто называли Веней. - Господа, есть ли у кого-нибудь чистый лист бумаги?

Корф развел пустыми руками, не оборачиваясь и кивая в сторону учительского стола. Миша оглядел стол и отрицательно замотал головой.

- Посмотри, у меня может быть… где-то здесь, - не поднимая головы от чертежа, подал голос светловолосый юноша.

Веня выбрался из-за парты, протягивая затекшие ноги и, не спеша, направился к говорившему. Подойдя к партам, заваленным бумагами и листами картона, он начал осторожно перебирать их.

- Вот, целая пачка. Я возьму половину, а, Кирилл?

Кирилл согласно закивал, что-то старательно выводя на чертеже.

- О, а это что? - спросил Веня, вытаскивая из-под бумаг альбом, какие использовали обычно для набросков. - Ласунский, извольте отвечать, когда к Вам обращается товарищ по перу и чернильнице!

- Ну, чего тебе еще? - недовольно нахмурился тот, все же отрываясь от работы. - А, это… Это так, ерунда. Наброски, зарисовки… Чепуха разная.

- Посмотреть можно?

- Смотри себе на здоровье. Но там нет ничего способного поразить твое воображение, - возвращаясь к чертежу, отвечал Кирилл.

Гейден зашуршал листами, медленно двигаясь к лобному месту у доски. Не дойдя пары шагов, он остановился.

- Ба, знакомое лицо… А вот еще, и еще… Это же мадмуазель Жижи из "Донона", а это Изабелла из "Рюрика"… Ого, сама несравненная Пелагея, а это же… Послушай, какой у тебя тут цветник собран. Настоящий букет прелестниц.

Шестиклассники, увлеченно слушавшие его монолог, многозначительно переглянулись.

- Хм, а это кто? Отчего не знаю ее… А вы, господа, не знакомы с этой нимфой?

Гейден развернул альбом вначале в сторону Миши, а затем Владимира.

С наброска углем на кадетов смотрели большие, по детски доверчивые глаза. Застенчивая улыбка и собранные в скромный узел на затылке волосы придавали лицу бесхитростное очарование.

Репнин молча покачал головой.

- Нет, "эта" нимфа нам не знакома. Ни во плоти не имели чести, ни со слов честь сию имевших, - растягивая слова отвечал Корф, прищурившись разглядывая портрет.

- Эй, Ласунский? Кто это? - обернулся к приятелю Веня.

Кирилл бросил короткий взгляд и усмехнулся.

- А… Это Глашенька.

- И ты прятал от нас, своих друзей, такую сильфиду? Это не по-товарищески!

- Вовсе я не прятал. И коль уж на то пошло, не сильфиду, а скорее мавку. Да, господа, именно так называют в Мазовии лесных дев.

Отложив в сторону карандаш, и несколько сдвинув в сторону лист картону, Кирилл потянулся с мечтательной улыбкой.

- Ах, что это было за лето, господа!

- С нетерпением ждем твоего рассказа о том, как ты славно поохотился в польских пущах на сильфид… о нет, прошу прощения, на мавок.

- Ну отчего же сразу в лесах. Господа, господа… Как часто мы по лености и праздности не даем себе труда всего-навсего оглянуться вокруг. Необычайные открытия подстерегают нас на каждом шагу в местах, которые, казалось бы, изучены и знакомы с наинежнейшего возраста.

- К чему это многомудрое вступление, Кирилл? Уж не давно ли потерянную кузину ты обнаружил в гостиной за пяльцами? - усмехаясь, перебил его Гейден.

- Много лучше, друг мой, много лучше. Перед вами, господа, компаньонка моей сестры Виктории, Глашенька. Крепостная в доме нашей бабки, графини Свейковской. Знали бы вы, какой это было мукой - навещать милейшую старушку каждый год во время летних каникул. Две недели скуки смертной. Но в этом году… Я не мог даже предположить, что наперсница сестрицы расцветет в такое очаровательное создание. Мила, обворожительна, обучена итальянскому и французскому… Арфа, гитара… А поет! Право слово - жаворонок. Все прелести лучшего образования и наивность создания, выросшего в деревне.

- Да ты хват, брат, - усаживаясь на ближайшую парту верхом, покачал головой Гейден. - И что же твой… летний роман? Чем закончился?

- А чем он мог закончиться? Глашенька шлет мне письма, и поверьте, страстность ее натуры может даже бумагу бросить в жар.

- Что ж, думаешь еще свидеться с нею?

- Кто знает. Учителя уши бабке прожужжали, расхваливая ее таланты. Её ведь в актерки готовят. Может, продадут в один из варшавских театров, а может даже в столичный. Так что, господа, не ровен час, через год-другой увидите на сцене сию мазовецкую мавку. - Кирилл мечтательно улыбнулся. - Но до чего же девка хороша. И какая это неизъяснимая прелесть - первому сорвать цветок, которого столь многие будут в скором времени добиваться.

- L'hâbleur!*** - захлопнул просмотренный альбом Веня.

Кадеты рассмеялись.

Миша, желая скрыть смущение, повернулся к сидящему на подоконнике Корфу.

- Владимир… Володя, что с тобой? - с неподдельным беспокойством спросил он при виде того, как друг его рвет и без того расстегнутый ворот рубашки.

Ответом ему были только упрямо сжатые побелевшие губы и бешенный, невидящий взгляд.



* "Звериада" - нечто вроде летописной книги, в которой выпуск за выпуском записывались главные события в жизни корпуса, шутливые наблюдения за воспитателями, преподавателями и самими собой. Впервые эта летописная книга появилась в эпоху Николая I и называлась она тогда «Звери ада», причем под зверями понималось корпусное начальство и воспитательный персонал.

** Хранителем корпусных традиций считался старший, 7-й класс, которому это право торжественно передавалось от предыдущего выпуска. Из его среды выбирался «выпускной совет», возглавляемый «генералом» выпуска и его помощниками (адъютантами). Эти лица были непререкаемыми авторитетами для кадет, а власть «генерала» была в иные отношениях даже сильнее, чем власть директора корпуса.

*** L'hâbleur - хвастун (фр.)


Часть вторая.

***
Всякий по-своему считает детство счастливою порою. Но остались ли памятью о нём смех или слезы, есть в ту пору то, что одинаково делает всех счастливыми и что теряют с неизбежностью достойной сожаления - целостность мира. Всё происходящее принимается как должное. День начинается в тот миг, когда ты открываешь глаза, а заканчивается погружением в сон. Нет другого центра вселенной кроме тебя самого, и нет сомнений в том, что жизнь вокруг тебя течет так, как ей установлено свыше. Жизнь есть только единая гармония, где нет отдельных звуков. И только прожитые один за другим годы, когда по одной ноте, а когда целыми гаммами, разрушают эту симфонию. И имя этому - взросление.

Болезнь матери была тем привычным злом, которое не вносило беспокойства в сложившийся порядок жизни поместья и его обитателей. Ей то становилось лучше, то вновь возвращалось жестокими приступами недомогание. Но ночная суета и тихие перешептывания беспокойных дней, когда было строго настрого запрещено шуметь и входить в ее комнату, сменялись распахнутыми настежь окнами, когда сквозняки выметали из дому спёртый воздух, запах болезни и лекарств.

В сад выносили большое кресло с пуховыми подушками. В нем маменька сидела помногу часов, укрытая толстым шотландским пледом, слушая как читает тетенька или наблюдая за тем, как Володя возится с игрушками.

Неизменность этого круговорота стала привычкой, а болезнь лишь досадною помехою, которая минет, если перед сном от всей души помолиться и попросить Боженьку ниспослать маменьке здоровья.

И столпом незыблемости этого безопасного и родного мира был отец. Сильный, умный, справедливый, благородный. Добрый.

"Добрый наш барин", говорили о нем мужики, кланяясь в пояс, завидев издали. Не было беды или несчастья, которые не отступили бы и не развеялись, как ночной морок, окажись он рядом.

Дом с его приездами из Петербурга, коий он часто посещал по нуждам, связанным с ведением дел, казалось, наполнялся жизнью и время бросалось вскачь, заставляя бешено вертеться стрелки на циферблатах часов. Матушка всегда веселела, и бледные ее щеки украшались радостным румянцем. Даже тётенька, ласковая милая тётенька, будто начинала светиться изнутри.


В дни пребывания отца в поместье, главной заботой было не проспать, чтобы успеть напроситься ему в компанию для объезда угодий или визитов к ближайшим соседям.

После строгой отповеди, что вести себя надлежит как следует, сильные руки подхватывали подмышки и подкидывали вверх, почти до самого неба. Сердце на одну секундочку замирало, а потом начинало колотиться как бешенное. И ещё раз вверх, но на этот раз руки заботливо усаживают в казацкое седло с высокой лукой. Следом, звякнув уздечкой, садится верхом отец.

Дончак, уже отбегавший своё под лихое гиканье охоты, избран за степенный нрав и ровный шаг. Лениво сгоняя седым хвостом с серых боков кузькину братию и сбивая росу с высоких трав у края колеи, он неспешно идет, чутко поводя ушами, как будто прислушиваясь к разговору отца и сына.

- Папенька, а можно я возьму повод?
- А управишься?
- Конечно! Петр Михайлович говорит, что я скоро смогу сам, без вашего присмотра ездить верхом. Он меня хвалит.
- Хвастунишка…
- И вовсе нет! Ты же сам слышал, как он обещал мне взять нас с Андреем в их летнее имение. Там мы каждый день будем упражняться ездить верхами.
- Хорошо, хорошо. Не горячись так, и не натягивай повода, ты порвешь рот Ветерку.
- Но я хочу, чтобы он шел быстрее.

- Все равно, нет нужды причинять животному боль попусту. Для того чтобы тебя послушались, бывает довольно ясно отданного распоряжения.

- И тогда обязательно послушаются?

- Чаще всего - да.

- А если нет?

- Тогда нужно найти убедительные доводы и привести их.

- А что такое "убедительные доводы"? - задирается вверх черноволосая головка, и ясные серые глаза с любопытством заглядывают в отцовские.

- Хм, как бы тебе это разъяснить… Это когда на твои слова или действия собеседнику нечего возразить и он вынужден признать твою правоту.

Темные брови хмурятся, на лбу пролегает тонкая складочка. После нескольких минут тишины, голова опять оборачивается к отцу.

- Это как тогда, когда Варвара скалкой гонит Никиту и других ребят с кухни?

От звучного смеха Ветерок вздрагивает всем крупом и фыркает, недовольно мотая головой.

На детском лице недоумение и растерянность.

- Папенька, отчего ты смеешься? Я сказал что-то глупое?

- Нет, нет, Володенька. Ты совершенно прав. А смеюсь я оттого, что ты меня развеселил.

Лицо мальчика проясняется, улыбка появляется на губах, он вдыхает полной грудью, довольный хорошим настроением отца.



Неспешно вышагивающий Ветерок догоняет кучку мужиков, почтительно сошедших на обочину при виде барина. Опираясь на косы с убранными косовищами, они сдергивают с голов войлочные колпаки и кланяются в пояс.

- Доброго здоровия, батюшка Иван Иванович… барин, - вразнобой частят низкие и высокие голоса.

- И вам доброго. Куда направляетесь, любезные? - придерживает коня отец, пока Володя важно кивает головой в ответ на приветствия.

- Так на Гришкин Луг, барин, - отвечает смуглый парень, с перевязанной пестрым лоскутом головой и медной серьгой в ухе. - Староста наш, Ерофеев велел. Говорит, что с него косить надобно начинать. А то коли начнем с дальних лугов, потопчут ближние, урон большой может получиться.

- Верно. Ну, Бог вам в помощь, люди добрые, - трогает повод отец, легонько трогая бока коня стременами.

- Доброго пути, барин, - кланяются вслед отходящему коню косари.



Володя, обернувшись, оглядывается на блестящую в ухе парня серьгу.

- Папенька, а если ты им прикажешь начать косить на тех других, дальних лугах, они тебя послушаются?

- Непременно, сынок. А отчего ты спрашиваешь?

- Они ведь верно будут знать, что твое приказание не хорошо, но все равно исполнят, да? А почему?

- Оттого сынок, что это их долг. Высшею волею судьбы их отданы нам в руки.

- И мы можем делать с ними все, что захотим?

- У нас есть на это право. Но не всяким правом должно пользоваться, если намерения твои не чисты, и оборачиваешь ты его во зло. Уж коли дано нам право распоряжаться ими, нужно помнить, Володенька, от наших слов и деяний зависят их жизнь и благоденствие. Радости и горести, со дня рождения и до последнего вздоха всё в нашей власти. А власть, сынок, какой бы она ни была, над одним человеком, над сотнею или даже над тысячами - это тяжкий груз ответственности. И если избавиться от него, оставив за собой только право - то будет от этого только великая несправедливость и притеснения. А это не достойно ни доброго имени христианина, ни благородного дворянского звания.

- А офицеры тоже должны об этом помнить?

- Они особенно, Володя. Ведь под их началом состоят те, кто жизнью своею защищают Отчество и государя-императора. Солдатская доля и без того горька, труд их тяжек, а жизнь часто коротка. И офицеру надлежит с отеческой заботой относиться к тем, кто служит под их началом.

- Папенька, а если они забалуются? - хитро поблескивают искорки в глазах.

- Сынок… - отец смеется, растрепывая темные волосы свободною рукою, другой придерживая сына поперек груди. - Хорошо обученный офицером солдат, не забалуется, не струсит и не изменит доблести воинской.

- Я тоже буду офицером! И стану героем, как ты. А когда мне можно поступать на службу?

- Для начала, тебе нужно выучиться грамоте, стать образованным и сведущим в тех науках, без которых хорошему офицеру не обойтись. Вот поступишь в корпус, выучишься и, коли будет на то воля Божия, станешь офицером.

- Разве нельзя, стать офицером после того, как меня выучит Илья Гаврилович? Он ведь учит меня азбуке, арифметике, французскому языку, истории и географии… И тетенька со мною занимается. Мы с нею читали пьесу господина Фонвизина в лицах. Там был один маменькин сынок, который не хотел учиться и служить не хотел, вот и вырос из него дурак дураком.

- Володя, что за слова я слышу? Только дурно воспитанные дети так говорят.

- Но это же правда! А когда я поступлю в корпус?

- Илья Гаврилович будет в этом году готовить тебя к вступительным экзаменам. Вот, будущей осенью и подадим прошение о твоем поступлении на высочайшее имя.

- Только будущей осенью… - разочарованно вздыхает мальчик.

- Тебе так не терпится покинуть родной дом? - усмехается отец.

- Нет, папенька, нет! - пылко загораются глаза. - Я просто хочу поскорее вырасти, стать офицером и совершить много-много подвигов, чтобы вы с маменькой и тетенька гордились мной!

Отец ласково целует сына в макушку, тихо вздыхает и печально качает головой. Мальчик нетерпеливо ерзает в седле.

- Давай немного поскачем? Совсем немного, Ветерок даже не устанет.

- Хорошо, только повод резко не тяни.

Послушный детским рукам, а вернее толчку стременами в бока, конь переходит на легкую иноходь. Дорога движется между заливными лугами, где клевер поднялся чуть не выше колена взрослого человека. Тугой, темно-зеленый травяной ворс покрыт бледно-лиловыми и белыми шишечками цветов. Последние обрывки тумана, которым судьба растаять как только солнце поднимется повыше, похожи на маленькие облачка, которые по легкомыслию опустить вниз, чтобы пощекотать свои брюшка метелками луговых трав.

Ветерок бойко трусит, прядя ушами, а на душе покойно и легко.



За хлопотами подобравшейся вослед лету осени, за началом прерванных с концом весны занятий, за прочими такими важными и неотложными делами, которыми полна жизнь в годы детства, незамеченным остался надлом, который стал началом конца привычного уклада в доме.

На первых порах, ничего, казалось, не изменилось, только маменька почти не выходила к столу. Потом отец все чаще стал уезжать в Петербург; скоро возвращаясь в поместье в компании строгих, пахнущих чистотой и аптечным шкапчиком господ. Они входили в комнату маменьки, долго там оставались, а когда выходили то что-то говорили папеньке и тётеньке, разводя руками или покачивая головой.

Иногда, Володю пускали к матери. И перемены в ее лице растревожили его, разбудили в душе смутное чувство беспокойства. Оно осунулось, пожелтело, глаза сделались почти прозрачными, а на губах проступила голубая тень. Голос и руки стали совсем слабыми, дышала она тяжело, как будто в гору шла. От ее легких, почти невесомых прикосновений на глаза наворачивались слезы. Долго оставаться подле маменьки не позволяли, да и она сама быстро уставала и часто отсылала его из комнаты еще до того, как за ним приходила тетенька.



Отец, занятый заботами о матушке и хлопотами в делах имения, всё реже находил время для совместных прогулок и бесед. Иногда, за весь день, они встречались только за завтраком или за обедом, когда он расспрашивал Илью Гавриловича об успехах его ученика, а то и молчал все время, размышляя о чем-то своем.

Верна своим привычкам в отношении племянника оставалась только тётенька. Она, казалось, с еще большей охотою проводила с ним каждую свою свободную минут, читала ему, иногда музицировала. К началу зимы, тетенька во время ужина как-то завела с отцом разговор о том, что было бы не худо, если бы они с Володей вместе отправились в Петербург. Но он отказался, сославшись на неотложные дела и предложил ей самой вместе с племянником пожить в их городском доме. Тетенька смутилась, ничего не ответила и перевела разговор на что-то другое.



После ужина, перед тем как лечь спать, Володя, как это было заведено, отправлялся пожелать доброй ночи отцу. Пробежав почти по всему дому, он нашел его в этот раз в гостиной. Отец сидел присев у кресла, в котором расположилась тетенька, держа ее за руки. Лицо у нее было очень несчастным и казалось она недавно плакала.

Заслышав шаги, отец обернулся, отпустил ее руки и резво поднялся на ноги.

- Чего тебе, Володя? - строго спросил он.

- Я только хотел… пожелать доброй ночи.

- Вот как. Что же, приятных сновидений, сынок, - разгладилась сердитая складка на лбу отца.

- Папенька, а отчего тётя грустна?

Взрослые переглянулись и тётенька, с улыбкой встала из кресла, направляясь к племяннику.

- Что ты, Володенька, я вовсе не грустна. Устала только немного, ты же сам видел сколько дел мне пришлось сегодня переделать. И в кладовой с Варварой ревизию учинили, и старые вещи для приюта отбирали, и у маменьки был банный день. Захлопоталась, вот и скисла немножечко, самую-самую малость.

- Сынок, я поговорил с твоей тетушкой, и мне удалось убедить ее отправиться вместе с тобою в Петербург. На пару дней, может быть неделю… Хорошо будет, если и она отдохнет, и ты повеселишься. Сейчас в Петербурге ярмарки праздничные, вам обоим было бы занятно там побывать, - добавил отец, с улыбкой глядя на тётеньку.

- Правда? И когда же мы едем?

- А вот завтра поутру и выедете. Так что, отправляйся-ка немедленно в постель. Тётушке нужно сделать все необходимые приготовления к отъезду, недосуг ей тебя укладывать. Ты уже вполне взрослый, чтобы самостоятельно отправится почивать. Всё, друг мой, отправляйся в свою комнату, - ласково похлопывая мальчика по плечу, направил его к двери отец. - Спокойной ночи, добрых снов.

- Я ещё зайду к тебе, пожелать доброй ночи, - остановил их на полпути голос тётеньки. - Вот закончу с приготовлениями к отъезду и зайду. Коли еще не будешь спать, расскажу тебе сказку на ночь.

- Ну что же ты, - укоризненно покачал головою отец, - он же теперь нарочно не станет спать, будет ждать твоего прихода. Ох, женщины, женщины… Своею непомерною опекою вы балуете детей, а потом удивляетесь когда из них вырастают капризные и взбалмошные эгоисты.

- Не сердись, Иван, когда же как не в детстве я могу побаловать своего племянника? Станет взрослым, не до скучной тётушки ему будет, - нежно целуя мальчика в лоб, отвечала она.

- Всё, всё, довольно разговоров. Завтра вам вставать чуть свет. Спать, молодой человек, и немедленно!



Володя уснул так не дождавшись тётеньки. Хотя долго вертелся в кровати, сталкивая на пол подушки и роняя одеяло, захваченный мыслями о предстоящей поездке в Петербург.

Рано поутру, когда ещё только серело за окном, его разбудил отец.

Не выспавшийся Володя вяло, сквозь дрёму наблюдал за последними приготовлениями к отъезду, и, как только уселся с тётенькой в сани и был укрыт попоной, немедленно заснул. Проспал он до самой городской заставы.

Предпраздничные гуляния поразили и захватили его воображение. В яркий разноцветный хоровод слились ярмарочные карусели, потешные балаганы, лавки с игрушками и сладостями. Казалось, даже снег благоухал ванилью, как свежий крендель.

А как-то, по распоряжению тётеньки, садовник полил окоченевшие кусты в саду подкрашенной разными красками водой. И, выглянув поутру в окно, Володя замер от изумления - в саду, прямо на земле, раскинулась ледяная радуга.

Сама тётенька была весела и охоча до проказ. Они вместе перекатались на всех ярмарочных качелях и каруселях, до икоты смеялись на представлениях вертепов, сдували друга на друга сахарную пудру с булок, глазевших на них изюмными глазками.

Добравшись до дому, они падали в кресла замертво и живо обсуждали события прошедшего дня, загадывая, что будут делать завтра.

Но каким бы радостным ни было их времяпрепровождение, тётенька два или три раза заводила разговор о том, чтобы вернуться в поместье. Однако, всякий раз, как по волшебству, из деревни прибывал нарочный с запиской от папеньки, и отъезд тут же отменялся.

Эти дни подарили самые счастливые переживания за всю, еще такую не долгую, жизнь Володи. Живость и озорство тётушки кружили его не хуже самой отчаянной и быстрой карусели.

И как было увидеть ребенку за этим безудержным весельем бессильное отчаяния?



Затянувшиеся каникулы в Петербурге всё-таки закончились. Гружёные корзинками и коробками с подарками сани неспешно покатились по Двугорскому тракту.

Дом встречал путешественников тревожным шёпотом и беспокойной суетой. Первыми, кого они застали в гостиной были отец и доктор, которого Володя видел впервые. Лица у обоих мужчин были изможденными.

- Боюсь, барон, что больше не в силах ничего Вам предложить. Медицина в своих теперешних возможностях исчерпала средства, способные повлиять на исход случая.

Тётенька тихо ахнула и бросилась через комнату в прихожую, направляясь к лестнице, ведущей на второй этаж, обрывая на ходу застежки шубы и срывая шляпку. Лента, завязанная под подбородком, запуталась, и шляпка, сдернутая с головы, соскользнула на спину, наполовину укрытая россыпью тёмно-рыжих локонов.

- Простите, доктор. Это моя свояченица. И разрешите представить, мой сын, Владимир, - сказал отец, опуская руку на голову сына. - Они только что вернулись из Петербурга. Я отправил их туда, когда стало понятно, что… Хотел, чтобы они как можно дольше оставались там, но задерживать их возвращение более не имело смысла. Как Вы и говорите, не известно, как будут складываться обстоятельства. День, два… а может быть год.

- Всё в руках Божьих. Что было в силах человеческих мы сделали. Теперь остается полагаться только на волю Всевышнего и силу духа баронессы.

- Да, да… - слабо закивал отец, рассеянно поправляя небрежно повязанный шейный платок.

- За сим, я, пожалуй, откланяюсь. Всё-таки, двое суток на ногах.

- Доктор, если пожелаете, я распоряжусь, чтобы Вам приготовили комнату, где Вы сможете отдохнуть.

- Благодарю Вас, но нет. Это лишние хлопоты Вам, да и помочь я более ничем не могу. Жена, поди, уже вся извелась. Так что, окажите любезность, прикажите заложить сани.

- Непременно. Сейчас же отдам распоряжение. Прошу Вас, - направив руку в сторону прихожей, добавил отец.

- Всего наилучшего, - кивнул Володе доктор, устало улыбнувшись.

Тот кивнул ему в ответ, что-то неразборчиво прошептав.

Отец и доктор покинули гостиную, оставив мальчика одного. Он в растерянности стоял посреди комнаты, беспомощно озираясь. Потом стал распутывать тугой узел башлыка, ощутив, что в на совесть протопленной комнате, ему становится душно.

Когда Володя заканчивал расстегивать последнюю пуговицу на чапане, в гостиную вернулся отец. Он присел рядом с сыном, взял его за плечи обоими руками и ласково улыбнулся ему.

- Ну, как вы доехали, сынок?

- Хорошо, папенька. А разве что-то случилось? Отчего тётенька не спускается вниз?

Отец на мгновение прикрыл глаза и устало вздохнул.

- Маменька очень слаба. Ей необходимы уединение и покой, как никогда прежде. И, конечно же, наши забота и поддержка. Ты сильный, рассудительный мальчик и совсем взрослый. Могу я полагаться на тебя?

Володя часто закивал, чувствуя как на глаза наворачиваются слёзы.

- Вот и хорошо, вот и славно, - прижал его к себе отец, от которого пахло чем-то сладким. - Поди в свою комнату, переоденься и отправляйся на кухню. Варвара тебя накормит. Мы с тётушкой, я думаю, будем ужинать поздно, не стоит тебе нас дожидаться.

Тут на лестнице раздался шум торопливых шагов, и в проеме двери показалась тётенька, ухватившаяся рукою за перила.

- Иван! Скорее, Вере дурно… - только и сказала она, повернулась и поспешно стала подниматься наверх.

Отец живо поднялся и почти бегом кинулся ей вслед.

Сердце Володи ухнуло вниз, как бывает когда качели устремляются из самого зенита к земле. Растерянность и испуг сковали его мысли. Впервые в жизни, ему стало холодно от страха.



И с той поры потекла череда беспокойных, похожих как две капли воды один на другой, дней. Володе запретили входить в комнату матери и строго-настрого велели не бродить в той части дома, что к ней примыкала.

Отец с тётенькой большую часть времени проводили или у маменьки, или в уединении. Лица их как будто поддернуло тонким пеплом, а голоса стали тихими и уставшими.



Как-то, посреди урока, тётенька вошла в классную комнату и, извинившись перед Ильей Гавриловичем (который отчего-то густо покраснел), увела Володю с собою.

Выйдя за дверь, она крепко сжала его руку и сказала:

- Володенька, маменька желает тебя видеть.

- Мы пойдем к маменьке? - скорее удивленно, чем обрадовано спросил он.

- Да. Но прошу тебя, помни, она очень, очень не здорова. Помни… - тут она замолчала и еще раз сжала руку. - Пойдем мальчик мой, пойдем.



Открыв двери в комнату маменьки, тётенька пропустила Володю вперед, а сама осталось стоять у входа.

Тяжелые шторы на окнах были опущены, на столике у кровати неясно мерцала отчего-то зажженная среди белого дня свеча чудная с виду, над нею курился густой, белесый дым. Там же, на столике стоял фарфоровый таз, через край которого было перекинуто белое полотенце с вышитыми на нем двумя красными петухами. Воздух в комнате был наполнен густыми, незнакомыми запахами, от которых щекотало в носу.

Маменька полусидела в кровати, опираясь на большие подушки, подложенные одна под другую. Лицо ее было как из блеклого влажного воска. Пряди волос приклеились ко лбу, усеянному испариной.

Дышала она, как будто всхлипывала, и несколько раз глубоко вздохнула, что вызвало какое-то бульканье у нее в груди, прежде чем заговорить.

- Володенька, сынок… Поди сюда, - протянула она к нему тонкую в темных пятнышках руку.

Он повиновался, не чуя от страха ног под собою.

- Мальчик мой миленький. Дай же хоть посмотрю на тебя, - продолжала она улыбаясь, отчего по сторонам ее рта пролегли глубокие морщинки.

Володя подошел к краю кровати и замер, боясь пошевелиться.

- Сынок, сыночек… - только и повторяла маменька, а из глаз ее текли слезы.

Она протянула руку и коснулась холодными пальцами его лица. Он вздрогнул. Маменька заплакала в голос, тут же закашлялась, прижав обе руки к груди. Страшный этот кашель вдавил ее тело в подушки.

Тётенька немедленно оказалась рядом, ухватила Володю за плечи и потащила из комнаты.

- Иди, Володя, иди, - скороговоркой торопила она, выталкивая за дверь и притворяя её.



Больше он не видел маменьку живою.



***

Красная пелена застилает всё перед глазами. Душно, как душно. Когда же закончится этот чёртов коридор!

- Кадет! Извольте остановиться и отвечать, куда это Вы изволите бежать бегом, в нарушение правил внутреннего распорядка?

Дежурный офицер-воспитатель. Чудесно.


- Ваше Благородие, господин штабс-капитан, я… я…

- Кадет Корф, если я не ошибаюсь?

- Так точно!



Нужно встать по форме. Как в висках стучит.



- Позвольте, не Вам ли положено быть сейчас в карцере? Кажется именно Ваше имя было упомянуто в поданном представление о взыскании преподавателем французского языка и литературы Боттом Эммануилом Валериановичем?

- Так точно! Но я… Я был отпущен для оказания помощи выпускному комитету, под честное слово Парского Николая Григорьевича.

- Значит, сам генерал выпуска за Вас просил? Понятно… Но это не объясняет, отчего Вы носитесь по коридору как с цепи сорвавшись. Ну те-с, я жду объяснений.

- Я закончил порученное мне дело и… и…

- Спешили назад, в карцер, чтобы с честью отбыть оставшийся срок наказания?

Господи, да чего ему надо!


- Что же Вы молчите, кадет? Вы спешили по какому-то поручению комитета?

- Нет.

- У Вас было какое-то неотложное дело?

- Нет.


Уперся взглядом, будто насквозь пробуравить хочет. Сатрап.


- Господин кадет, насколько я понимаю, у Вас нет ни неотложных дел, ни важных поручений, возложенных на Вас комитетом, к которому Вы были прикомандированы. И раз дела обстоят именно так, я полагаю, что предприятие, ради которого Вы были выпущены из-под ареста, Вами завершено. Таким образом, имею честь препроводить Вас в карцер. Выполнять!



Pour que tu creves, la racaille!*



- Слушаюсь, господин штабс-капитан!

Лязгнув замком, дверь затворилась за спиною.

Merde!**


Надо же было так по-идиотски попасться. Кой чёрт принес этого солдафона! Не сиделось в караульном помещении в обнимку со штофом…

Так влипнуть.

Что это? Вот свинство… Обе ладони оцарапаны. Ай, жжёт. Когда успел…

Неужто так о стену стукнул? И не почуял как ободрал.

Как в мешке каменном. Выть впору.

Bordel de merde…***

Дурак. Зачем бак с водой пнул. В горле дерет, а кружка о дно уже стучит.

Au diable!****

А может и хорошо, что на гауптвахту. Мише врать не придется. Или грубить.

Го-о-осподи… Как же это может быть…

Неужто это и есть намерение отца. Эта девочка…

Зачем он привёл ее в дом. На это пепелище. Чем она виновата.

Написать ему? Но что?!

"И кстати, отец, правда ли, что Вы готовите свет наших очей Аннушку в актерки? Взращенную как Вашу дочь и мою сестру девочку желаете отдать под покровительство того, кто будет готов заплатить более…"
Le delire…*****

А если не бред?

Его воля, он хозяин дома и глава семьи.

Какой семьи…

Которую разрушил или ту, из которой намеревается сотворить насмешку?

Отчего нельзя просто оставить всё как есть. Да, это не более чем иллюзия. Но красивая иллюзия. Можно притвориться и поверить, что есть дом. Семья. Отец.

Который однажды не сумел всё это уберечь.

Затянувшийся и никак не заканчивающийся дурной сон.

Распахнутые во всех комнатах двери. Незнакомые люди в чёрных одеждах бродят по дому. Шторы на окнах везде раздвинуты. Отражения в зеркалах под вуалями чёрного крепа.

Бледное, осунувшееся лицо отца.

"Примите наши самые искренние…"

Тётка, с красными глазами на опухшем лице. Украдкой бросающая взгляды, но не смеющая подойти. Только платочек отделанный растерзанными кружевами в руках мнёт. От одного звука её вдруг севшего голоса холодная рябь по вискам и затылку.


Из окошка видны сани, с которых мужики снимают большой, отчего-то похожий на комод, блестящий лаком гроб.
Влезший под кожу страх, не выпускающий вечерами из комнаты.
- Да вот барыню нынче будем собирать. В гостиной на столе гроб поставят, а оттуда ее милую уже в часовенку снесут.
Мёртвая маменька где-то в доме. Боженька спаси и сохрани.
Застывшие капли воска на столешнице. Какие из них сковыриваются аккуратными половинками горошин, а какие крошатся и разваливаются под давлением ногтя, оставляя восковую подошву на поверхности стола.
Над гробом видны только сложенные одна на другую ладони маменьки. На стульях у стены сидят чёрные старушки и что-то бормочут… бормочут…


На кухне большая и заплаканная Варвара причитая командует дворовыми девками.
- Ох, барыня, барыня… Куда кладешь, неумёха! Али не видишь, что мука там просыпана. Измараешь окорок.
Оборачивается.
- Барин, Владимир Иванович, горе-то, горе какое… А Вы, чай, проголодались или ещё нужда какая? Чего душенька желает?
Хочется горячего сладкого чаю с ватрушкой и залезть под одеяло. Укрыться с головою, не видеть, не слышать и не помнить ничего. Чтобы из дому ушли все эти люди. Чтобы стало тихо и пусто. Чтобы маменька была жива.


Кто-то настойчиво трясет за плечо.
- Володя… Владимир… Поднимайся, нужно вставать.
Над креслом склонился Илья Гаврилович. В черном сюртуке, опрятно причесанный, поблескивает стеклами пенсне.
Голова со сна болит, тупо ноет шея и покалывает затекшая нога.
Чапан и башлык уже лежат на кровати.


В гостиной никого нет. Как нет и гроба с маменькой на столе.
- Поторопись, Володя. Отпевание вот-вот начнется.


В часовне так много народу, что кажется внутрь ни по чём не войти. Мелькает шальная мысль, а вдруг так и будет? Может быть и вправду не сможем войти? Но Илья Гаврилович крепко держа за руку уверенно идет вперед, и как по волшебству, людская стена расступается, пропуская внутрь.
Головы одна за другой поворачиваются в этом живом коридоре, шёпот проносится сквозняком.
У алтаря рядом с гробом стоят отец и тётка, он поддерживает ее под локоть. Отчего не она сейчас лежит с тоненькой свечёй в бледных руках?

Приятно пахнет ладаном, гремит направляемое умелою рукою кадило. То там, то сям раздаются всхлипывания.

- Господи, упокой душу рабы твоей…

Всё происходящее уже ничуть не похоже на дурной сон. Напротив, каждая деталь необычайно чётка и ясна.

Часто дрожат пышные перья на шляпке у не отрывающей от губ платка маменьки Андрея. Пётр Михайлович обнимает ее за раздавшуюся талию и держит в свободной руке фарфоровый флакончик, на пузатом боку которого нарисован букетик голубых цветочков, перевязанных золотой ленточкой. Лицо у него несчастное.

Отец то и дело поджимает губы, как будто сердится.
У какой-то незнакомой дамы лопнул шов на перчатке, и сквозь прореху белеет палец.
Холодно.

- Володя.
- Что папенька?
- Пора. Прощайся с маменькой.
Подхватывает на руки, наклоняет над гробом.
Восковое, незнакомое лицо, острый нос и как будто провалившиеся внутрь черепа глаза.
- Что же ты?
- Я боюсь…
Под ладонями листок, исписанный старинными угловатыми буквицами. На листке застывающие восковые дорожки.
Руки у отца дрожат, когда ноги уже касаются пола. Тётка пошатываясь подходит совсем близко и ухватившись за край гроба замирает. Потом быстро-быстро осеняет маменьку крестным знаменем, наклоняется, целует. Кажется в лоб.
- Прости меня, прости, Верочка…
От бессильной ярости спирает дыхание. Как она смеет!
Но тут краешек глаза улавливает какое-то движение, что-то большое и темное начинает оседать на пол. Раздается женский вскрик.
Отец!

Не было ничего кроме отчаянного облегчения, когда голова наконец-то коснулась подушки. Ни мыслей, ни горя, ни страха и переживаний. Как мельничным жерновом придавило. За приоткрытой дверью мелькали какие-то тени, шаркали чьи-то шаги, врывались отблески проносимых свечей. Но весь этот шорох растворялся, уходил всё дальше и дальше, не успевая проваливаться следом в чёрную яму сна.


Это были странные дни. Как будто сломалась какая-то важная пружинка, и всё понеслось вкривь и вкось. Отец дни напролет сидел в библиотеке, из которой, стоило открыть дверь, вырывался стойкий запах бренди.

Тётка сновала по дому, отдавала какие-то распоряжения. А то вдруг замирала в оцепенении у какой-то вещицы или безделушки, и заливалась слезами. Её слезы были невыносимы. Она не имела права оставаться в доме, как будто она всё еще была частью его. Не имела права плакать, как будто это горе было и ее горем. Ненависть к ней сушила слезы по маменьке, отпугивала печаль и тоску.

В классной комнате Илья Гаврилович не давал уроков. Из большой, видавшей виды книги он часами читал вслух. О каких-то давно забытых героях и полководцах, отшумевших войнах, сгинувших в небытие народах, говоривших на тихо умерших языках. Его ровная, правильная речь убаюкивала, нагоняла сон.

Дом будто бы окутала серая паутина тоски и безвременья.

Теперь можно было вдоволь бродить где угодно, забираться в самые глухие и заброшенные уголки дома.

Так была обнаружена кладовая, где хранились корзины с ёлочными украшениями, гирляндами и не запущенными ракетами. Полки, корзины и картонки из-под шляпок были укутаны марлей, с намерением защитить их от пыли. Связки свечей с сусальными золотыми и серебреными звездочками смирно лежали в большой коробке. Не было в этом ничего волшебного или праздничного. Наверное, тогда детство пошло на убыль.


Этот разговор врезался в память, как въедаются "вечные" чернила в столешницу парты. Ни смыть, ни скрыть новым слоем краски их не возможно. Они выцветают, клякса теряет запах, но остается неизменно видимой, как упрямое напоминание о перевернутой чернильнице.

Всё случилось обыденно и незамысловато. Не было никаких предвестий беды или мучительных предчувствий. Они просто сидели на полу гостиной, прижавшись друг к другу. Они не рыдали и не рвали волос с головы, не потрясали руками перед лицом безжалостных небес, и не били земные поклоны, гулко ударясь лбом о навощенный паркет.

Плечи отца мелко сотрясались, лоб упирался в чёрные рюши на плече тётки, а сама она ласково поглаживала его коротко стриженые волосы.

- Нет, Иван, если и есть вина, то только моя. Мне и отвечать перед Господом, когда срок мой придет. Мой грех, моей душе и казниться до скончания века. Всё что свершилось, дело милосердное, и только Бог мне судья.

- А если я ошибался? Ведь слово последнее было за мной. Я обещал Вере, я позволил тебе… Всё равно что своими руками…

- Не бери чужих грехов на душу, о своих озаботься. Ты сделал только то, что обещал. Обрекать ее на муки и страдания бессмысленные было не меньшим злом.

- Откуда нам знать, теперь, когда всё кончено? Что если случилось так, что я лишил её надежды, словом или делом подтолкнул к этому решению? Коли силы её были на исходе, моим долгом было поддержать и утешить, дать опору и укрепить веру. Я дрогнул, смирился. Я убил её…

Тут отец как будто захлебнулся и тихо завыл. Тётка крепко прижала к себе его голову, и стала раскачиваться из стороны в сторону, повторяя:

- Тише, тише…

Это было так жутко и невыносимо, что ноги сами понесли прочь.

Слезы брызнули из глаз только когда кресло надежно подперло дверную ручку в одной из спален, которые отводили для гостей.

Никогда в жизни больше не приходилось так плакать. Из груди как будто вырывался глухой, тяжелый кашель. Бессильная ярость и злость бились в рёбра с каждым вздохом. Они оба были виноваты. Они все были виноваты в смерти маменьки. Их всех ждала кара. И не было спасения, потому что некому их было спасать. Папенька, сильный, добрый папенька дал свершиться великому злу, одобрил его, погубил маменьку… Как такое может быть?!



Избегать отца и тётку было легко. Он, казалось, не озадачивался судьбою сына, а она откровенно трусила при каждой встрече.

Не с кем было поделиться тем, от чего шумело порою в ушах. Не у кого испросить совета.

Илья Гаврилович что-то толковал о сыновьем долге и растерянно протирал стекла пенсне.

Жизнь оказалась лишена опоры и постоянства. Мир перевернулся с ног на голову. Дорогие, близкие люди вызывали такую путаницу чувств и переживаний, что куда уж несмышленому желторотику было разобраться в них.

За всеми этими смятениями чувств, остались незамеченными, а вернее, были оставлены безо всякого внимания признаки надвигающейся катастрофы, которой предстояло завершить разрушение того, что еще оставалось от их дома.

Охватившая было тётку апатия и слезливость сгинули вдруг без следа. Она живо занималась домашними делами, расточала хлопоты вокруг отца и даже пыталась искать примирения, как будто не замечая откровенной враждебности и холодности.

Иногда по дому даже разносился ее смех. И тогда красная пелена, ставшая уже привычной, застилала глаза.

Всё попытки тётки вернуть дом к прежнему укладу отчего-то вызывали настороженность и порою даже испуг у дворни. Не раз приходилось слышать когда осторожный, а когда и сердитый шёпоток "барышня-то заговаривается…" Что сие значит, никто не брался растолковать, отводили глаза и просили разрешения отбыть по срочному делу или поручению. Но вскорости тайна открылась самым удручающим образом.

Как-то за обедом, тётка как никогда бодрая и даже несколько суетливая во весь голос сказала:

- Иван, надобно снарядить пару девушек мне в помощь. Скоро Вербное Воскресенье, пойдем в лес, нарежем веток, а там в церковь снесем, освятим, - а потом добавила, повернувшись к Варваре. - Можешь идти, Варенька, чай барыне я сама подам.

Мурашки живо пробежали по спине до самой поясницы. И впервые за много дней взгляд уперся ей прямо в лицо.

Беспокойно подрагивающие, как бы в нетерпении, губы и дрожащие глаза. Это было чудно и страшно. Мутноватые, как будто поддернутые пеленой, не находящие на чём бы остановиться взгляду глаза.

Воцарившееся за столом молчание нарушил отец, немедленно велевший отправляться в свою комнату.

С того дня шептались уже почти не скрываясь, крестились и с сожалением поглядывали:

- Сиротинушка, вон ведь как… только-только мать схоронил…


Отец не раз затевал разговоры в библиотеке, после которых тётка вся в слезах убегала в свою комнату или прочь из дому. В поместье опять зачастили незнакомые люди, говорили с отцом и тёткой. После их посещений часто случались скандалы, чего никогда в доме прежде не было. Жутко было слушать, как тётка кричит во весь голос что-то отцу, и как он, время от времени тоже срывается на крик.

Заканчивалось всё всегда одинаково, тётка хватала большую, чёрную шаль и сильно хлопнув входной дверью уходила. К вечеру возвращалась, шла к себе и никого не желала видеть.

Как-то она не пришла домой даже к полуночи, и отец с мужиками отправился на поиски, пока остальная дворня обшаривала поместье.

Нашли ее довольно скоро, в старой избушке, где летом сушили свою добычу травницы, с которыми тётка водила большую дружбу. Была она в беспамятстве и горела лихорадкой.

Когда через несколько дней лихорадка отступила, то стала она тихой и равнодушной. Путалась в именах дворовых девок, теряла рукоделие то там, то сям, а вскорости опять стала уходить из дому. Отец пытался говорить с нею, но после разговоров с ним она начинала тихо плакать и он оставил это.

Не было уже ни сил, ни желания горевать или бояться. Какое-то тупое равнодушие изредка сменявшееся приступами болезненного отчаяния заполнило всё собою.


- Володя, тётушка поживет какое-то время… погостит у друзей. Ей нужно переменить обстановку, собраться с силами и поправить здоровье. Когда всё наладиться и она будет к этому готова, она вернется домой.

- Я не хочу, чтобы она возвращалась. И никогда больше не хочу ее видеть.


Было приятно от того, как вздрогнуло все ее тело, как запрыгали пальцы вцепившиеся в узел с пожитками.

Ни к каким друзьям тётка не поехала. Она поселилась в избушке травниц. Об этом рассказывали мужики, подладившие там крышу. Окончательно перестало быть тайною место её пребывания, когда Варвара или кто-то из её помощниц раза два-три в неделю стали носить в лес корзины со снедью.


Мать в могиле. Сумасшедшая тётка в лесной глуши.
Как же ты допустил это, отец?


* Pour que tu creves, la racaille! - Чтобы ты лопнул, сволочь!
** Merde! - Дерьмо!
*** Bordel de merde - э… приблизительно "бардак".
**** Au diable! - К чёрту!
***** Le delire - бред


Часть третья

***

Вот и поди, разберись, огорчаться или радоваться тому, что ни дежурства внеочередного, ни взысканий, ни срочных дел не случилось. Увольнительная. И карман жжет короткая записка, писанная отцовской рукой.

"Володенька, спешу тебе сообщить, что к пятому октября намереваюсь быть в нашем петербургском доме. Не сочти за труд, друг мой, сообщи, когда мы сможем свидеться. Знаю, что ты занят учёбой и службою, но скучаю по тебе безмерно, да и разлука наша затянулась. Коли сам не сможешь покинуть казармы, отпиши и пришли человека, чтобы дать знать, когда ждать тебя в стенах отчего дома. Твой любящий отец".

Всё верно, октябрь они проведут здесь, в Петербурге, как и каждый год. Начало театрального сезона уже состоялось, рецензии на премьеры написаны и напечатаны, в игре актеров еще не сквозит усталость отыгранного не один раз спектакля, но уже нет шероховатости и нервозности. Самое время выбрать две-три пьесы и обратиться к Сергею Сергеевичу, старинному приятелю Гедеонова, с тем, чтобы устроил места получше. В Большой не пойдут, свежи еще воспоминания о том, как Аня проплакала три дня кряду после прощального бенефиса Истоминой. Говорят, что она еще участвует в пантомимах, да только отец не станет бередить старые раны. Поневоле будешь предусмотрительным, коли никогда не был хорош в утешении столь юных барышень, что они еще не представлены в свете и не ведают, что плакать есть непозволительное нарушение приличий. А ведь действительно, не припоминается ни одного случая, когда ему удалось бы справиться с потоком ее слез. После слов ободрения и заверения, она всегда послушно утирала слезы, улыбалась и… шла доплакивать своё нешуточное детское горе в какой-нибудь укромный уголок.

"Чтобы не огорчать дядюшку…"

И ларчик-то просто открывался. Есть весьма простой и безотказный способ, просто отец не знает о нем. И сказать бы, да…
Барышня не представленная в свете…
К чёрту. Отец теперь здесь, и нет сил больше терзаться подозрениями и сомнениями.
- Володя, да ты слушаешь ли меня?
- Прости, Миша, задумался.
- Что же я, выходит, четверть часа сам с собою беседу веду?
- Ну, раз не заметил этого, то время не зря потратил.

Вот, хмурится. Тихоня тихоней, а уж если начнет говорить, из пушек стрелять можно, не заметит, ни по чем не заметит.

- Ладно, прости. Я же говорю, задумался.
- Владимир, ты только не обижайся, может я не в свое дело лезу, но… может что-то серьезное стряслось? Ты последнюю неделю… я даже не знаю как сказать…
- Груб, несдержан, высокомерен, резок…
- Перестань паясничать! Я же о серьезных вещах пытаюсь говорить с тобою.
- Брось, Миш. Ничего страшного, слово чести. Записку от отца получил, какие-то неурядицы дома, вот и полезли в голову дурные мысли.

Вот, соврал. Ну… почти.

- Прости… Тогда конечно же, я…
- Миша, не утруждайся извинениями. Право слово, не из-за чего.

Улыбается, кивает. Уши покраснели, видно чувствует себя виноватым. Не хорошо получилось. А как ему правду скажешь? Для него нет иного столпа мудрости и благородства как отец его, князь Александр Фёдорович Репнин.

Да… Тут не только ему, никому во всем белом свете не рассказать.

Ох, чёрт!

Проклятые петербургские сквозняки. Смешно поди со стороны наблюдать, как благородные господа кадеты во всю прыть несутся за фуражками по Невскому. Всего-то неделю назад почти лето было, а сейчас небо как застывший свинец. Низкое, тяжелое, сырое как дурно побеленная стена.

У Левантовского прямо в лужу фуражка влетела, а он из форсу башлык не повязал. Будет теперь бежать до дому с непокрытой головой, а того и гляди дождик сорвется.


- Ну, господа, кому налево, кому направо, кому прямо. До встречи в воскресенье вечером в стенах матушки-казармы. Честь имею, господа.
- До встречи, честь имею.
- Прощайте, господа.
- Не тратьте попусту времени!
- Честь имею.
- Свидимся у входа в Летний сад?
- Так значит завтра, в десятом часу на Васильевском острове? У французской булочной, да?
- До свидания!

Попрощались на ходу и брызнули в разные стороны. Не до приличий на холодном ветру, прибежавшем прямо с Балтики.

- До воскресенья.
- До воскресенья, Миша. Кланяйся князю и княгине. Наташку за косичку от моего имени дерни.
- Она вроде бы не носит косы…
- Кадет, так найдите за что!
- Корф! Ваши манеры ужасны!
- Oui, monsieur le mentor…*


Всё, Репнин повернул на Малую Садовую, теперь можно сбавить шаг.
А ведь страшно. Не боязно, а именно что страшно идти домой. Бывало даже перед экзаменом не так холодело в груди. И чего бояться-то! По правде сказать, ерунды.
Того, что прав во всем, во всех подозрениях…
Хватит, довольно!

Рабочие на лесах возятся у портика. Сказывают, новый театр будет готов только к следующему сезону. Хотели в этом году успеть с открытием и премьерой, подрядчики проворовались… При дворе и говорят, потому как строительство взято под высочайшую опеку. И именем государыни назван театр будет по этому случаю.
С Фонтанки тянет болотной сыростью. Вода мутная, бурая. Постоять бы у парапета, никуда не торопясь. Да камень мокрый и стылый, и дождь всё сильнее накрапывает.

Вот и кованая ограда. За шершавый чугун цепляются капельки воды. Рука в перчатке не чует ни влажности их, ни холода. Только видно как из-под пальцев скатываются они вниз, сбиваясь в тоненькие ручейки.

В окнах дома уже горит свет. На первом этаже в прихожей, и на втором - за балконной дверью музыкального салона. Ждут. И если прислушаться, даже слышен гул рояля…


Над блюдцем с мёдом тяжело гудит пчела, не решаясь опуститься на янтарную гладь. Гранёные бока графина с молоком разбрызгивают по столу солнечные блики.
Жарко… Лень даже остатки булки раскрошить.


- Владимир Иванович, барин Вас видеть желают, - согнулся в почтительном полупоклоне Егор, отцовский камердинер.
- Папенька, меня?
- Так-с точно, изволили звать Вас в библиотеку, - утвердительно кивает серая от седины голова.
О чём же он хочет говорить? Ни шалостей, ни иных проделок о которых мог бы узнать отец не припоминается. Разве что… Неужто сторож забалуевского сада признал? Как никак полверсты ковылял следом, потрясая в воздухе незаряженным ружьем. О том, что днём оно никогда не бывает заряженным, знает каждая собака в околотке. Хозяин его, Андрей Платонович, хоть и прижимист, но зверем не слывет. Бывало что и порол дворню, но пойманных в саду или на грядках мальчишек награждали подзатыльниками или тычками, и с миром отпускали домой.
Влажная от легкого волнения ладонь ложиться на изукрашенную замысловатыми завитушками ручку двери. На стук отец отзывается тотчас.

- Кто там, Володя ты? Входи…

Ранняя седина на висках, кажется, разлилась ещё шире. В перепачканных чернилами пальцах гусиное перо замерло над листом счетной книги. Откладывает перо, отодвигает книгу, сбивая стопку каких-то бумаг.

- Проходи, проходи… Присаживайся, разговору у нас будет серьёзный, мужской.
- О чём, папа?
- Позволь для начала, друг мой, я задам тебе один вопрос. Помнишь ли ты часовых дел мастера Платонова Димитрия?
- Платонова… Нет, папенька.
- Ну как же… Хотя ты ещё был очень мал, когда я отправил его с женою в Петербург назначив оброк. Он поступил там в мастерскую Краппе, известного, знаешь ли мастера…Так ты вовсе не помнишь его?
- Я помню, как прошлой весною мы с… Тогда ещё твой именной брегет сломался, и пришлось нести его в мастерскую, на починку. Его принимал какой-то господин со смешными очками на лбу.
- Да, с очками… Так вот, Володя, случилась большая неприятность. Месяц назад он погиб, вместе с женою.
- Погиб? - в груди что-то на миг сжимается.
- Именно так. На Васильевском острове устроили народные гуляния в честь тезоименитства дядюшки государя-императора, и во время фейерверка загорелся большой деревянный павильон. Началась паника, давка… - отец на мгновение прикрывает глаза рукою. - Кого затоптали, кто был ранен и задохнулся в пожаре, а кто так и не успел выйти, когда рухнула горящая крыша павильона. Димитрий погиб на месте, а жену его свезли в госпиталь. Но она так и не пришла в себя. Я не стал бы рассказывать тебе всю эту печальную историю, если бы не нужда. Видишь ли, сынок, у них осталась дочь, совсем еще маленькая девочка, и она, должно быть, погостит у нас.
- Она наша крепостная?
- Она сирота, Володя. Круглая сирота, у которой не осталось никого на всём белом свете. Ты добрый мальчик, ты сам недавно пережил тяжкую утрату, и я надеюсь на твое великодушие.
- Эта девочка долго будет жить у нас?
- Не знаю, сынок, - отец качает головою, с непривычной нерешительностью. - Пока не определится её судьба. Родных у нее нет и позаботиться о ней мой христианский долг.
- А сколько ей лет? Она уже большая?
- Вовсе нет, ей не так давно исполнилось пять. Зовут её Аней.
- Такая маленькая… Будет всё время надоедать и капризничать, как Лиза.
- Но отчего же, - улыбается, впервые за бог знает сколько дней. - Будет ли она капризничать или плакать зависит и от тебя. Ей будет мало только моего покровительства. Внимание и забота, которую ты окажешь ей, может быть даже важнее. Кому как не тебе понять, что пережила бедная девочка. Ей нужен защитник и наставник, который бы заботился о ней и утешал.
- Не хочу я возиться с девчонками!
- Володя, ты же мужчина. Никто не неволит тебя, в доме будет кому присмотреть за Аней. Но кто лучше тебя справится с моими обязанностями, если меня не случится рядом? Ты же знаешь, как нелегко управлять поместьем и заниматься домом совсем одному. Твоя помощь была бы очень кстати, друг мой.
- Так ты хочешь, чтобы я помог тебе?
- Именно, сынок. К кому как ни к тебе я могу обратиться за помощью в случае нужды? Ты мой сын, моя надежда и опора. И только на тебя я могу рассчитывать в столь непростом и деликатном деле.
- Хорошо, папенька, я готов помочь тебе.
- Спасибо, Володя. Для меня большое утешение, что у меня есть такой верный и надежный помощник, как ты, сынок. Я знал, что ты не огорчишь меня.


На следующий же день началась подготовка к приезду юной гостьи. Под присмотром Варвары приводилась в надлежащий вид маленькая угловая комната на первом этаже. Мыли окна, меняли занавески, перестилали кровать, раскатывали дорожки.
Вся эта тихая суета только подстегивала любопытство. Илья Гаврилович сердился несобранности и рассеянности ученика, то и дело отвлекавшегося от урока, чтобы поглядеть в окно. Было решено не прекращать занятия и летом, чтобы должным образом подготовиться к предстоящим осенью экзаменам в корпусе.
Но в тот день гостья из Петербурга так и не приехала. Как впрочем и на следующий. Лишь к позднему вечеру третьего дня, когда в доме уже гасили свечи, у крыльца затопало, зашумело, зазвенела упряжь.

До прихожей дойти так и не успел, навстречу уже идут отец и Варвара, с обнимающей ее за шею девочкой на руках. Лица гостьи не видно, потому как голову в пёстром платочке она опустила на плечо кухарки. Из-под платка на спину спускается растрепанная косичка с вплетенной красной ленточкой.

- И что же они, барин? - на ходу вопрошает Варвара.
- Говорят, что как только самочувствие улучшилось, сразу же и выехали. Похоже, просто запустили простуду. Никто ребёнком толком не занимался, а когда узнали, что девочку перевозят в поместье, всполошились и бросились положение поправлять. И своими скорыми мерами только еще сильнее измучили бедняжку.
- Ничего, дело это поправимое. Уж мы ли не присмотрим…


Без раздумий, никем не замеченный двинулся вслед за взрослыми в сторону комнаты, приготовленной накануне.
Дверь распахнута настежь. Посреди комнаты стоит отец и оглядывается по сторонам.


- Как будто бы всё готово. Ну а коли и не хватает чего, со временем всё поправим.
- Ваша правда, барин, - согласно кивает Варвара, ловко расстегивая пуговки на дорожном пальтишке девочки.
Та же стоит смирно, опустив голову и даже не шевелясь. Освободив ее от пальто, Варвара принимается развязывать узелок платка, приподняв девочке голову.
- Ну-ка, милая… погодь, головку-то не опуская. И как же тебя зовут, красавица?
- Аня… - едва слышно отвечает девочка.
- Аннушка, стало быть. Хорошее имя, а по отчеству стало быть ты Дмитриевна? - продолжая свое занятие спрашивает Варвара.
- Да.

Тут девочка тихо всхлипывает и утирает рукою нос.
- Ах, что же это я, дурища… Ну не плачь, не плачь милая… - обнимает и прижимает её к себе Варвара.
Отец, всё время тихо стоявший в стороне, неловко порывается было подойти к ним, но останавливается.
- Варя, ты… управишься тут сама?
- Не беспокойтесь, Иван Иваныч, дело житейское, нам бабам сподручнее его промеж собою решить. Ну, Аннушка, утри-ка слезки, - отстранив девочку от себя Варвара принимается утирать ей лицо краем ситцевого передника. - Будет плакать-то. Горе не беда, перемелется мука будет.

Девочка, тихо всхлипывая, позволяет кухарке стирать следы слез и послушно сморкается, когда та принимается за нос.
Всё ещё пребывая в нерешительности, отец поворачивается к двери и только теперь замечает. Подходит, приобнимает за плечи рукою.
- Ну, вот и гостья наша приехала. Давай пока оставим её на попечении Варвары. Она устала с дороги, да и не здорова. Сейчас её накормят и уложат спать. А уж завтра я тебя ей и представлю. Пойдём, сынок.

И хотя ужасно хочется рассмотреть девочку получше, ничего более не остаётся, как без возражений покинуть комнату вместе с отцом.



Следующим утром за столом девочка не появилась. Её отсутствие отец объяснил тем, что будет лучше, если с дороги она хорошо отоспится.

Любопытство жгло так, что едва хватило терпения до конца занятий. С их окончанием сразу же начались поиски гостьи.

У дверей её комнаты долго мучился сомнениями: стучать или нет. Рассердившись собственной застенчивости, стукнул один раз в дверь и распахнул настежь. Комната оказалась пустой.

Казалось уже, что безуспешно исследован почти весь дом, когда настигло озарение. Отчего-то рассердившись на девочку, как будто это она была виновата в постигшей разом недогадливости, отправился на кухню, стараясь выровнять дыхание после быстрого бега.

Там её и нашёл.



Девочка сидела на лавке за кухонным столом, перед нею лежало большое румяное яблоко, которое она держала обеими руками. Около плиты вместе с Варварой хлопотала её помощница, рябенькая худенькая девушка. У дальней стены, под полками с кухонной утварью, пристроилась на скамеечке дворовая девчонка Поля, убаюкивая тряпичную куклу.



- … и брось ты, Стеша, сплети-то разносить. Не ровен час, узнает барин - быть тебе битой, - сердито гремит ухватом в печи Варвара.

- Да что я? Все говорят, и я говорю, - перепугано отвечает рябая Стеша.

- Может оно и так, да только не все в дом барский допущены, и перепорть всех - дело хоть и не быстрое, но верное. Ох, девка, держи язык за зубами, целее и веселее будешь.



Поля, мерно покачивая куклу, подняла голову и уставилась, глядя в упор. Оставалось только сердито нахмуриться и войти. Суета тотчас на мгновение замерла.



- Владимир Иванович, изволите чего? - кинулась вперед Стеша.

- Пить дай, жарко очень.

- Стеша, спустись в ледник, там в крынках узвар малиновый, кисель молочный да квас ржаной. Что пить будете, барин? - прислонила к печи ухват Варвара.

- Пусть квасу принесет, - строго отдается приказание, чтобы сидящая наискосок девочка наверняка услышала.



Стеша поспешно вытирает руки о передник и выходит из кухни черными сенями.



- А я пирогов с вишнями и яблоками испекла, как раз к обеду отлежатся. Может, попробуете, Владимир Иванович? - Варвара, приподнимет полотенце над большой глиняной миской.

- Нет, спасибо Варя, я не хочу.



Куда как интереснее разглядывать гостью.

Она худенькая и бледная. Простенькое платьице, с белыми манжетами и воротничком, аккуратно штопанное на локте. Светлые, как у Лизы Долгорукой, волосы заплетены в тугую косу и перевязаны давешней ленточкой. Лицо тоненькое, аккуратное какое бывает у барышень на открытках или на картинках в книгах со сказками.

Девочка рассматривает яблоко, смущенно опустив глаза под пристальным взглядом. Ресницы у нее много темнее волос, и это чудно.



Хлопает дверь сеней и в кухню входит Стеша, с трудом удерживая обеими руками обернутый передником большой жбан с запотевшим горлом.



- Ну что ж ты бестолочь делаешь? - обернувшись к ней сердится Варвара. - Ты бы кувшин взяла, да отлила немного туда. Что ж ты весь жбан притащила?



Девка растерянно моргает, замерев на месте.



- Ох, горе моё. Да ставь ты его на стол, упустишь…



Стеша поспешно громыхает жбаном об стол и утирает мокрый лоб рукавом.

Варвара берет с полки над головой всё также баюкающей куклу Полины кружку и направляется к столу. Легко подхватывает жбан, и тёмный как гречишный мёд квас льется тугой струёй.



- Пожалуйте, барин, - с улыбкой подвигает кружку.



Квас просто ледяной, с пеной из больших, тесно жмущихся друг к другу пузырьков. Всего после пары глотков приходится отставить кружку и подождать, пока языку вернется чувствительность и отступит охватившая зубы ломота.

И как только глаза отрываются от кружки, сразу же встречают прямой взгляд гостьи.

Глаза у нее тёмно голубые, каким бывает небо по вечерам в мае.



Ещё в тот день довелось свидеться с девочкой за обедом. Потом подслушать как она о чём-то говорила в своей комнате с Варварой, пока та раскладывала в комоде принесённое из кладовой бельё.

Вторая половина дня прошла на заднем дворе, за игрой в ножичек с дворовыми мальчишками подле конюшни.



Поздним вечером лежа в постели привычно слушать, как по дому ходит кто-то из слуг гася свечи, прежде чем погрузиться в сон. Скоро всё затихает, только за домом побрехивают то один, то другой сторожевые кобели.

Сон всё не идёт. Остаётся только выбраться из постели на пол и босиком направиться в классную комнату. Там, в книжном шкафчике, лежит новенький географический атлас, который третьего дня прислали из Петербурга.

В светлых сумерках северной ночи нужная книга находиться быстро и, прижатая к груди обоими руками, отправляется в путешествие по ночному дому.

На балюстраде опоясывающей второй этаж выходит задержка, когда обнаруживается то, что было упущено, когда торопился в классную. Дверь в комнату гостьи приоткрыта и оттуда явственно брезжит свет.

Без долгих раздумий ноги несут по лестнице вниз, старательно избегая наступать на подол ночной рубашки.

У самой двери явственно слышно, как тоненький голосок что-то неразборчиво то ли напевает, то ли бормочет. Дверь распахивается от решительного толчка плечом.

В кровати, прислонившись спиною к приподнятой подушке, сидит девочка, держа на прикрытых одеялом коленях какую-то порядком истрепанную набивную игрушку. При внезапном вторжении она вздрагивает и испуганно замирает, широко распахнув глаза.



В комнате с последнего посещения случились кое-какие перемены. Над кроватью натянули балдахин, у стены появилось большое, обтянутое бордовым плюшем кресло. Слева от кровати кокетливо переливается диковинными птицами и цветами складная китайского шёлка ширма.

На комоде горит свеча, размещенная на медном подносе, дабы не учинить пожара по неосторожности.



- Ты отчего не спишь? - вопросу старательно придаются отцовские интонации. - И свечу зачем жжешь?



Девочка растерянно смотрит на свечу, потом отводит взгляд и тихо говорит:



- Я боюсь. Мне Иван Иванович разрешил оставить её.



Поудобнее перехватывается атлас и делается несколько решительных шагов в сторону кровати. Девочка прижимает игрушку к груди.



- Ты что, трусиха? Чего боишься в доме, где полно мужчин и слуг?

- Призраков… - так же тихо отвечает девочка.

- Глупости, какие в нашем доме могут быть призраки? Отродясь их не водилось, а если бы даже и завались, то папенька бы их мигом прогнал! - в голосе твердость и уверенность, хотя неприятный холодок и пробегает по спине и рукам частыми мурашками.

- А на кухне давеча девушки говорили, что есть. Они сказывали, будто бы барыня мёртвая по дому ходит… Её лесная ведьма прокляла, вот и не может душа её горемычная успокоиться.

- Вот ещё врут дуры, а ты слушаешь, - хотя взят уверенный тон, но голос всё же несколько дрожит. - И о вёдьме врут, и о призраках. Моя мама не призрак, пусть она и умерла. Её душа улетела в рай и теперь она ангел.

- Моя мама тоже ангел, - немного ослабляет хватку на игрушке девочка. - И папенька, верно, тоже. Хоть маменька и бранила его иногда, но он был очень-очень добрым и хорошим. Я за них обоих молюсь, и они теперь будут в раю.



Девочка замолкает и в комнате повисает тишина. Никак не придумывается чтобы сказать дальше, а повернуться и молча уйти неловко, да и не хочется. Тут вдалеке что-то громыхает, гремит и собаки заходятся яростным, хриплым лаем.

Ещё один шаг к кровати. Бездумный, быстрый. На одно быстротечное мгновение оба одинаково испуганы. Сильный мужской голос что-то повелительно кричит, собаки мало-помалу затихают.



- Не бойся, - бодрясь изо всех сил. - Это видно из дворни кто-то загулял да пьяным домой воротился. Во хмелю что-то разворотил, вот его собаки и встретили. Будет ему завтра взбучка.



Девочка потихоньку успокаивается, кивает и даже слабо улыбается.



- Если хочешь, я могу побыть с тобой, пока ты не уснешь, - делается великодушное предложение, потому как нет и в помине желания возвращаться в свою пустую и темную комнату. - Я буду изучать атлас, который мне из Петербурга привезли, а ты спи.

- Спасибо, - с благодарностью и облегчением отвечает она.

- Спокойной ночи, Аня, - придавая голосу взрослую степенность и серьезность.



Девочка возится в кровати, устраивая поудобнее подушку и накрывается тонким, ситцевым одеялом.

Атлас укладывается в кресло. Потом оно подтаскивается к комоду, в неяркий круг света. Теперь можно устроиться поудобнее между плюшевыми подушками и, как бы ненароком, посмотреть в сторону кровати.

Аня лежит в обнимку с неведомым зверем, уже закрыла глаза и только дрожь ресниц выдаёт, что она ещё не спит.

На третьей или четвертой странице атласа со стороны кровати начинает доноситься ровное и мерное посапывание. А ещё через четверть часа глаза потихоньку слипаются и атлас, сам собою, с шелестом соскальзывает на пол.


Колокольчик в глубине дома поёт чисто и радостно. Вот слышно как отпирают первую дверь, вот возятся с задвижкой второй.

- Владимир Иванович… - склоняется знакомая голова, давно уже не серая, а белая как у луня.

- Что отец, дома?

- Так-с точно. С барышнею они, в музыкальном салоне изволят находиться.

- Ладно, прими шинель…

- Прикажете доложить?

- Нет, я сам.



Давно ли лестница на второй этаж стала такой короткой.

Для сильных, глубоких звуков дубовая дверь не большая помеха. Инструмент австрийской работы, совсем недавно куплен. А уж выбирали его…

Вот дьявольщина, перчатки снять позабыл. Ну полноте кадет, виданное ли дело так трусить. Вперёд! Лучше быть, чем казаться.



Какая идиллическая картина. Благородный отец семейства слушает упражнения благонравной дщери за музыкальным инструментом.

Что же она перестала играть? Ах, услышала что отворилась дверь. Вот они, плоды хорошего воспитания - оборачивается не всем телом, а грациозно изогнув шейку повернула голову.



- Володя! Сынок, а мы тебя заждались…

- Отец…



Господи ты Боже мой, отчего так сжимается сердце, когда обнимая отца смотришь на него сверху вниз. Волосы еще поредели, в глазах как будто слезы блестят. Но бодрится, бодрится изо всех сил.



- Как твое здоровье, папа.

- Ничего… Ты не поверишь, каким я молодцом. Всё-таки пешие прогулки и диета чудеса творят. Да и сиделка у меня больно строгая, не забалуешь и не закапризничаешь. Правда, Аннушка?



Надо же, уже успела выскользнуть из-за рояля. Быстрый книксен и стоит, аккуратно сложив руки под вышитым кармашком белого передника.



- Да что же это я, о хворях своих… Ты поди не ужинал? Сейчас же велю накрывать на стол, а то остынет все, или того хуже подгорит да пересохнет.

- Отец, я…

- Нет, нет, нет… И слушать ничего не желаю. Все разговоры за столом. Знаешь, мы ведь уже успели побывать на премьере. Да, да… Только вчера были. Доложу тебе, друг мой, что у этой пиесы большое, грандиозное будущее. Господина Гоголя сочинение, "Ревизор". Сосницкий был не подражаем! Там знаешь вот в чём суть… Ах, ну что же это я, прости Бога ради, всё впечатления, переживания. К столу! А уж там я тебе всё доложу подробнейшим образом.



Какая неловкая тишина. Сказать бы какую-нибудь безобидную колкость или поддеть, по старой привычке. Ан нет, слова на язык не идут.

И что за новость? Просто насквозь взглядом прошивает. И ведь не моргнёт…

А в остальном - никаких перемен. Такая же маленькая, тощая, угловатая. Тугие косички, острые локотки, худенькая шея.

Да, гетера…

Но в гляделки с нею лучше не садиться играть.



- И что же Вам, сударыня, понравился спектакль, который Вы изволили смотреть с отцом давеча?

- Весьма изрядно. Но в самом конце, мне их так жалко стало. И барышню покинутую, и папеньку её… Он ведь не злодей, а такое несчастье на его дом обрушилось.



Дурака и казнокрада пожалела… И что с такою делать?



- Вправду? После спектакля плакали наверное?

- Вовсе я и не плакала. Так только, взгрустнулось немного. Но ведь жизнь их еще может устроиться, и они тоже будут довольны и счастливы.

- Тебе бы судьбу предсказывать, никого бы не обидела, всех бы счастьем одарила.

- Гадать - грех, так можно беду призвать, которая могла бы стороною обойти. Мне Варя говорила.

- Ах Варя… Так что же, первое посещение театра охоту продолжать сезон не отбило?

- Вовсе и нет. Завтра мы идём смотреть водевиль князя Шаховского.

- И где дают?

- В Петербургском театре. Дядюшка говорит, что будет играть премьер Мартынов с самой Семёновой Екатериной Семёновной.

- Цветами уже запаслась?

- Иван Иванович заказал корзинку. Он говорит, что после спектакля князь по старой дружбе отрекомендует нас.

- Ночь спать, небось, не будешь?

- Буду! Я не знаю… Она настоящая l'etoile**, великая актриса. Должно быть она необыкновенная, чудесная и удивительная.



Сколько веры и убеждения в голосе. Даже румянцем залилась. Как ребёнок, которому посулили новую игрушку. А она и есть дитя. Неразумное, малое дитя.

А Вы - страдающий мнительностью дурак, кадет. Довольно одного взгляда на неё, чтобы выкинуть из головы любые бредовые мысли и идеи.

Девочка, старательно перебирающая пальчиками клавиши, робеющая и заливающаяся краской смущения даже в обществе старинных друзей семьи. И надо же было такое придумать…



- Дети… Володя, Аня… Пойдемте в столовую, стол уже почти накрыт.



Всё зовет нас детьми. Отец…

Но отчего так страшно завести с ним этот разговор?





* Oui, monsieur le mentor - да, господин учитель

** l'etoile - звезда


Часть четвертая

***

Влезать на старую мельницу запрещено строго-настрого. Под страхом угощения киселем из розги. Построенная еще при государыне Анне Иоановне, она лет двадцать как пришла в полный упадок.

Каменный фундамент сложил на века голландский мастер, которого превратности судьбы занесли далеко на север от отчего дома. По его же чертежам срубили остов, устроили внутренний механизм для огромного жернова и снарядили мельничные крылья.

Мельница исправно служила трем поколениям потомков приблудного голландца. Но на правнуке его фортуна отвернулась от мельничного дела. Правнука настигла стрела амура. Да только предмет страсти взаимностью не ответил.

И бедный мельник потихоньку стал спиваться, все более забрасывая дело. Всё реже возы с мешками поворачивали с тракта на просёлок, ведущий к ветряной мельнице. Всё меньше находилось охочих проделать долгий и утомительный путь только за тем, чтобы застать мельника во хмелю. Работники разбежались.

Крестьяне облюбовали кто водяную мельницу, выстроенную на запруде у помещика Забалуева, кто новенькую ветряную красавицу в поместье Огаркиных.

Так и остался мельник совсем один. Жил бобылём, гонял чертей, допившись до белой горячки, и как-то зимою повесился на стропилах мельницы. Тем годом лютовали страшные метели, так что и без того не часто казавшегося на люди мельника не хватились - порешили, что не одолел он заметенных дорог, ведущих до ближайших сёл.

Нашли его только по весне странники, державшие путь в Архангельск, чтобы оттуда оправиться на прощу в Соловки. Тело его лежало под пеньковою петлёю, а оторвавшаяся голова откатилась в угол.

Останки мельника похоронили без отпевания за церковною оградою. В мельнице батюшка помахал кадилом, обрызгал стены святою водою и прочел молитву на изгнание духов. Но охочих вступить во владение выморочным имуществом не нашлось. Мельницу отписали в казну и заколотили.

С тех пор пошли гулять страшные байки о погубившем свою душу мельнике, что в лунные ночи бродит по мельнице заглядывая во все закутки, разыскивая потерянную голову.

Сперва на мельницу боялись ходить, наслушавшись жутких россказней, а погодя, когда ветхость стала подтачивать деревянную надстройку, опасаясь, как бы не свалилась на голову подгнившая балка или кусок кровли.


Детвора слушала истории о проклятой мельнице, вздрагивая при малейшем шорохе, но исправно, в нарушение всех запретов бегала к ней. Сие было и средство доказать свою храбрость, и способ удовлетворить жгучее любопытство. Те, кто был посмелее и половчее взбирались по местами обрушившейся лесенке и уцелевшим балкам до самой крыши.

Володя уже не раз проделывал этот опасный путь, заслужив почтительное уважение среди товарищей по играм. Но сегодня, впервые отправился на мельницу один.



Митя Толоконников сказывал, будто в ясный, погожий день с крыши мельницы можно разглядеть блеск шпиля самой Петропавловской крепости.

Подниматься в одиночку, без ободряющего присутствия зрителей внизу или подстегивающего соперничества товарища, карабкающегося бок о бок, было непривычно.

Как непривычной была и тишина, нарушаемая только шорохом трухи, сбитой соскользнувшей ногой, да скрипом рассохшихся балок.

Никакого блеска Петропавловского шпиля он так и не разглядел, сколько ни вглядывался в залесные дали, устроившись в проломе крыши, среди буро-зеленых бархаток лишайника. Внизу было одно широкое, могучее лесное море, кое-где прорванное проплешинами свободных от деревьев островков.

Вон серебрится забалуевское озерцо, вон видна баня часовенки отцовского поместья. А вот среди пышного ковра лесной кроны извивается глубокой морщиной след Двугорского тракта. Если что-то и поблескивало супротив небесной лазури, так это верхушка громоотвода с островерхой крыши дома Долгоруких.

Долгорукие… Ах чёрт! Ведь сегодня у них званый обед в честь дня рождения Сонечки. Отец нарочно ещё вчера вечером предупредил. Да и Аня о чём-то напоминала после завтрака, когда пыталась отговорить от экспедиции к мельнице.

И трусихой не назовешь, потому как сам не позволил увязаться следом. Что за радость пускаться в приключение, если на тебя с упреком смотрят не отрываясь глаза, да ещё на самом что ни на есть мокром месте. Слова ведь не скажет, не упрекнет, молча будет глядеть.

Да и какой из девчонки товарищ в играх и шалостях…

Зато сообщник замечательный. Уж на что честна и простодушна, а иногда так складно сказки сказывает, да еще глядя отцу в глаза, - заслушаешься. Сам бы не видел, как всё на самом деле было, сразу бы ей поверил. Правда, потом до самой исповеди сама не своя ходит: переживает, что взяла грех на душу.



Спускаться вниз всегда много сложнее, чем забираться наверх. Если же снизу никто не присоветует куда ловчее подвинуться или опустить ногу, так и тем паче. А тут ещё и поторопиться надо бы. Что если ухватиться за вот эту перекладину, зависнуть и осторожно спрыгнуть вот на это стропило…

Ой, мама…



Вдох… Чернота… Вдох…

Дышать, дышать, дышать…



Будто невидимая рука срывает с глаз чёрное покрывало. Рот судорожно хватает воздух, сердце колотиться как сумасшедшее, грудь вздымается так часто, что того и гляди разорвётся.

Как высоко небо. А всего несколько мгновений назад казалось, что можно сквозь пальцы пропустить тонкую корпию размазанных по нему облаков.

Саднит щека, горячая боль справа в спине поднимается к плечу и опускается вниз, до локтя. Крестец ломит то тупой, то острой болью. Руки двигаются, ноги тоже. А если сесть…

Больно, но ничего, кажется, не сломал. Нет, всё цело. Воистину ангел хранитель на крыло принял.

От правого рукава рубашки остались сплошь ошмётки. Грязные, с пятнами крови. Ух ты… какие царапины-то жуткие, и даже кожу кое-где сорвал.

Это что? Кровь… Выходит и щёку поранил. И что теперь делать? Как в таком виде домой идти. Крику будет… Отец голову свернет, можно и не сомневаться. В чулане запрут за милую душу. А потом ещё неделя воспитательных бесед, не меньше.

Что делать-то…?

В дом зайти незаметно труда не составит, а вот дальше как быть… Только бы по пути к дому никого не повстречать, а то мигом отцу донесут, что видели молодого барина в таком виде, будто его черти молотили.



Ну вот и окно. Подпрыгнуть, подтянуться…

Штору оборвал, хорошо хоть только один угол. Что за день за такой!



Вот это да… По другую сторону зеркала не иначе как тать с большой дороги. Рубашка измазана, разодрана. На правой щеке запекшаяся кровь, скрывающая царапины. Чем бы ее утереть?



"Та-да-да-дам… Дам-да-да-та…"



И так с утра до ночи, каждый день. Всё барабанит и барабанит по клавишам. Гаммы эти бесконечные, упражнения. Умом тронуться можно. Тут и не захочешь, а сбежишь из дому, куда глаза глядят. Иногда, правда, и ничего бывает. Когда разучит какой-нибудь отрывок или песенку. Но это редкость большая. Всё больше "там-да-дам".



Ох, но ведь так ничего подходящего и не подвернулось под руку. Да и в такой рубахе непросто будет пробраться в свою комнату, почти через весь дом.

А что тихо-то так стало? Наверное урок музыки закончился. Вот и ладно. Сам хотел обойтись, да так всё равно будет лучше.



Вот и шаги лёгкие за дверью. Щелкнул язычок проворачиваемой дверной ручки.

Замерла на пороге. Разглядывает.



- Чего смотришь? С утра виделись - не нагляделась.



Ах, обиделась... нахмурилась…



- Постой, ты куда?

- Полотенце принесу и… рубашку.

- А…

- За ширмой таз с водой и кувшин.

- Да знаю я. Ты смотри осторожнее. Если застукают - накажут обоих. Станут спрашивать зачем тебе рубашка - говори что я велел.



Кивнула и вышла, плотно притворив за собою дверь.



Вода приятно холодит горящую от ссадин кожу. Быстро становится мутной, грязновато-розовой. Подсохшие было ранки опять начинают ныть. И утереться все так же нечем. Хотя если встать у окна, на горячий прямоугольник нагретого солнцем пола и подставить тело теплому ветерку - то очень не дурно выходит.

Да, а на подоконнике-то следы остались. Отпечаток подошвы, комочки грязи и прилипший стебелек с усатым колоском. Как раз с этим справится трудов больших не составит. Тут и пригодится окончательно испорченная рубаха.

Вот и почти чисто, если нарочно не разглядывать - ничего и не заметно. Но отчего она так долго копается? За смертью посылать…



Скрипнула дверь, распахнулась настежь.

Господи, это что такое? Чего это она набрала?

В руках целый ворох одежды, за которым и саму едва видно. При каждом движении и шаге что-то позвякивает в оттопырившемся кармашке передника.



- Аня, ты что, весь гардероб притащила? Не смогла рубашку и штаны различить?



Пыхтя сваливает кучу одежды на кровать, выдергивает из общей путаницы белое широкое полотенце и протягивает, отводя глаза.



- Вот, полотенце. Вытрись.



Только тут с опозданием приходит осознание того, что стоять посреди комнаты барышни без рубашки не прилично. Уши мгновенно начинают полыхать.

Ну и ладно, подумаешь, тоже мне барышня нашлась. Самой только весною девятый год пошёл, от кукол силою не оторвешь, а уже барышня…



От того, что полотенце держит сердитая рука, трение его по коже куда жёстче, чем следовало бы. Теперь и на нём останутся бурые пятна.

Влажная ткань наброшенная на плечи по примеру римской тоги липнет к телу.



- Отчего так задержалась? Кто-то помешал?

- Нет, сейчас все хлопочут. Коляску закладывают, на кухне пирог укладывают в короб. Он огромный, и на поднос не уместился. Чуть пополам не разломили, когда перекладывали туда-сюда.

- А ты откуда знаешь?

- Я на кухню забегала, из буфета взяла настойку календулы и масло облепиховое. Им Варя ожоги смазывает.



Тут на свет божий из кармана появляются две пузатые склянки темного стекла и сверток резанного льняного полотна.



- Зачем? Я же не обжегся.

- Всё равно… Оно любые раны затягивает вмиг.

- Ладно, давай сюда.

- А ты сам сумеешь раны прочистить и маслом смазать?

- Отчего же не смогу, запросто.



С сомнением качает головой, но откупоривает синюю склянку, немного смачивает скомканную льняную полоску и послушно протягивает.

В нос ударяет резкий спиртовой запах. От прикосновения к ранке по высвобожденной из-под полотенца руке мгновенно разливается резкая жгучая боль. Сквозь плотно сжатые зубы вырывается шипение.



- Что, больно?

- Нет. Немножко совсем.



Худо-бедно, но царапины на руке протерты. Настойка оставляет светло-коричневые дорожки на коже.

Так, теперь черёд за спиной. Хитроумные выверты у зеркала годны только на то, чтобы убедиться - без третьей руки, растущей из хребта или чьей-то помощи не обойтись.



Помощь стоит рядом, воспитанно отведя глаза в сторону и старательно пряча улыбку.



- Смешно тебе?



В мигом округлившихся глазах растерянность.



- Я… нет. Просто ты так…



Под строгим, прямым взглядом она окончательно теряется и еле слышно спрашивает:



- Можно я тебе помогу?

- А справишься?



Для продолжения процедуры приходится усесться в кресло, чтобы невеликого росту сестра милосердия могла заняться промывкой ран.

Она уже почти касается лица, когда рука вдруг замирает.



- Ну что ещё? - было прищуренный правый глаз распахивается.



Аня растерянно переводит взгляд с лоскута, на котором расплылось большое коричневое пятно, на руку, придерживающую полотенце. Украшенную тёмными полосами поверх подсохших царапин.



С облегчением часто-часто кивает головой.

Принимает льняной лоскут, ещё раз старательно заливает его резко пахнущим настоем и заходит за спину. Осторожно тянет вниз край полотенца и на мгновение замирает.



- Я осторожненько…



Влажное прикосновение вызывает приступ жжения. Лопатки сами собою передергиваются.



- Ничего, сейчас всё пройдет.



И тут на горящую огнем кожу как будто налетает тоненький прохладный ветерок. Гуляет по плечу вверх-вниз, иногда замирая и исчезая, чтобы со следующим глубоким вдохом снова приняться за щекотку.



- Ещё болит?

- Нет. Будет тебе возиться… И так сойдёт.

- Хорошо. А лицо?

- Мажь.



- Следы останутся, - как-то удивленно отвечает она.



Прах подери. А и верно. Царапин всё равно не спрятать, но вот объяснять откуда поверх них взялись странные пятна…



- Ну и ладно… Обойдусь и так, - и в кресле, стало быть, делать больше нечего.



Пока одна рука придерживает полотенце, другая перебирает сваленные на кровати вещи.



- Володя, а как же облепиха…



Аня держит в руке уже другую склянку, тёмно-зелёную, с какой-то выпуклой надписью на боку.



- Нет, не до этого. Раны протерли и будет. Да и маслом этим если обмазаться, пятна сквозь рубаху проступить могут.

- Ой, правда… Как же я не подумала.



Остается только фыркнуть и покачать головою: девчонка, что с неё возьмешь.



- Тогда я… пойду. Отнесу на кухню бутылочки, пока Варя не хватилась.

- Иди-иди.



Дверь захлопывается, и в наступившей тишине вдруг становится слышно, как шумят листья на верхушках деревьев в саду.

Теперь полотенце долой.

Вот свежая рубашка, чистые брюки… Надо же - форменные догадалась притащить.

Грязные вещи в узел и под кровать. Вечером потихоньку можно будет вынести их отсюда и придумать, как с ними быть дальше.



Приоткрыв со всей возможной осторожностью дверь, следует убедиться, что в коридоре нет никого из прислуги.

Вот и славно. Путь свободен.

Нужно поторопиться к себе в комнату, чтобы сменить ботинки и прихватить китель с фуражкой.







У парадного крыльца стоит коляска, запряженная рысаком в яблоках.

Молодой, длинноволосый и оттого похожий на дьяка кучер оглядывает напоследок сбрую и похлопывает ободряюще конский круп.

Варвара шумно и деятельно командует укладкой каких-то корзинок под сидения.



- Ну что, все ли готово? - раздается за спиною голос отца.



Он неспешно подходит к самому краю, спускается на пару ступеней и останавливается. Его глаза щурятся от яркого света солнца, только недавно перевалившего за границу полудня.



- Не извольте беспокоиться, Иван Иванович. Всё в лучшем виде представлено, - похлопывает себя по голенищу кнутом кучер.

- Готово, готово, - кивает Варвара, но всё же ещё раз заглядывает под сидения.



Отец оглядывается по сторонам, оборачивается и вглядывается сквозь распахнутые настежь двери в прихожую.



- А где же Аня? Разве не собралась ещё? Коли так, поторопите её.

- Разве нет ещё барышни? Сейчас кликну, - охотно вызывается Варвара. - Иришка её причесывала, должна была уже управиться.



Звать никого не приходится. Шаги Ани слышно издали. Подошвы её новеньких туфелек то и дело соскальзывают на паркете, навощенном самым старательным образом.



- Ну что же ты так задержалась, Аннушка? - мягко журит её отец.

- Зонтик искала. Задевала куда-то, а найти не могла.

- Отыскала и славно, давайте-ка садиться, дети. Мы немного опаздываем, а это не хорошо. Марья Алексеевна и Петр Михайлович могут обидеться.





В коляске лицом к лицу нет никакой возможности и дальше скрывать от отца царапины.



- Володя, что это такое? - сердито спрашивает он.

- С дерева свалился. Хотел сорвать яблоко, но не удержался, - с готовностью подаётся заранее придуманное оправдание.

- Чёрт знает что такое, - отцовская рука приподнимает подбородок. - Доколе тебе нужно повторять, что лазать по деревьям опасное и глупое занятие. Ты только щёку ободрал или ещё как-то поранился?

- Нет, - следует поспешное заверение. - Да я и не упал вовсе. Так, ухватился за ветку, а она и обломилась. Вот щекой по коре и проехался.

- Хорошо если так… Постой-ка, а что это за жуткий запах… Володя, объяснись немедленно!



К ушам немедленно приливает горячая волна.

Попался!

Что теперь будет…



- Это… это Ваш старый одеколон, дядюшка, - срывающийся от волнения голосок становится нежданным спасением. - Вы мне его для кукольной больницы отдали. А… а я дала его Владимиру, чтобы ранки протереть. Там есть спирт, а Вы говорили, что он может кровь остановить, как настойка травяная.

- Я говорил, когда? - брови отца удивленно ползут вверх.

- Когда рассказывали о войне и как воевали, - широко распахнутые синие глаза смотрят твёрдо, только пальцы крепче уцепились в полированную ручку зонтика.

- Постой, но я ведь, кажется, говорил, что раненым давали пить "ерофеич", а то и примочки из него делали. Вы же не… Володя, отвечай - ты же не вздумал напиться одеколону?

- Отец! Что я - маленький?

- Нет, не маленький. Но это не остановило тебя от попыток испить чернил минувшей зимой.

- Я не пил чернил! - от возмущения даже дыхание в груди спирает.

- Как же они тогда попали тебе в рот? Одно утешение, что к отъезду в корпус они частью смылись и выдохлись. О чём ты только думал…



О чём думал… Уж точно не о том, чтобы жажду ими утолять. Просто хотели перепугать Аню и Лизу, наврав им, будто обернулись упырями. Только Андрей перетрусил, забоялся маменькиного гнева, и не стал ополаскивать рот красными чернилами.

Вон, сидит улыбается. Вспомнила небось какой грандиозный был скандал. Даже за доктором посылали, думали будет несварение желудка или ещё чего похуже.

Не сдержался, пнул потихоньку её ногу. Пусть не задаётся.

Улыбка сразу погасла. Отвернулась, закрылась кружевным зонтиком.



Коляска плавно катится по хорошо укатанной дороге. По зелёной шири полей проносятся волны, вызванные беззаботными ветерками. Проехавшись по верхушкам колосьев, они соскальзывают на дорогу и завивают мягкую дорожную пыль в крошечные вихри.

Скоро дорога сворачивает под сень старых, изрядно растерявших пышность елей. Значит уже начинается подъездная аллея к дому Долгоруких.



На круглом внутреннем дворе у главного входа царит суета.

Коляски, пролетки, двуколки и даже открытые экипажи чуть ли не екатерининских времен со всей возможной поспешной почтительностью высаживают своих хозяев и, обогнув правое крыло дома, исчезают за углом.



На крыльце стоит Марья Алексеевна. Красивая, статная, светлая. Сразу за нею приветливо машет рукою Пётр Михайлович.



- Иван Иванович! Ну наконец-то, а мы уж заждались, - протягивает обе руки навстречу отцу Марья Алексеевна, озорно поблескивая ярко голубыми глазами. - Уже почти все гости собрались, а Вас с семейством всё нет. Нехорошо, нехорошо так хозяев волновать.



Отец снимает картуз, и с виноватой улыбкой склоняется над её рукою.



- Вы уж простите нас, княгиня. Замешкались, завозились пока в дорогу собирались.

- Нет, нет, нет, - шаловливо грозит пальчиком она. - Вы виноваты, а урок Вам будет вот какой - последними покинете наш праздник. Изволили опоздать - извольте ответ держать.



Взрослые смеются, отец разводит руками, признавая себя побежденным.



- Володя, что же ты стоишь? Помоги Ане спуститься, - подает голос Пётр Михайлович. - Андрей с Лизонькой то и дело бегали выглядывать вашу коляску. Уж я их стыдил, говорил, что неприлично оставлять гостей без внимания… Ни в какую! Подавайте им Владимира с Анною…



Коляска едва-едва качается, когда Аня делает первый шаг на крутую ступеньку выдвижной лесенки. Опираясь на протянутую руку растерянно замирает: вторая ступенька слишком высоко над землёй для её росту.

Обычно отец сажает и принимает её из коляски, но сейчас он полностью занят беседою с Марьей Алексеевной, запросто взявшей его под руку.

Без долгих раздумий подхватил её под руки, снял со ступеньки и поставил на крыльцо.

От резкого движения шляпка на голове Ани немного сбилась в сторону, и из-под неё высыпались "парадные" локоны, сменявшие привычную косу на время выездов.



- Ну, Володя, ты уже настоящий кавалер. Где только научился так… лихо с барышнями обходиться? Сгрёб в охапку и вся недолга, - смеётся Пётр Михайлович.



Хочется ответить ему что-то резкое и неприятное, но как-то вдруг не находятся слова. Только щёки делаются горячими.

Аня тем временем возиться со шляпкой. Локоны не желают помещаться назад, и потому шляпку забавно перекашивает на левую сторону. Она быстро оставляет это пустое занятие и развязывает ленту. Становится на цыпочки и протягивает руку со шляпкой в сторону коляски.

Не добросит, нипочём не добросит. Она и сама это быстро понимает, вздыхает и хмурится.



- Дай сюда, - резким движением, почти рывком, шляпка выхватывается из её рук.



С тихим стуком она ударяется о потертую кожу сидения.



- Спасибо.



Странные создания эти девчонки. Непонятно чем довольна, разулыбалась…



- Марья Алексеевна, велите кому-нибудь из людей принять нашу поклажу, - раздаётся голос отца. - Только осторожнее, там среди подарков пирог. Особый какой-то, с ягодами или ещё с чем-то, я сам, право, толком не знаю. Но кухарка наша обещала нечто волшебное.

- Ваша Варвара знатна пирогами. Она мне обещала по старинному рецепту испечь, разве она не говорила Вам, Иван Иванович?

- Да… вроде бы говорила что-то такое, но я, кажется, запамятовал, - смущенно потирает переносицу отец.

- Ах, мужчины, мужчины… Всё у вас свои заботы, дела… Охота да игра… - княгиня поддразнивая отца, снова принимает его руку.



Пётр Михайлович отчего-то вздрагивает, услышав эти слова, и поспешно вступает в разговор:



- Маша… Иван, отчего же мы стоим тут, на крыльце. Пойдемте в сад, гости ждут… Неловко.

- Конечно, Петруша. Вот сейчас только отдам распоряжения и направимся прямо туда, - Марья Алексеевна оборачивается в сторону распахнутых дверей дома. - Феофан!







В саду на большой поляне, которая начинается сразу у террасы, устроен огромный шатёр. Под его белоснежным пологом установлены два длинных стола: для взрослых и детей. А чуть в сторонке устроена разливочная. Двое ливрейных слуг замерли за столиком, уставленном графинами, маленькими бочонками с краниками в темных боках и кувшинами. Под столом видны большие ушаты, заполненные колотым льдом. Оттуда торчат горлышки бутылок. На серебренных, отражающих все как зеркало, подносах парадным строем вытянули ножки хрустальные бокалы разнообразной формы.



В деревне всё запросто.

Нарядная, шумная толпа гостей занимает себя в ожидании хозяев прогулками по саду или приятной беседой. Дети, приглашенные на праздник вместе с родителями, ещё держатся правил приличия. Говорят о чём-то со сверстниками или тихо стоят рядом с воспитателями. Но самые озорные уже с тоскою поглядывают по сторонам, в надежде найти повод и возможность для шалости.



- Владимир! Аня! - по ступенькам террасы как будто проносится розовый вихрь.



Лиза Долгорукая, широко улыбающаяся, с уже успевшими немного растрепаться волосами, едва не сталкивается со стоящими на террасе.



- Лиза, доченька, - Марья Алексеевна всплескивает руками, отпуская князя и отца. - Да что же это такое? Что за вид… что за манеры?



Немного смущенная, но нисколько не потерявшаяся от столь строгого приёма, Лиза вполне женским движением оправляет юбочку, волосы и приседает в книксене.



- Простите… Иван Иванович, маменька, папенька… Владимир, Аня… - она всё также радостно и задорно улыбается, и эта улыбка невольно передается князю с княгиней и отцу.

- Ах, Лиза, Лиза… - Марья Алексеевна строго качает головою, но в глазах её задорно мерцают; точь-в-точь как у дочери.

- Княгиня, голубушка, оставьте церемонии. Вы же знаете моё расположение и к Лизоньке, и к Андрюше с Сонею… Для политесов есть светские рауты, и Елизавета Петровна в полной мере успеет в них преуспеть к тому времени, как станет их несомненным украшением.



Щёки Лизы немного краснеют, но она только повыше вздергивает подбородок.

На террасу спокойно и с достоинством поднимается Андрей. Фуражку он уже успел переложить в согнутую в локте руку. Чётко, по военному он ударяет каблуком о каблук и коротко кивает.



- Андрюша, рад тебя видеть, - отец протягивает ему руку как взрослому. - Ты всё растешь… Бравый будет офицер, князь, готов на чем угодно присягнуть!



Взрослые смеются.



- Маменька, можно я займусь Владимиром и Аней? - в голосе Лизы просительная нотка.

- Конечно, Лиза. Но прошу тебя, соблюдай меру, не забывай что ты хозяйка дома и на тебе лежит обязанность проследить за тем, чтобы дети всех наших гостей были надлежащим образом устроены, - княгиня говорит всё это строгим голосом, но время от времени поглядывает на мужчин с едва заметной хитринкой.

- Да, маменька, я обязательно прослежу, - с жаром соглашается Лиза. - Пойдемте же…



Она протягивает руку Ане и направляется вниз по ступенькам.

Андрей вздыхает и взмахом руки приглашает последовать за девочками.



- Так где же именинница, где Сонечка? - слышен за спиною голос отца. - Мне не терпится её поздравить…



Неловко тащиться вслед за девчонками, но Лиза куда-то спешит с явным намерением и тащит за собою Аню.



- Андрей, куда мы так торопимся?

- Скорее следует сказать не "куда", а "от кого", - улыбается в ответ Андрей. - Лизе не терпится скрыться поскорее с глаз маменьки. Она разузнала какой-то страшный секрет и всё уши мне этим с утра прожужжала. И ведь ни за что не желала до вашего приезда раскрывать его. Чуть меня не снарядила в дозор, высматривать не едите ли вы.



Ответом Андрею служит кривоватая ухмылка.

Очень в духе княжны.



- Володя, а что это у тебя? - быстрый взмах руки Андрей у его щеки.

- А… это. Пустяки. Позже расскажу.



Стремительное движение вперед прекращается, как только огибается стелющийся по скошенной траве полог одной из сторон шатра.



- Я такое узнала, вы ни за что не поверите! - воодушевлено выдыхает Лиза. - Маменька и папенька приготовили сюрприз гостям, а я его разгадала!



Глаза ее горят, щёки пылают, к влажному виску прилипла какая-то соринка.

И нестерпимо зудят царапины на правом плече.



- Лиза, тебе же маменька запретила "разыскивать неприятности на свою бедовую голову", - очень похоже подражая княгине укоризненно говорит Андрей.

- Ах, Андрюша, не будь таким букой… Я ничего нарочно не делала. Пошла к леднику и увидела как мужики туда огромную бочку вносят. Вот и спустилась потихоньку следом.

- Ты спускалась в ледник? Но маменька же тебе строго наказывала… Да и вообще, что ты там делала?

- Гуляла… Грибы-ягоды собирала… И перестань из себя маменьку воображать, - сердится Лиза, отчего становится необычайно похожа на мать. - Ты лучше послушай вот что: на десерт будет подано мороженое. Мне кажется, что земляничное. Рассмотреть я не смогла, но пахло определенно земляникой.

- И это весь твой секрет? - иронично улыбается Андрей. - Стоило из-за этого столько шуму поднимать? Девчоночьи тайны…

- Вовсе и не весь! - горячится Лиза. - Есть ещё кое-что, но я теперь не скажу, раз мои тайны "девчоночьи". Вот даже если просить и умолять будешь, нипочем не скажу!



В споры Долгоруких лучше никогда не встревать, потому как обязательно придется вставать на чью либо сторону. Брат с сестрой быстро помирятся, но долго потом будут поминать, что именно с ним ты не согласился, когда случилась размолвка.



Губы Лизы от негодования дрожат. Она поворачивается к Ане и говорит:



- Пойдем, оставим этих несносных мальчишек, - тут её глаза широко распахиваются. - У тебя новое платье? Какое милое!

- Иван Иванович в прошлое воскресенье из Санкт-Петербурга привез, - зачем-то поправляет один из бантиков на корсаже Аня.

- А кружева… просто чудо! Повертись, я хочу его получше разглядеть!



С едва заметной улыбкой Аня медленно кружится на месте, отчего на волосах начинают плясать золотистые блики от пробивающихся сквозь листву солнечных лучей.



Ну вот, началось…



- Андрей, пойдём отсюда. Пусть барышни спокойно делятся своими "страшными тайнами".



Лиза вскидывает голову, но сдерживается и с показной нарочитостью отворачивается.

Андрей согласно кивает.

Девочки, одна в розовом, другая в голубом платье, остаются стоять у мягко колеблющейся стены шатра.





- Сколько у вас сегодня народу…

- Да, вся родня, что смогла приехать. Друзья и соседи… Если бы прием в Петербурге устраивали, ещё больше было бы.

- И то верно. В прошлом году отец решил юбилей в городском доме отмечать, я уж думал стены треснут. Зато теперь точно знаю: его вместительность - ровно половина Петербурга.



Когда Андрей смеётся, то всегда придерживает очки рукою, как будто боится как бы они не свалились.



- Когда в Корпус?

- В последних числах августа.

- Отчего так рано?

- Четвертый год уже участвует в дополнительных дежурствах. Мы сменяем пятый, если на то возникает нужда.

- Здорово… - вздыхает Андрей.



Марья Алексеевна убедила мужа на год отложить поступление сына в Корпус, с тем, чтобы он мог поправить слабое, по её мнению, здоровье перед тем, как приступить к учёбе.

И теперь, этот год пролёг межою в кадетском табеле о рангах. Но, по чести говоря, корпусная субординация дома благополучно забывалась и не мешала давней дружбе.



Гости потихоньку потянулись в шатёр.

Заботами княгини они постепенно устраивались за столами.



- Ну что, и мы пойдём? - глядя на людской ручеёк спрашивает Андрей.

- Пойдём, чего здесь торчать.



Тут Андрей принимается беспокойно вертеть головою, оглядываясь по сторонам.



- Ты чего?

- Да вот Лизу нигде не видно… Ты её не примечаешь?



Глаза забегали по пёстрой толпе, шелестящей шёлком, шифоном и даже кое-где атласом.



- Нет, не вижу…



Немедленно шевельнулось лёгкое беспокойство: Аня с ней.

Если Лиза куда-то запропастится, то можно не сомневаться, она будет рядом.

Оставалось только удивляться тому, как такие совершенно не похожие друг на друга девчонки исхитрялись так крепко держаться друг за друга.

Другие барышни побаивались Лизиного беспокойного нрава, как огня.



- Таня, постой-ка, - Андрей окликает дворовую девочку с длинной светлой косою, куда-то спешащую с перекинутой через руку стопкой крахмальных салфеток.

- Чего изволите, барин, - замирает на месте она.

- Ты Лизу не видела?

- Видела, Андрей Петрович. Они с Анной Дмитриевной в шатёр изволили пройти.

- Ну, слава Богу, - с явным облегчением вздыхает Андрей. - Спасибо, Танюша, можешь идти.



Девочка улыбается, отчего на ее круглых щеках проступают две забавные ямочки, и продолжает свой путь.



Почти у самого входа в шатёр, по ушам бьёт длинный, пронзительный крик. Те, кто ещё не успел войти внутрь, вздрагивают как один.



- Соня! - голос княгини немедленно откликается на детский плач.



Гости с беспокойством оглядываются по сторонам. Из шатра выглядывают первые любопытствующие.



Не связанным приличествующими возрасту и положению манерами легче легкого бегом кинуться туда, откуда доносится шум.

У ступенек ведущих на террасу стоят княгиня с Соней на руках и красивая, перепуганная девушка, в нарядном сарафане.



- Как же ты мерзавка не уследила… - лицо княгини дрожит от гнева. - Куда твои глаза бесстыжие глядели?!

- Барыня, матушка, простите Христа ради! - девушка с расширившимися от ужаса глазами, как подкошенная, падает на колени. - Сама не знаю, как беда случилась. Софья Петровна леденец кушали, а тут пчела эта проклятая…

- Этот? - княгиня пинает носком башмачка алого петушка на палочке, брошенного в траву.

- Он самый, барыня, - лицо девушки тут же покрывается красными пятнами, а из глаз льются слёзы.

- Да кликните же доктора, кто-нибудь! - отчаянно кричит Марья Алексеевна в сторону шатра, нежно поглаживая по спине ревущую в голос Сонечку.



Доктор, совсем недавно обосновавшийся в Двугорске, уже спешит к ним, на ходу одевая пенсне.



- Барыня, заступница, пощадите… - девушка кидается к княгине, хватаясь за матово-блестящую, малиновую юбку.

- Встань, змеюка подколодная, немедленно встань, - почти сквозь зубы шипит княгиня. - Ступай на конюшню, сиди там и жди.

- Марья Алексеевна… - девушка захлебывается плачем точно как Соня.

- Прочь… с глаз моих… а то не только шкуру спущу… - бледное лицо княгини в эту минуту страшно.



Девушка тяжело поднимается, чуть не заходиться криком, но затыкает себе рот сжатой в кулаке косою. Пошатываясь, она медленно бредет куда-то между деревьями.

Марья Алексеевна осторожно отнимает Соню от плеча. Как раз в ту минуту, когда к ним подходит доктор.



- Ну те-с, княгиня, позвольте, - он протягивает руки и принимает Соню.



Левая её щека опухла и покраснела, верхняя губа вздулась.



- Да, неприятность… Но ничего страшного, сейчас всё поправим, - бодро говорит он, обращаясь скорее к заплаканной Соне, у которой течёт из носу.

- Какие нужно отдать распоряжения? - спрашивает княгиня, которая кажется не может отнять руки от дочери.

- Перво-наперво, пройдёмте-ка в дом, - ласково улыбаясь ей отвечает доктор. - Там осмотрим Софью Петровну, пока принесут мой саквояж из двуколки. Я уже взял на себя смелость отправить Вашего человека за ним.

- Да, да конечно…



Втроём они направляются вверх по лестнице. Но Марья Алексеевна, как будто вспомнив что-то, останавливается и оборачивается.



- Андрюша, разыщи папеньку. Немедля, сынок.

- Да, маменька. Непременно, - с этими словами Андрей срывается с места, пробегает насколько шагов и останавливается, растерянно оглядываясь по сторонам. - Господи, да где же мне его искать?



Задача действительно не из лёгких.

Большая часть гостей толпится у входа в шатёр и шумно обсуждает происшедшее. То и дело слышны женские вскрики, охи да ахи.

Утомленные долгим ожиданием дети то и дело порываются кто побегать, кто подраться, не слишком почтительно пропуская мимо ушей замечания гувернанток и воспитателей.



- Послушай, я не вижу отца, скорее всего он где-то вместе с Петром Михайловичем. Если на дворе их нет, то они могут обсуждать какие-то дела в кабинете. Беги в дом, а я тут покараулю, на случай если вы разминетесь.

- Думаешь? - Андрей близоруко щурится, как будто что-то припоминая. - Ах, я балда! Как мог забыть… У нас два дня назад Исида ожеребилась. Отец так хотел Иван Иванычу малыша показать, похвастаться. Ой, Володя, если бы ты его видел! Какой красавец будет, когда вырастет…

- Так побежали, чего стоим?



Отцы действительно обнаруживаются на конюшне в стойле ахалтекинской буланой красавицы. Рядом с которой беспокойно перебирает длинными, тонкими ножками, как будто вылитый из тёмной бронзы, жеребёнок.

Полюбоваться на него и Исиду не выходит. После первых же сбивчивых слов Андрея, Пётр Михайлович немедленно направляется к дому, отец следует за ним, строго наказав идти к шатру.



Приключившуюся суматоху и неразбериху поправляет князь, проведавший жену с дочерью. Извинившись перед гостями за те неудобства, которые им пришлось перетерпеть он просит всех усаживаться за столы.

Через четверть часа, когда волнения и неловкость уже мало помалу скрадываются обильными угощениями и умеренными возлияниями, к празднующим присоединятся Марья Алексеевна. И хотя она с приятной улыбкою заверяет гостей, что всё обошлось и Сонечка сейчас спит, беспокойство то и дело вынуждает её поглядывать в сторону дома.



За детским столом царит оживление не меньшее, чем за взрослым. Совсем уж крохотных малышей, таких как Соня нет, но и сверстников не густо. Разве что Толоконников, братья Огаркины, Григорий (кузен Андрея из московских Долгоруких), да сын нового доктора Иван Штерн. Девчонки, сколько бы им ни было лет, в расчет, само собой, не принимаются.

Толоконников всё время пока продолжается застолье с жаром твердит о том, что можно увидеть шпиль Петропавловки с крыши проклятой мельницы. От нестерпимого желания одёрнуть его удерживает только то, что было бы вовсе глупо прямо здесь, на виду у сотни гостей, признаться в том, что в нарушение всех запретов только сегодня утром его теория была подвергнута исследованию и отвергнута, как не выдержавшая испытания.

Барышни слушают его рассуждения, пищат и восторгаются неизвестно чему. Первым выражает сомнения вслух, касательно рассказа Мити, Иван Штерн. Они вступают в спор о вёрстах и саженях, принимаются выводить какие-то формулы и горячо убеждать друг друга каждый в своей правоте.

Поначалу, спор этот слушать забавно, но скоро он прискучивает, потому как ответ этой задачки известен.

Андрею дебаты тоже быстро надоедают и он принимается рассказывать о том, как этим летом они с отцом побывали на Нижегородской ярмарке. Как выбирали лошадей, как их чуть не обманули цыгане…

С другого конца стола Лиза то и дело бросает взгляды полные любопытства, но как ни старается не может услышать, о чём ведется разговор.

Скоро начинает казаться, что застолье тянется бесконечно долго. Взрослые всё едят да пьют, а встать из-за стола без разрешения старших не возможно.



- Ничего, скоро они закончат трапезничать, и пойдут слушать музыкантов, которых папенька из Петербурга выписал, - замечает ничуть не меньше скучающий Андрей. - А для детей сейчас собирают качели и деревянную карусель. Маменька нарочно так распорядилась, чтобы малыши не закапризничали и все благополучно отобедали.



На десерт действительно подают мороженое. Но не земляничное, а пломбир. Земляничным оказывается сироп, которым оно щедро полито.

После мороженого пиршество частью закончено, гости потихоньку выходят из-за стола и направляются к выходу.

Детский стол пустеет почти мгновенно.



Собранные и установленные по указанию Марьи Алексеевны качели и карусели обнаруживаются без малейшего труда. Мадмуазели и мсье срывают голоса, пытаясь призвать к порядку пришедших в полный восторг воспитанников.



Перепробовав все наличествующие забавы и раскачавшись на качелях до стука перекладин о главную ось, господа кадеты выдворяются княгиней за баловство прочь.



- Ну и не нужны нам эти качели, - трёт ушибленный локоть Егор Огаркин. - Неужели мы не найдем себе дела, а, господа?



Неудовлетворенное любопытство тут же поднимает голову.



- Андрей, а что если сходить на конюшню? Мы же так и не разглядели жеребёнка Исиды как следует.

- И то верно… Пошли. Только условие, господа - не шуметь. Отец не запрещает бывать на конюшне, но там есть жеребые кобылы. Если они разволнуются, будет форменный скандал. Так что, потихоньку.

- Конечно!

- Само собою.

- Не станем мы шуметь.



Когда между деревьями уже блестят отражениями клонящегося к закату солнца окна конюшни, за спиной раздаётся голос Лизы:



- Подождите! Мы тоже хотим посмотреть на жеребёнка…



Вся компания разом останавливается и оборачивается.

Лиза тоже замирает на месте. А в шаге позади от неё Аня.



- Сестрица, ты что, забыла, что маменька тебе самым строжайшим образом запретила входить в конюшню, если рядом нет отца?

- Андрей, это не справедливо! Отчего тебе можно, а мне нельзя? - голос Лизы дрожит от обиды.

- Наверное, оттого, что я не пробовал отодрать подкову у Магомета, орудуя молотком.

- Но я хотела дать её вам с папенькой в дорогу, на счастье!

- Лиза! Он же мог лягнуть тебя… И лягнул бы, если бы Пантелеймон не успел перехватить твою руку, - строго, но с каким-то безнадёжным отчаянием смотрит на неё Андрей.

- Но не лягнул же, - Лиза упрямо вскидывает подбородок и вдруг улыбается. - Андрюшенька, честное-пречестное благородное слово, я пальцем не трону ни молоток, ни все подковы в мире. А ещё, если ты позволишь нам пойти с вами, я открою один секрет.

- Какой ещё секрет, - вздыхает Андрей.

- Ты же знаешь, что папенька из Петербурга выписал музыкантов. Тех, которые на рожках играют, - тараторит Лиза. - Но не только их. Ещё приехали мастеровые, которые занимаются огненными потехами. Честно-честно! Я сама видела, как они на телегу грузили корзины с разными штуками.

- Зачем на телегу?

- Ну, Андрей, как ты не понимаешь… Они же не могут запускать ракеты и фейерверки прямо в саду. Там же деревья. Вот они и поехали вдоль ограды. И я знаю откуда они их будут запускать!



Андрей колеблется, разрываясь между желанием увидеть своими глазами, как будут взмывать вверх огненные стрелы, и боязнью ослушаться материнского запрета.



- Ну… ладно, - сдается он. - Только глядите, ближе чем на три шага к стойлам чтобы не подходили!

- Спасибо, Андрюшенька! Мы не станет, нипочём не станем, правда Аня? - сияет Лиза.

- Я даю слово, - очень серьезно кивает та.





У распахнутых настежь дверей, на низкой скамеечке сидит Пантелеймон, старший конюх. Кисти подпоясывающего его красную рубаху витого пояска лежат на пыльной земле.

Завидев появившуюся из-за угла процессию, он тяжело поднимается и кланяется, заложив большие пальцы за поясок.



- Андрей Петрович… барышни, господа… Чего изволите?

- Мы жеребёнка смотреть идём… Ты не тревожься, мы шуметь и озорничать не будем, - поспешно добавляет Андрей. - Я помню, что наказывал батюшка. Да мы и не недолго.

- Как прикажите, барин, - оглаживая аккуратно подстриженную бороду кивает конюх. - Коли что - зовите, я тут рядышком.



Конюшню Долгоруких соседи иначе как "хоромы" и не поминают. Пётр Михайлович с ранней юности слыл заядлым лошадником. Служба в гусарах эту страсть его только укрепила и распалила. Никто во всем уезде, а говаривали что и во всей губернии, не мог похвалиться такими красавцами, что ходили у него под седлом или в упряжке.

Для своих чистокровных, верховых полукровок и рысаков князь выстроил конюшни в строгом соответствии с последними нововведениями принятыми в Англии и Испании, почитаемые им превыше иных в конезаводном деле.



Под ногами поскрипывает начисто выскобленный деревянный пол. Под самою крышею, где-то высоко-высоко, чирикают воробьи. Сладко пахнет лошадьми и сеном.

В просторных стойлах пофыркивают, беспокоятся кони, почуяв пришлых.



- Ах, хорош… - первым подходит к стойлу Исиды Григорий.

- Да и мать просто чудо, - так и подмывает провести рукою по гибкой, тонкой шее; потрепать шелковистую стриженую гриву.



Вся копания рассыпается комплиментами и восторженными возгласами в адрес малыша.



- Имя жеребёнку уже дали? - оборачивается к Андрею Иван Штерн.

- Нет ещё. Батюшка хочет подобрать что-то из родословной по отцовской линии. Ведь тот род свой ведёт от самого Мэтчема…*



Толоконников цокает языком и уважительно покачивает головой.



- Лиза, куда ты! - вдруг раздается голос Ани.



Княжна уже стоит у самого стойла и тянется рукою к крупу жеребёнка. Но её старания напрасны. Тогда она с решительным видом берется за щеколду задвижки и отодвигает её.

Войти она не успевает, потому как Аня хватает её обеими руками за талию и тянет изо всех сил на себя. Барышни шлёпаются на пол.

Замешкавшийся Андрей немедленно бросается к дверце и запирает ей. Потом делает шаг к девочкам и, подав руку, помогает встать сначала Ане, а затем Лизе.

Он молчит, но лицо его мрачнее грозовой тучи.



- Андрюша, я ничего дурного не хотела, честно слово! - голос Лизы дрожит.



Андрей не отвечает ей, отворачивается и говорит серьезно, как взрослый:



- Господа, прошу прощения за нелепую выходку моей сестры. Думаю, будет лучше если мы немедленно покинем конюшню.



Щёки Лизы заливает румянец.



- Но я же ему ничего плохого не сделала бы! Я только хотела погладить его! Ты думаешь, что я могла покалечить жеребенка?

- Лиза, тебя могла поранить кобыла, - трогает её за руку Аня.

- Меня, Исида? Да от чего?! Мы всегда с ней были дружны. Я ей яблоки таскала и сахар.

- Она могла просто испугаться что ты… - Аня на секунду запинается, - захочешь увести малыша. Разволновалась бы и ненароком задела и тебя, и жеребёнка.

- Но я не хотела…



В голосе Лизы уже звенят слёзы. Андрей подходит к ней и протягивает чистый носовой платок.



- Вытри руки, ты испачкалась, когда упала на пол.



Пока Лиза оттирает ладошки, мужская часть компании направляется к выходу.



- Ой, смотрите! - зажав в руке платок, Лиза указывает кулачком в сторону противоположную входу в конюшню.



Створки дверей, закрывающие выход на выгон, так же распахнуты настежь.

В дверном проёме сидит маленький толстый щенок и увлеченно чешет задней лапою за ухом.

Лиза немедленно направляется к нему.



- Маленький… поди сюда, - пытается подманить его она.



Щенок бросает своё занятие и внимательно следит за нею масляно поблескивающими глазами.

Когда до него остается всего пару шагов, он неожиданно проворно вскакивает на коротенькие кривые ножки и почти что скатывается по пологому деревянному помосту вниз, на землю.



- Ах, ты… Вот я тебя, погоди! - смеётся Лиза и бросается следом.



Аня мельком оглядывается, как будто испрашивает разрешения, и бежит вслед за Лизой.



- Господа, второй раз вынужден извиться перед вами, - неловко улыбается Андрей и продолжает, обращаясь к Григорию. - Проводишь всех назад?

- Само собою, братец, - ободряюще похлопывает его кузен по плечу. - А ты спеши, вслед неуловимой княжне…



Звонкий смех разом поднимает стайку всполошившихся воробьев.

Беспокойное фырканье и глухой стук кованых копыт вторят их беспорядочному чириканью.



- Володя, ты со мною?



А куда же ещё? Хуже нет наказания, нежели определиться в няньки к несмышлёной девчонке.



Деревянный помост, с разбросанными там и сям на досках полумесяцами выбоин, спускается на вытоптанный луг с "каруселью" и несколькими барьерами разной высоты.

Солнце уже село. От темнеющего вдали леса стелются первые языки тумана.

Чуть поодаль, слева, белеют стены второй, "старой" конюшни, где держат рабочих лошадей.

У створки распахнутых дверей стоит Лиза и держит в вытянутых руках щенка, пытавшегося укрыться от её любопытного взора.



- Куда же ты бежал, миленький? Всё равно я тебя поймала, - приговаривает она, раскачивая его из стороны в сторону.



Щенок только прикрывает глаза. Весь вид его таков, будто ему необычайно дурно. Коротенький хвостик и вытянувшиеся задние лапки безвольно болтаются.



- Лиза! - сердиться Андрей, направляясь к ней. - Оставь его!

- Ну уж нет. Я хочу его приласкать, - прижимает к груди щенка Лиза. - Или ты думаешь, что этот кроха тоже может сделать мне что-то жуткое и страшное?



Андрей не находится что сказать и только возмущенно хватает ртом воздух.



- Что Вы, княжна, он вполне безобиден. Но вместе с ним Вы сейчас одариваете ласками и всех блох, что имеют удовольствие на нём квартироваться.



Лиза немедленно отнимает щенка от себя, но только для того, чтобы приняться самым тщательным образом разглядывать его, вертя из стороны в сторону.



- Знаешь, Володя, нет у него никаких…



Закончить она не успевает, потому как щенок вдруг пускает струю по крутой дуге, лишь чудом не задев юбку Лизы.

Она взвизгивает и роняет его в лопухи, привольно раскинувшие широкие жёсткие листья у самых её ног.



- Стой! Погоди, куда ты… - княжна принимается раздвигать заросли, в тщетной попытке разыскать беглеца.



Андрей подходит к ней и трогает за плечо.



- Лиза, пойдём. Маменька будет сердиться… Да и обещание нужно исполнить. Нас ждут.

- Хорошо, сейчас. Только… - она умоляюще глядит на него. - Помоги мне найти щенка. Я только хочу увериться, что с ним всё благополучно. Я же уронила его, вдруг он поранился.

- Лизонька… - с Андрея сразу же слетает вся строгость. - Сейчас мы его быстро разыщем.



Брат с сестрою осторожно бредут вдоль стены, приподнимая тёмно-зеленые, упругие листья, раздвигая стебли, покрытые тоненькими, как паутина, колючками.



- А где Аня? - летит им вослед.



Лиза оборачивается, и машет рукою в сторону конюшни.



- Она увидела на пороге целых двух щенков и вошла внутрь.



До сих пор там… От недоброго предчувствия что-то сжимается в груди.



Уже на деревянном помосте, ведущем внутрь, из-за угла настигает возглас Андрея:



- Вот он! Держи его, Лиза!





Старая конюшня не такая просторная и светлая, но кругом чистота и порядок.

В крайнем стойле слева снята дверца. В углу стоит большая корзина, в которую навалено сено, прикрытое тряпкой. В ней, сбившись в кучу-малу, посапывают три щенка. Все такие же толстые и круглые как тот, которого изловила Лиза.

Но Ани здесь нет.



Взгляд с беспокойством скользит сквозь плотный сумрак, заполнивший конюшню от пола до потолка.

В самом конце прохода едва брезжит свет. Одна из створок дверей распахнута. А у другой, оставшейся притворенной, едва различимо светлое пятно.

Она.

Первый порыв - окликнуть, позвать - сменяется мыслью о том, что так можно перепугать лошадей, и без того беспокойно пофыркивающих в стойлах. Остается идти туда, где сумрак самую малость прозрачнее.

Когда преодолена уже половина пути, ухо улавливает какие-то ритмичные, рассекающие воздух звуки. Чем ближе светлый проём, тем они явственнее, только теперь слышно, что резкий, свистящий звук заканчивается глухим щелчком.



Аня стоит прижавшись щекою к деревянной створке и ухватившись обеими руками за ее край. Она не оборачивается даже когда шаги замирают рядом с нею. Как будто всё её внимание занято тем, на что она смотрит.



- Аня…



Вздрагивает всем телом, резко оборачивается, прижимаясь спиною к створке.



- Ты чего?



В сумраке лица не разглядеть, оно не более чем бледное пятно.



- Да что случилось?



Все так же молчит, только трясет головою, отчего локоны забавно подпрыгивают.



Ровно три шага и помост, ведущий из конюшни.

Во дворе вечер ещё не уступил свих позиций ночи, но низко на небе уже висит первая звезда.

У самого помоста, на вросшем в землю и почти утонувшем в траве бревне сидит мужик, широко расставив ноги в грубых, но справных сапогах. Рядом с ним стоит большое ведро, из которого торчит пучок розог.

Чуть поодаль белеет деревянный столб, врытый в землю. У столба стоят двое. Девушка в белой рубашке и высокий, чернобородый мужик.

Руки девушки подняты над головою и привязаны к железному кольцу, закрепленному на столбе. Её рубаха на спине как будто разлинована тёмными линиями, кучно лежащими одна возле другой.

Мужик, стоящий рядом с нею, сосредоточенно гнёт в руках длинную розгу. У его ног разбросаны обломки лоз.

Оставшись довольным гибкостью розги, он поправляет закаченные рукава рубахи и замахивается.

Резкий, свистящий звук обрывается глуховатым щелчком о спину девушки. Она тихо ахает.



- Ничего девка, терпи, - со вздохом говорит мужик, сидящий на бревне. - Барыня милостива: пусть и пятьдесят розог, да не по живой плоти. Если где спина и треснет, то ко свадьбе и заживает.



Резкий свист. Ещё, ещё…

Вдруг девушка разом обмякает, ноги ее подгибаются, а голова запрокидывается назад.

Лица у неё будто и нету. Оно как маска грубо слепленная из теста. Глаза широко распахнуты, закатились. По подбородку из уголка распухших губ стекает слюна.



- Ах ты господи, сомлела… - поднимается с бревна сидевший мужик.



Рука чернобородого замирает в воздухе. Медленно, будто нехотя, опускается.



- Так неси воды. Сейчас оклемается и закончим.

- Погодь. Может тут, на бревнышке её пристроим и всё что положено ты ей и предоставишь. Все же в беспамятстве легше перенесть…

- Можно и так, - соглашается экзекутор, бросает розгу наземь и шагает к девушке.



В тот же миг быстрый топот проносится совсем рядом, и вырывает из оцепенения, в которое погрузила эта страшная картина.

Аня стремглав бежит через выгон, прямо к забору.



- Стой! Куда ты!



Она не оборачивается, проскальзывает под средней перекладиной ограды и бежит дальше через луг.



Догнать её оказывается совсем не просто. Пока перебирался через забор, голубое пятно её платья исчезло из виду.

Завертелся на месте волчком, выискивая хоть след. Ничего.

Пробежал бегом вниз, по лугу. Пусто.

Влажная от вечерней росы трава да низко стелющийся туман.

Только собирался закричать, позвать и чуть не споткнулся об неё.



Аня сидит в траве, обхватив ноги руками, упершись подбородком в коленки.

Не плачет, смотрит куда-то в высокие травы.

Осторожно, как будто её это может испугать, присел рядом на сырую, пахнущую рекою траву.



В этой особой ночной тишине, сто крат усиливающий любой, самый малый из звуков, со стороны сада где во всю шумело празднование донеслась вполне различимая мелодия. Медные рожки усердно перекликались на разные голоса.



- Она сначала кричала. Только лошади почему-то не пугались, - вдруг говорит Аня. - Потом только стонать стала.



Говорит она тихо, ровно. И оттого становится жутко.

Вдруг, одним движением бросается, прижимается, обхватывает шею руками. Всё её тело дрожит. У самого уха мелко стучат зубы.



- Ну… ну что ты, - неловко обнял за плечи. - Чего испугалась? Марья Алексеевна наказала провинившуюся служанку. С тобою же никогда…



Аня не поднимая головы трясёт ею. Волосы щекочут щёку и шею.

Нужно ещё что-то сказать. Как-то успокоить, утешить. Но ничего не идёт на ум.



В воздухе что-то засвистело, ухнуло, грохнуло. Небо залило алое зарево.

Аня размыкает руки, поднимает голову.

Вместе обернулись назад, в сторону откуда совсем недавно бежали.



Вдали, посреди чернильного моря мрака, расцветают жёлтые, красные, зелёны огненные букеты. Разливаются разноцветным днём над садом. Осыпаются гаснущими искрами на верхушки деревьев.



* Мэтчем - жеребец, один из основателей английской чистокровной породы.


Часть пятая

***



Самое радостное и беспокойное время года - канун Рождества.

Дежурства и особые поручения сыплются как из рога изобилия. Богиня, беспрестанно вертящая своё колесо, благоволит к кадетам: коли есть поручение, то случается и награда за успешное его исполнение. То корзину конфет пришлют, то билеты в театр на целый класс, то приглашение на благотворительный вечер, составить компанию барышням из Смольного.

И что говорить об увольнительных, которых все ожидают с волнением и нетерпением. Только раз в году воспитатели и патрули, натолкнувшись на кадетов, беспечно снующих между гуляющими горожанами, с легкими ухмылками отводят взгляд и продолжают свой путь, как будто и не было только что перед ними нарушителей правил, установленных для учеников кадетских корпусов.



До Рождества ещё три дня, но места отведенные городскими властями под народные гуляния уже кишмя кишат праздной публикой, собирающейся поглазеть на то, как заливают ледяные горки, ставят балаганы, разбивают торговые ряды.

Вездесущие лоточники во все горло расхваливают свой товар: постные пироги да горячий чай.

Кадеты поспевают везде - пробежаться от Фонтанки к Неве, где из ледяных блоков складывают павильоны, заглянуть на Адмиралтейскую площадь, где ревут в клетках диковинные в северных краях звери передвижного зверинца. Погреться у цыганских костров, послушать их когда тоскливые, а когда бесшабашные песни. Подивиться смелости белозубого цыгана, водящего на цепи огромного бурого мишку, который, коли встанет на задние лапы, станет на целые полторы головы выше его.

Допускаемые в столицу в большие праздники с разрешения градоначальника и только под надзором полиции цыгане спешат за короткие дни гуляний заработать денег, каких им и за год не собрать подаяниями, гаданием да мелким воровством.

Вот и сейчас, пока под каркающие окрики старого цыгана парни в распахнутых тулупах сколачивают деревянные помост, цыганка средних лет с ребенком за плечами направилась к расположившимся почти у самых кибиток молодым людям в форменных шинелях.

Пусть они и ежатся от холода, но вид у них самый бравый. То и дело переговариваются, пересмеиваются, обмениваясь взглядами со стоящими поодаль барышнями. Девицы по двое, по трое держат друг друга под ручки. Их тоже донимает холод, но женское кокетство и задорные взгляды кадетов не позволяют им сбежать под теплый кров модных магазинов или швейных салонов, пока еще не закончился отпущенный им на обед час.

Цыганка покачивает бедрами, отчего её пышные юбки колышутся разноцветными волнами. Она поправляет узел под грудью и удостоверившись, что шаль надежно закреплена и спящий ребенок не свалится у нее со спины в самый неурочный момент, останавливается в паре шагов от кадетов.



- Ай, господа хорошие, подобру ли к нам, поздорову ли?



Несколько голов поворачиваются в её сторону.

Высокий юноша презрительно окидывает её холодным взглядом.



- Чего тебе?

- Мне в вас никакой нужды. Это вы к нам пожаловали, - ничуть не смущаясь отвечает цыганка.



Юноша только кривит губы в усмешке и ничего не отвечает; поправляет поднятый воротник шинели да стирает с козырька фуражки иней, в коий обернулся пар теплого дыхания.

Товарищи его тоже не проявляют интереса к цыганке. Куда больше их занимают хорошенькие барышни то и дело перешептывающиеся, отчего их шляпки соединяются в затейливые цветники.

Но столь студёного приема оказывается не достаточно, чтобы расхолодить её.



- Ох, гордый ты, барин. Больно гордый. Только зря, - упершись руками в бока, она принимает сколь только возможно независимый вид.



На лице кадета появляется гримаса раздражения, брови хмурятся, а в глазах мелькает недобрый огонёк.



- Послушай, как там тебя… Если решила головы нам заморочить, то не трать попусту времени. Стоит кликнуть околотничего и тебя, и весь ваш табор вышвырнут вон как попрошаек.

- Вот я и говорю - гордый ты, - вдруг улыбается цыганка. - И вся жизнь твоя у гордости под каблуком будет.

- Теперь что - ручку тебе золотить за твоё "гадание", - прищуривает серые глаза кадет.

- Нет, барин, за правду я денег не беру.

- Надо же, тогда ты первая, а может и одна на всем белом свете цыганка, что не просто правду говорит, а еще и барышей с этого не имеет.



Молодые люди весело смеются шутке товарища. Теперь все они с интересом следят за словесным поединком.



- Ты денег моих не считай. Это всё равно что ветер верстами мерить. Вот он есть, а вот и нет его. Давай лучше в угадалки поиграем. Я три верных случая из жизни твой скажу, и если угадаю - наградишь меня, - лукаво изгибается чёрная бровь.

- Обманешь ведь, - иронично улыбается юноша ей в ответ, но во взгляде зажигается живой интерес.

- Как я могу обмануть тебя, барин? Было не было ли - только твоё слово против моего.

- Ладно, будь по-твоему.



Цыганка ступает вперед и заглядывает в глаза кадету, отчего ей приходится несколько вытянуть шею.



- Была у тебя, барин, беда. Давно. Ты мать схоронил.

- Правда, - вздрагивает желвак на левой скуле.

- И не отпустила тебя эта беда, да только когда твой отец…

- Довольно, - резко обрывает её юноша.

- Как же, о трёх случаях уговор был, - удивленно отступает назад цыганка.

- Ты свою награду уже заслужила. Чего хочешь?

- Скажи при всех своих друзьях, что не обманула тебя цыганка, - не раздумывая отвечает она. - Что всё что увидела - истинно.

- Чёрт с тобою… Ты не соврала, сказала всё как есть.

- Нет, барин, не как есть, а как было. Прошлое разглядеть не большой труд, а вот грядущее… Но и с этим управлюсь. Не хочешь знать, что тебя ждёт? Какие радости-горести, будет ли тебе рана или любовь великая?



Кадет криво улыбается, суёт руку в карман и достает серебряную монетку.



- Вот, держи. И не нужно гадать. Коли доживу, то сам всё узнаю.



Цыганка с достоинством принимает монету и качает головой.



- А и то правда, незачем тебе гадать. И так вижу твою судьбу. Редкая она у тебя - запечатанная с самого первого по последний вздох твой. Будешь ты всю жизнь с нею биться-сражаться. Потому что не умеешь по-другому.



Один из кадетов, круглолицый, румяный от мороза, шутливо пихает юношу в бок.



- Ничего себе предсказаньице, а Корф? Не жизнь, а театр военных действий!

- Погоди, Миша, - обрывает его тот. - И кто же викторию одержит в том бою? Паду ли под ударами злого рока?

- Смешно тебе, барин? Ну пусть… Только попомни мои слова: так бывает, что кротость силу ломает. Кому выигрыш - горькие слезы, а кому проигрыш - светлая радость.

- Ох и не простое ваше племя, цыганское. Любите загадками говорить, - снова вступает в разговор румяный кадет.

- Какие же это загадки, добрый господин? Всё как ни есть чистая правда. Только каждому слову своё время.

- И для меня у тебя слово есть, красавица? - улыбается он, шмыгая покрасневшим носом.



Цыганка окидывает кадеты насмешливым взглядом и улыбается в ответ:



- Найдется и для тебя. Вот только не знаю, по нраву ли оно тебе придётся.

- А ты не бойся, без награды не останешься…



В руку цыганки сыплется горстка медных монет.



- Коли так, ладно, слушай. Есть такие люди, барин, которым стены - тюрьма, которым законы - кандалы ручные. А твоя неволя - ты сам. Твое слово тебе и засов, и замок. Будешь ты умен, в почете и славе, но свободы тебе не испить вовек.

- Странное у тебя гадание, красавица, - хмурится кадет. - Уж не тюремщиком ли зришь меня в грядущем?

- Эх, господин, называй как хочешь. Только помни, что не только грубым словом обидеть можно. Иногда правда бывает злее лютой кривды.

- Ну… спасибо тебе.

- Погоди, за гадание спасибо не говорят. А то вдруг сбудется, - пляшут лукавые искры в глазах цыганки.



Юноша, которого приятель назвал Корфом, откашливается в кулак и несколько севшим голосом задиристо спрашивает:



- Так что же ты ничего нам о любви не сказала? Или не пережить нам этого дивного чувства вовек?

- Отчего же не быть любви - будет. Ты вот, барин, много влюбляться будешь и не одно сердце разобьешь. А приятель твой всё одну-единственную искать станет. Всякое будет. Даже такое, что и ты, и он проклянёте любовь эту.

- Ох и нагадала… Ни одного доброго слова. Уже хорошо, что казенный дом не приплела.

- Э, барин, и казенный дом будет, даже не сомневайся. Где же ты видел, чтобы жизнь периной мягкою была или дорожкой торною. Вот, разве что, вон у того вашего приятеля, - указывает рукою цыганка. - Да, да… Который снег ногою ковыряет. И служба у него заладится, и жена найдется красавица, и дом будет полная чаша.

- Слышишь, Левантовский, тебе цыганка счастье обещает великое, - засмеялся румяный Миша.

- Пусть, у меня всё равно денег с собой нету, - пританцовывая на месте от холода звонко кричит тот.



Вся компания разражается хохотом.



- Дашка! Со ту кэрэса?* Поди сюда.



Из-за полотняного полога ближайшей кибитки выглядывает цыган с черной повязкой через левый глаз и с медалью, поблескивающей на лацкане кафтане.



- Отачь мандэр!** Иду…



Сердито дернув шаль, хоть в том не было ни малейшей нужды, и потревожим тем мирно спавшее дитя, цыганка направляется к кибитке. Не сделав и трех шагов по утоптанному снегу она останавливается и оборачивается.



- Эй, ты, гордый! Когда суженой будешь колечко обручальное выбирать, озаботься чтобы по руке пришлось. А то не ровен час соскользнёт, - с усмешкой бросает она, а затем добавляет. - Прощайте, господа хорошие!



С тем она продолжает свой путь, оставив кадетов недоуменно переглядываться.



Между тем, барышни бывшие предметом живого интереса кадетов, пёстрой шумной стайкой срываются с места и рассыпаются в разные стороны, торопясь вернутся на места до окончания времени обеда.



- Ну что, други мои, - раздается из-за высоко завязанного башлыка хрипловатый голос кадета, чей нос густо усеян веснушками. - Кампанию нашу можно почитать полным конфузом. Свести знакомство с очаровательницами нам не удалось. Одно только и может служить утешением: карманы наших соучеников изрядно почистила цыганка. Напророчившая блистательную карьеру Левантовскому, дом казенный Репнину и давшая ценный совет Корфу, призванный избавить его от хлопот на пороге жизни семейной.



Выждав, когда стихнет смех, он продолжает:



- Господа, нам нужно спешить. Сегодня последнее дежурство. В Аничковом дворце, если кто запамятовал. Богом клянусь, Вечный Фельдфебель устроит поверку неурочную. И отчего-то мне представляется, что провести последний вечер на службе куда приятнее, чем на гауптвахте.



Кадеты, оживленно переговариваясь и повыше поднимая воротники шинелей, направляются в сторону Невского проспекта.

Солнце, обиженное краткостью северного дня, торопиться укрыться за крышами домов. Погода стоит безветренная, и оттого мороз потихоньку, воровскими лапками забирается в перчатки, навешивает иней на брови и ресницы, белит губы и румянит щёки.

На проспекте царит обычное оживление. Нарядная публика, не страшась холода, снуёт туда-сюда занятая приготовлениями к праздникам.

Звенят колокольчики над двойными дверями лавок, магазинчиков и магазинов. За разукрашенными ледяными узорами витринами прячется тепло и свет.

Большие, маленькие, обтянутые атласом, шифоном, шёлком; украшенные лентами и затейливыми аппликациями коробки и картонки с подарками. Подхваченные на руки, сваленные горками в санях, уложенные на детские салазки.

Корзины с сырами, жестянками, укутанными в плотную бумагу бутылками и ещё Бог ведает какой снедью выплывают в облаках пара из дверей лавок.

Везде, куда не обернись, деловитая суета, которая оборвется через несколько дней, уступив место смеху, забавам и веселью.



Репнин задерживается у одной из витрин и пытается что-то разглядеть сквозь морозные узоры.



- Миш, ты чего? - окликает его приятель.

- Да вот… Смотрю там ли кукла, - несколько смущенно отвечает тот.



Корф прячет улыбку в повязанные поверх воротника концы башлыка, но приподнятые брови и смешинки в глаза выдают его.



- Смейся сколько тебе будет угодно! - сердито бросает Репнин и с ещё большим усердием принимается заглядывать в витрину.

- Не обижайся, но это и правда немного забавно.



Репнин не отвечает.

Потоптавшись на месте, Корф медленно подходит к нему и примирительно говорит:



- Ну чего ты надулся, обидчивый какой. Я же знаю, что ты Наташке хочешь эту куклу подарить.

- Хочу, - вздыхает Репнин. - Но пятидесяти рублей пока так и не собрал. После Рождества у меня точно будет нужная сумма. Бабушки да тётушки на "траты юности" расстараются. Да только это уже поздно будет. Дорога ложка к обеду…

- А много не хватает?

- Тридцать рублей.

- Да… дела. Послушай, если занять понемногу у всех наших…

- Нет, Володя, не получится. Все уже потратились на подарки. И гуляния своё взяли. Вот у тебя сколько денег на руках?

- После сегодняшнего гадания у меня не то что на руках, у меня вообще ни копейки за душою, - хмыкает Корф.

- Так ты цыганке последний полтинник отдал?

- Выходит что последний.

- Володя…

- Репнин, а ты то чем лучше? Сам горстью ей медяки сыпал.

- Но я хоть на извозчика пятнадцать копеек оставил.

- Ну а мне извозчик ни к чему. Завтра поутру отец экипаж пришлет. И с ветерком…

- Так вы решили Рождество в имении праздновать?

- В этом году - да. Отцу доктора велят режим соблюдать. Покой, тишина и прогулки на свежем воздухе. Но наши планы никак от этого не меняются, - озорно подмигивает Корф. - Два последних дня каникул городской дом в полном нашем распоряжении. Славно погуляем!

- Ты хотел сказать "покутим"? - теперь уже хмыкает Репнин.

- Что ты, Миша, какой кутеж без цыган и прекрасных дам? А их на нашей пирушке, к сожалению, не предвидится.

- Отчего-то мне кажется, что это вряд ли станет большою потерею. Я вот вспоминаю прошлый год, и, слово чести, только цыган тогда и не доставало!

- Ох, Репнин, ты бываешь невероятно скучен. Ты лучше вспомни, как влез на парапет и итальянскую арию распевал.

- Да, но вовсе не мое пение привлекло внимание городового. Вот если бы тебе не взбрело в голову карабкаться на голову статуи у Растральной колонны…

- Всё, всё Миша… Это предания старины глубокой. Теперь совсем другое дело. Тем паче, что от городового мы вполне благополучно унесли ноги. А вот если сейчас не прибавим шаг, то точно опоздаем к вечерней поверке.



Кадеты, подталкивая друг друга локтями, спешат вверх по Невскому, не отказывая себе в удовольствии, хорошенько разбежавшись, прокатиться на частых ледяных проплешинах.





Благотворительный бал в Аничковом дворце, устроительницей и высокой покровительницей коего была сама государыня императрица, затянулся допоздна. И кадеты несли последнее в году дежурство кто на стульях в коридоре в ожидании поручений, а кому повезло меньше - в бальной зале, вытянувшись в струнку у стен.

Почти в пятом часу утра прибыли казенными экипажами. Погрузились в них шумно и спорно. Казалось, не успели глазом моргнуть, как добрались до Садовой.

Скоро сдали заспанному кастеляну парадную форму и под неутомимым оком воспитателя отправились в спальню.

И уже после того, как он, пожелав всем спокойной ночи и дав команду тушить свечи, удалился, потихоньку втаскивается через форточку корзина с двумя бутылки шампанского, прихваченными с бала и заботливо припрятанными в кустах, обращенных снегом в сугроб.

Верёвка, хитроумно протянутая рядом с водосточной трубою, и приспособленная к ней корзина были одной из тех контрабандных троп, которыми кадеты пользовались для получения жизненно необходимых, но запрещенных уставом мелочей.

Ледяного шампанского хватило едва по глотку на брата. Но никогда не было оно таким вкусным и пьянящим.

Звонкий шёпот поздравлений и приветствий прерывается тихими, в подушку, смешками. Нервное возбуждение бала ещё не схлынуло, а пузырьки шампанского только подстёгивают его.

И всё никак не выходит угомониться.

Только когда неожиданно распахивается дверь и в комнату неслышной, мягкой кошачьей поступью входит Вечный Фельдфебель, воцаряется напряженная тишина.

Он, ни говоря ни слова, устанавливает в проходе стул и усаживается на него, складывая руки на груди. В этой позиции он замирает, и уже через несколько минут нельзя определить спит он или нет. Но ни ровное дыхание, ни отсутствие телодвижений никого не вводят в заблуждение: старый казак будучи в добром настроении сам не раз рассказывал о том, как приходилось ему будучи в секрете неподвижно проводить сутки напролет. Правда и то, что находились желающие проверить правдивость его рассказов.

Гауптвахта и сверхурочные наряды вполне убеждали всех любопытствующих.









Дом на взгорке походил на ванильный пудинг, украшенный пышно взбитыми сливками. Но это только издали.

В самой близи пришлось щурить глаза, спасаясь от невыносимо яркой белизны снега, оживляемой брызгами разноцветных искр на оледеневших окнах и гроздьях сосулек под козырьком крыши.



Когда шагнул в прихожую, вслед за рванувшимся в тепло любопытным холодным облачком, снова помянул пудинг: даже в прихожей стоял невыносимо густой, сладкий запах ванили.

Вокруг вскипела обычная суета. Егор принял шинель, башлык и фуражку. Замер в ожидании приказаний.



- А что отец, разве нет его дома?

- Никак нет-с, Владимир Иванович. Они с барышней изволили с утра самого с визитом к Долгоруким отбыть. Думали быть к Вашему приезду. Но вот отчего-то задерживаются. Изволите направить человека к Долгоруким с извещением о Вашем прибытии?

- Нет, оставь это, - рука уже легла на ручку двери в гостиную. - Вот ещё что, распорядись там, чтобы вещи перенесли в мою комнату.

- Не извольте беспокоиться, барин. Сей же момент будет исполнено, - кланяется Егор.





В углу гостиной, рядом с окном, привольно раскинула колючие ветки красавица ель. Рядом на полу в коробках лежат ещё не вынутые из папиросной бумаги игрушки и свернутые в толстые жгуты гирлянды. Ещё не украшали, стало быть. Ждали.



Подошёл к ёлке, вдохнул полной грудью. Свежий хвойный запах тут же защекотал в носу. Чихнул. Тронул ершистую ветку. Сковырнул янтарно блестящую смоляную слезу. Положил в рот, разжевал. Терпкий маслянистый вкус разлился по языку.

Вот и дома. Хорошо.



Ещё раз вдохнул ёловый аромат. Покойно. Легко.

Принялся бродить по гостиной, исследую сдвинутые с привычных мест предметы.

Вот кресла выстроились в ряд под окнами. В одном корзинка с рукоделием. Верно Раисы Ильиничны, укатившей в Петербург на время каникул. Всё такая же рассеянная. Теперь, поди, вся обыскалась её, и наплакалась вволю. Ах, милая, мечтательная Раиса Ильинична, не способная сдержать слёз умиления даже над уже читаным романом.

На рояле аккуратными стопками сложены ноты. Романсы, пьесы, этюды…

За спиной раздаются чьи-то тяжелые шаги. Обернулся.



- Ох, барин, Владимир Иванович! - у открытой двери замерла Варвара с густым румянцем на щеках. - А уж как господин барон Вас ждал… Как ждал!

- Здравствуй, Варенька, - глядя на нее нет никакой возможности удержать улыбку.

- Они с Аней поутру отправились с визитом к Долгоруким. В час обернуться должны были. Время-то уже к обеду, а их все нет. Может, пошлёте человека узнать, что стряслось?

- Видно придется. Пусть Григорий - или кто там свободен - верхами отправляется немедля.

- Сейчас и передам Ваш приказ.



Она не успевает даже повернуться, когда из прихожей доносится шум и голоса.



- Приехал говоришь… Да погоди ты со своею шубою! - раздается сердитый голос отца.



Через несколько мгновений он проходит мимо отошедшей в сторону Варвары в гостиную.



- Володя, сынок… - шагает вперед, крепко обнимает.



От воротника его шубы пахнет морозом и табаком.

Отстраняется, долго с улыбкой разглядывает. Потом качает головою.



- Ты все растешь. Вытянулся уже с коломенскую версту. Видно в деда твоего, отца Верочки. И всё больше становишься на него похож.

- Здравствуй, отец…



Он берет обеими руками за голову, целует в лоб. Глаза его подозрительно блестят.

Тут же отворачивается и утирает их.



- Добро. Сейчас велю накрывать на стол. И так с обедом припозднились. Там и расскажем мы тебе о наших злоключениях. Правда, Аня? - оборачивается отец к двери.



Она стоит в дверном проеме, не решаясь войти. После слов отца нерешительно трогается с места, вытаскивает их муфты правую руку, протягивает вперед. Но тут же смутившись отдергивает ее, останавливается и коротко приседает.

Морозный румянец на щеках становится ещё гуще, разливаясь вниз по всему лицу.



- Здравствуй, Аня.



Залитая румянцем щека холодная и гладкая.

Губы едва успевают прикоснуться к ней. Аня немедленно отшатывается в сторону, в растерянности переводит взгляд на отца. И вдруг, срывается с места и бежит к лестнице, ведущей на второй этаж.



- Ну вот, похоже ты смутил её, - с укоризной смотрит отец. - Растёт… Ещё год-другой и превратится в настоящую барышню. С Лизонькой Долгорукой уже у них какие-то секреты. Чуть соберутся вместе - всё шушукаются.



Он мнёт в руке меховой картуз и чему-то улыбается. Покачав в задумчивости головою выходит из комнаты, на ходу окликая камердинера:



- Егор!..





Через четверть часа обеденный стол накрыт.

Отец в необычайно добром расположении духа принимается рассказывать о визите к Долгоруким, не забывая отдать должное грибному борщу и пирогам.



- … так что доехали туда без приключений. Вручили Марье Алексеевне и Петру Михайловичу пригласительные билеты и уж думали, что только нас и видели. Но не тут-то было! Надо же такому приключится - как раз в ту же пору заехал к ним приказчик от мануфактурщика, привез ткани, выбранные княгиней намедни в лавке. И вот, кони его чего-то испугались, да понесли. Как же ты думаешь они остановились? - Отец берет драматичную паузу. - Врезались в наши сани! Они, конечно же, перевернулись. Сбруя порвалась, кони испугались и поволокли сани по двору. Шум, гам, дворня без толку бегает. Еле-еле конфуз сей разрешился…



Аня слушает рассказ отца, время от времени исподтишка бросая быстрые взгляды. Встречаясь глазами смущается. Щёки её так и пламенеют.

Это ужасно забавно и больших трудов стоит скрыть улыбку.



После обеда отец велит нести стремянку. Не проходит и пяти минут как Никита вносит её в гостиную.

Он сильно подрос и раздался в плечах. Почти на пол головы обогнал и стал похож на молодого медведя двухлетку. Такой же большой и неповоротливый.



Аня присаживается на корточки у коробок с игрушками и принимается доставать их по одной, осторожно разворачивая папиросные их обёртки.

Добравшись до расписного фарфорового яблока она берет его за шёлковую петельку и подходит к ёлке, раздумывая куда бы пристроить.



- В какой коробке звезда?



От этого простого вопроса она вздрагивает и покрепче хватается за игрушку, как будто боится её уронить. Оборачивается к коробкам, растерянно разглядывает их и, наконец, неловко пожимает плечами.



- Я не знаю. - Потом глубоко вдыхает и осмеливается поднять глаза. - Она сверху должна лежать где-то. В прошлом году её снимали последней.

- Ладно, сейчас найду.



Аня с видимым облегчением отворачивается к ели и принимается одевать яблоко на ветку.



Звезда лежит в плетёном коробе с сорванной когда-то крышкой.

Папиросная бумага ломко хрустит под пальцами, обнажая острые хрустальные лучи.

Подтянув стремянку поближе к дереву и попробовав надежно ли она упирается в пол, можно начинать подъем вверх.

Верхушку удается зацепить со второго раза. С небольшим усилием звезда насаживается на неё. Теперь следует осторожно отпустить её, чтобы не выстрелить хрупкою вещицею в стену или потолок.

И вот звезда легонько покачивается на самом верху, разбрызгивая радужные искры по белоснежному потолку.

Как быстро темнеет зимою. И не заметил когда зажгли канделябры.

Между колючими ветками мелькает голубое платье Ани. Вот тонкие руки в белых кружевных манжетах потянулись вверх, пристраивая птицу сирин, усыпанную блёстками.

Никак не дотянуться.

Наверное, она становиться на цыпочки, потому как вслед за руками между ветками протискивается голова. Косички цепляются за усеянные иголками ветки. От усердия прикушена нижняя губа. Наконец птица водворена на надлежащее ей место и Аня исчезает за пологом разлапистых веток.



- Ну, как справляетесь? Помощь не нужна ли? - раздается голос отца.



Он стоит у стремянки, попыхивая трубкой и придавив локтем к боку небрежно свёрнутую газету.



Из-за ели выглядывает Аня и качаете головой улыбаясь.



- Но вы же до поздней ночи возиться будете! Я всё-таки кликну Полину, так дело пойдет быстрее.



Призванная на помощь Полина - ровесница отцовской воспитанницы. Но выглядит куда как старше своих лет. Рослая, с толстой отливающей бронзой косою и капризно поджатыми губами. Она манерно подает игрушку за игрушкою, не забывая то томно вздохнуть, то лукаво стрельнуть глазами.



С украшением ели действительно затянули допоздна.

Уже засыпая в пахнущей свежестью кровати, улыбнулся, вспоминая как Аня то и дело заливалась краской и отводила глаза, стоило встретиться с нею взглядом.





Проснулся утром оттого, что, как следует, выспался. Потянулся до сладкой ломоты и опять упал в подушки.

В столбе света среди пляшущих пылинок закружилось пёрышко.

Часы на столе пробили половину одиннадцатого.

Да, разве что в Сочельник отец не станет выказывать неудовольствия тем, что проспал завтрак. Но подниматься всё же пора. Того и гляди, пришлёт Егора или ещё кого, чтобы разбудили к обеду.



В самом приподнятом настроении вышел на балюстраду, вдохнул уже знакомый ванильный запах, отчего под ложечкой засосало от голода.

Весь дом полон света и какого-то истинно предпраздничного умиротворения.

Спускаясь по лестнице услышал доносящиеся из гостиной голоса отца и Варвары. Замер на месте, прислушиваясь.



- К вашему возвращению стол уже накрыт будет, можете не сомневаться, Иван Иванович. Уж как литургию-то отстоите, так и домой. К тому времени и сочиво, и коливо, и взвар с постным молоком - всё-всё поспеет.

- В этом я ничуть не сомневаюсь, Варя. На твоё умение и расторопность всегда можно положиться. Я ведь спросить у тебя хотел, как обстоят дела с праздничным обедом. У нас, знаешь ли, гости званы.

- Как же я могла забыть, барин? И с обедом управимся - княгинюшке, соседке Вашей на диво, повару их на зависть.

- Ну, ну… ты уж не перестарайся, не гоже гостей смущать хвастовством, - довольно смеется отец.

- Да господь с Вами, барин! Я же не из гордыни, а только… и дебют будет Аннушкин, и… Хоть казните меня, Иван Иванович, только проходимец и пройдоха их поваришка, чёрт не русский! От нашей снеди нос воротит, кривится - всё ему "Варвара нортюр", да "Варвара нортюр"!***



Смех отца, кажется, разносится по всему дому.



- Ох, насмешила, Варя, - голос отца прерывист.

- Так откуда же мне знать, что ему не так? С чего он меня поминает через слово? Уж не знаю, чем я ему не угодила, да только девка дворовая Долгоруких Акулька видела, как французишка этот потихоньку миску шкварок стянул, да за конюшней лопал так, что ажно за ушами трещало! А на людях вон какой - всё пыжится, всё надувается!

- Ладно, будет, - прерывает поток Вариной филиппики отец. - Если будет в чем-то нужда, дай знать, я отправлю человека в Двугорск, а то и в Петербург. Но только чтобы завтра всё было готово в срок и в достойном виде.

- Даже не сомневайтесь, Иван Иванович. Расстараемся на славу, позору не допустим.

- Вот и славно. Да, кстати, ты Аннушку не видала?

- Как же не видала? Видала. Они с Никитою на кухню забегали; свечи им, вишь, понадобились. Так теперь наверное в театральной зале. Аня-то себе места не находит. Бродит по дому всё стихи бормочет. Боюсь я, барин, как бы не заболела.

- Об этом не тревожься. Как-никак у неё дебют. А всякая хорошая актриса перед любым выходом на сцену волнуется. Ну, добро, коли так. Вот ещё что я хочу знать, Варвара…



Последние слова отца отчего-то отозвались ноющей болью под ложечкой.

И в ту же минуту из-за угла, как Петрушка из коробочки, выскочила Полина, едва различимая за грудой глаженого белья. Только поднявшись на пару ступенек, она заметила неожиданное препятствие на лестнице. Замерла на месте и открыла было рот, но увидев прижатый к губам палец и сурово сдвинутые брови, тут же его захлопнула.

Не догадавшись спуститься вниз, она вжалась в стену, прижимая стопку белья к себе.

Едва-едва с нею разминулся.



Ноги сами собою понесли по длинному коридору к двери в самом его конце. За этой дверью скрывались кулисы домашнего театра, коим изрядно увлекался ещё дед.

Балеты, поставленные на его сцене, славились не только на весь уезд, о них говорили даже в Петербурге. А однажды представление почтил своим присутствием Александр Павлович с супругою, бывший тогда ещё Великим Князем.

Покойная бабка не разделяла увлечения деда. Больше того, как поговаривали в доме, страсть деда к балету, которая распространялась и на крепостных танцовщиц, стала главной причиной того, что долгие десять лет она прожила в Петербурге, только изредка наезжая в поместье.

Только разбивший деда удар и невозможность по этой причине далее заниматься театральным делом, вернули её к семейному очагу.



Дверь, с торчащим в замке ключом, оказалась приоткрыта.

Скрипнув давно не смазанными петлями, она кряхтя отворилась.

Пыльные тяжелые завесы кулис; одетые в полотняные чехлы, а то и просто укутанные в отрезы ткани декорации; стоялый дух нежилого помещения и стойкий запах театральных красок - всё это выдавало запустение и забвение, длившееся не один год.

Среди этого сонного уныния неожиданно звонко доносятся голоса откуда-то со стороны сцены.

Осторожно ступая по скрипящему от каждого шага рассохшемуся полу, остановился за дощатой перегородкой, которая, ежели судить по окошку со сломанной перекладиной крестовины, была бутафорским домом.

Сквозь это окошко отлично видна почти вся сцена и часть зала с рядами кресел и скамьями, накрытые уже знакомыми чехлами.



На сцене, чуть ближе к правой кулисе, установлен стол и резная скамья.

На этой скамье, нервно перебирая растрепанную косу, сидит Аня, сосредоточенно всматриваясь в забранное старинной бронзовой рамой зеркало, помутневшее от времени и даже кое-где покрытое темными пятнышками. Весь стол заставлен свечками самых причудливых форм и размеров. Толстыми и тонкими, совсем новыми и оплывшими уже почти до огарка. Есть даже одна венчальная свеча, правда, немного кособокая.

Аня тяжело, совсем как взрослая, вздыхает и, обращаясь куда-то вниз, говорит:



- Давай я ещё раз прочту, Никита. Мне всё кажется, что дурно выходит.

- Читай, коли охота. Только как по мне, то у тебя с каждым разом всё лучше выходит - хоть уже слышал сказку эту не раз, а мороз по шкуре так и бежит, когда самое жуткое-то случается.



Вытянув шею удается разглядеть сидящего на полу Никиту в той части сцены, что до того была не видна.

Он сидит скрестив ноги, подпирая лохматую светловолосую голову руками, упершись локтями в колени.

С грохотом отодвинув скамью, Аня встает из-за стола. Одной рукой она упирается в столешницу, другой сжимает косу. Вдохнув полной грудью, как будто собираясь прыгать с мостков, она начинает:



- Вот примчалися... и вмиг

Из очей пропали:

Кони, сани и жених

Будто не бывали.

Одинокая, впотьмах,

Брошена от друга,

В страшных девица местах;

Вкруг метель и вьюга.

Возвратиться - следу нет...

Виден ей в избушке свет:

Вот перекрестилась;

В дверь с молитвою стучит...

Дверь шатнулася... скрыпит...

Тихо растворилась…



Высокий, звонкий голос разносится по пустому залу. Эхом спускается из-под купола потолка.

И уже не белый день, а тревожная полночь вокруг.

До смерти перепуганная девушка молит святых заступников о спасении души и тела.

Страшно скрежещет зубами восставший из гроба мертвец.

И в голосе проносится шальная мысль: а не обернуться ли, чтобы глянуть нет ли кого за спиною?



… Снова бледность на устах;

В закатившихся глазах

Смерть изобразилась...

Глядь, Светлана... о творец!

Милый друг ее - мертвец!

Ах! ...и пробудилась.****



- Ох ты… Вот это да, - разрывает повисшую напряженную тишину голос Никиты. - Жутко-то как. Дед Еремей своими байками такого страху не всякий раз нагонит.



Только тут влажные ладони пронизывает боль, от впившихся в них ногтей.



- Да будет тебе, Никита, - смущается Аня, но голос у неё счастливый. - Ты всегда меня хвалишь, даже когда у меня плохо выходит. А тебе всё хорошо…

- Во всех этих актёрских премудростях я не дока, то правда. Но только когда ты стихи читаешь или поёшь, оно всегда так… - Никита замолкает на мгновение. - Прям за душу берёт. Вот погоди, станешь актрисой, поступишь в театр - не один я тебе это говорить буду.

- Ой, Никита, когда это будет. Да и будет ли. Чтобы стать актрисой, нужно быть очень талантливой. И учиться многому премногому.

- Это само собой. Только коли мне не веришь, то вот завтра вечером, когда перед Долгорукими выступишь, то и узнаешь, годишься ты в актрисы или нет. Боишься, поди?

- Боюсь… жутко трушу! - садиться на лавку Аня. - Хорошо что выступать в гостиной придется, и Иван Иванович рядом будет. Если бы на сцене пришлось - я бы просто от страха умерла.

- Тогда зачем ты на сцене репетируешь?

- Дядюшка говорит, что к сцене привыкать надобно. Чтобы потом, в будущем не заробеть и не испугаться.

- Вот оно как…

- Но это всё равно. Я так боюсь сбиться или ошибиться. Иван Иванович так ждёт этого выступления, так надеется. Что если я провалюсь и опозорю его? Стыдно то как будет… И дядюшка расстроится. Страшно подумать.

- Вот и не думай, - Никита подходит к ней и усаживается рядом на корточках, отчего их головы оказываются почти вровень. - Тогда лучше думай о чем хорошем, радостном. Вы ведь с барином после Рождества в Петербург собираетесь?

- Да, верно. Ему давеча пришло письмо от старинного приятеля. Он пишет, что будет хлопотать о том, чтобы я получила рекомендации для занятий с лучшими репетиторами из столичных театров. А ведь они, Никита, с актерами самыми настоящими каждый день занимаются!

- Так выходит, что ты едешь в Петербург в актрисы поступать?

- Что ты, Никита! - легко смеётся Аня. - Кто же меня возьмет так вот, просто? Сначала учиться стану, а уж затем, когда обучение закончится, и станет ясно быть мне актрисой или нет.

- Видно сильно ты хочешь стать актрисой, - отчего-то вздыхает Никита.

- Конечно хочу! Это же так замечательно - быть то принцессою, то русалкою, то героиней… Как будто в сказке чудесной живешь…



Она говорит что-то ещё радостно, вдохновенно. Но отчего-то ни слова не различить. И страшно режет шею ворот мундира.





Попавшаяся на пути девка с пустым подносом, стоило только бросить на неё взгляд, переменилась в лице и опустила глаза.

Следом полетел её громкий шёпот:



- С нами крестная сила!



У двери библиотеки остановился, попытался отдышаться и выровнять дыхание. С колотящимся до ломоты в висках сердцем постучал.



- Да, да… войдите, - спокойный, уверенный голос отца.



Он сидит в кресле с трубкою за шахматным столиком, раздумывая над неоконченной партией.



- Володя? Вот, погляди-ка, в каком затруднительном положении меня оставил Пётр Михайлович, - с улыбкой указывает дымящейся трубкою на шахматную доску. - Ума не приложу, чтобы эдакое придумать, дабы выпутаться из этой передряги.

- Отец, я…

- Что-то случилось, сынок? На тебе лица нет. Ты плохо себя чувствуешь? Неужто болен? Так я велю послать за лекарем и…

- Нет, я здоров. Совершенно здоров. Я только хочу спросить… знать… - от невозможности произнести больше ни одного слова рука отчаянно рубит воздух.

- Ты меня пугаешь, Володя. Что стряслось-то?! - отец бледнеет и приподнимается из кресла.

- Ничего не случилось, я только хочу знать - ты пригласил к нам на рождественский ужин Долгоруких?

- Да. Я сам тебе об этом вчера сказал, как мне помнится. Но что за…

- Зачем?

- Что значит зачем? Они наши соседи, мы близки как не всякие родичи. Почти всякий праздник мы встречаем семьями. Отчего мне было их не пригласить? Тем более, что их ждёт приятнейший сюрприз. Да и тебя, я надеюсь, тоже.

- Ты говоришь о выступлении Ани?

- Да. Но откуда ты знаешь? - в голосе отца искреннее удивление.

- Я забрёл в театральный зал и застал её там.

- Вот как… Ну что же, оттого, что её выступление больше не тайна для тебя, я полагаю, менее приятным оно не станет. Она чудесно читает, и ты в этом скоро убедишься, Володя - улыбка отца отражается в глазах.

- Она действительно чудесно читает. Но я хотел бы знать - зачем ты это делаешь, отец?

- Постой, не путай меня. Я никак не возьму в толк, о чём ты спрашиваешь? О визите Долгоруких?

- Да. Ты пригласил их, чтобы они присутствовали на выступлении Анны?

- Именно так. Но…

- Погоди! - рука опять взмывает вверх и замирает. - В качестве кого ты собираешься представить её? Своей воспитанницы? Или, может быть, крепостной актрисы?

- Володя, мне не понятен и не приятен твой тон. Этой осенью её пение слышал господин Гедеонов и высказал самые искренние похвалы. Он очень лестно отзывался о голосе Аннушки и...

- Ты решил, что она сгодиться в актёрки? С неё начинаешь восстанавливать труппу нашего крепостного театра?

- Володя… - отец приподнимается из кресла, но не успевает договорить.

- И значит завтра вечером состоится первое его представление. Должен признать, что сюрприз удался на славу. Ты наконец-то вспомнил, что Анна наша крепостная, и раз уж открылся у неё талант, то пора ей послужить, как то и положено послушной рабе?

- Прекрати это немедленно!

- Отчего же? Разве я не правду говорю! Она. Наша. Крепостная. Ты обманываешь Долгоруких, соседей, петербургских знакомых… Ты так же станешь обманывать учителей и репетиторов, которые станут готовить её к сцене? Когда ты скажешь им правду? Когда будешь подписывать купчую с императорским театром?

- Владимир, я приказываю тебе замолчать! - На побледневших щеках отца расплываются красные пятна. - Как ты смеешь… Кто дал тебе право, ставить под сомнение мои решения и побуждения!…

- А кто дал право тебе пятнать честь нашей семьи авантюрами с крепостной девчонкой! Ты не просто привёл её в наш дом; ты устроил всё так, что вся жизнь вертится вокруг неё! Она занимает в нём место, которого совершенно не достойна. Так пусть бы и оставалась твоим капризом, блажью! Зачем усугублять обман? Рано или поздно он всё равно раскроется, и тогда от бесчестья спасения не будет!



Отец как-то тяжело опускается в кресло, губы его сжимаются в тонкую линию. Он с нарочитой осторожностью откладывает на столик погасшую трубку и поднимает глаза.



- Теперь послушай меня. Пока ты живешь в моём доме и под моею опекою, ты будешь мне повиноваться во всём, что я найду необходимым. Я не стану давать тебе отчёта о причинах моих поступков. И ты исполнишь всё, чего я от тебя потребую.

- Отец, я…

- Молчать! - голос отца срывается. - Ты немедленно, не сходя с этого места, дашь мне слово чести, что никому и никогда не скажешь о том, что Анна крепостная.

- А если я…

- Ты дашь мне слово. Это не просьба, Владимир.



Комната и сидящий в кресле отец отчего-то плывут перед глазами. Гул в ушах всё усиливается. Губы как будто и не шевелятся, и голос словно чужой.



- Хорошо, отец. Слово дворянина, я никому и никогда не скажу, что Анна Платонова твоя крепостная девка.



Руки отца сжимаются в кулаки.



- Теперь я могу идти?

- Иди… - он безучастно смотрит на книжные полки.



Решение рождается, когда дверь уж наполовину открыта.



- Я сделал то, чего ты от меня потребовал. Но я не стану участвовать в том фарсе, который затевается, чтобы потешить почтеннейшую публику.

- Владимир!…



Шахматные фигуры звонко стучат о паркет.



- Честь имею!





Дверь с грохотом захлопывается за спиною.

Сердце колотиться как набат на пожаре. Во рту сухо и чертовски хочется пить.

Несколько быстрых шагов и…

У лестницы стоит Аня. Тонкие пальцы бегают по перилам, повторяя какую-то беззвучную гамму.

Она вздрагивает, но решительно шагает вперед, глядя прямо в лицо.



- Вол… Владимир, я слышала, как вы с дядюшкой о чём-то говорили. Громко говорили. Честное слово, я не подслушивала, просто слышно было… прямо как эхо и…

- Чего тебе?



Аня запинается и на секунду отводит глаза, а затем продолжает.



- Доктор Штерн предупреждал, что Ивану Ивановичу нельзя волноваться. Вовсе нельзя. Он ещё слаб и может случиться удар, и потому…

- Да тебе-то какое дело? Чего ты лезешь со своими заботами! Или забыла кто ты в этом доме?



Лицо её немедленно заливается алая волна, подбородок начинает дрожать, но она упрямо пытается что-то сказать.



- Я… только…

- Ты станешь говорить, только тогда, когда тебя о чём-то спросят. Твоё дело слушать и повиноваться. Это так трудно понять?



Она смотрит прямо в глаза. Ещё немного и по щекам у неё потекут слёзы.

Аня судорожно сглатывает и кивает. Лицо у неё жалкое, как будто её ударили.

И действительно стоит большого труда не толкнуть её, не схватить за плечи и затрясти. Потребовать ответа.



Пока она стоит у лестницы, вцепившись в перила, нет никакой возможности пройти мимо неё не задев.

Только когда в глаза ударяет яркий солнечный свет и мороз обжигает лицо, запоздало настигает мысль, что следовало ей приказать убраться с дороги.

Суетящаяся у порога дворня замирает на месте, с удивлением уставившись на выскочившего из дому молодого барина в одном мундире с непокрытой головой.

Глупейшая ситуация.



- Эй, как тебя?

- Антошка, барин, - кланяется вихрастый мальчишка в драном тулупе.

- Беги на конюшню, скажешь: барин велел заложить сани. Да пусть поторапливаются. Коли проволочка будет - выпорют всех как сидоровых коз!





Почти всю дорогу до Петербурга солнце золотым мячиком прыгает по верхушкам деревьев над трактом.

Перед глазами раз за разом встает картина торопливых сборов. Выпотрошенные ящики секретера, разбросанные в спешке вещи. Тусклый блеск серебряного тиснения на корешках купленных в лавке Свешникова книг.

Плотные, ещё не разрезанные томики. Когда выбирал их, с удовольствием вдыхал густой запах типографской краски. Улыбался, воображая, как будет рад отец получить только-только наделавшие шума в столице "Повести Белкина". Как забавно будет дразнить Аню, притворяясь, что читаемая книга куда интереснее той, которая досталась ей.

А теперь… Теперь только ломота в висках и накатывающая раз за разом тихая ярость.

Всё к чёрту!

Нет, нельзя было оставаться. Как будто ошейник железный нацепили и на цепь пристегнули.

Ненавижу. До стыдных, детских слёз.



Заставу миновали, когда солнце окунулось в малиновое зарево над горизонтом.

Улицы почти пусты. В первых сумерках один за другим зажигаются фонари.



- Стой!



Кучер натягивает поводья и сани, немного покачнувшись, замирают.



- Послушай, я здесь сойду. А ты направляйся к дому. Переночуешь в городе, а завтра с утра - в поместье. Всё понял?

- Точно так, не извольте беспокоиться. Ещё какие приказания будут?

- Нет. Трогай!





Кипящее внутри бешенство душит, давит. Редкие прохожие с удивлением оглядываются на почти бегущего по проспекту кадета.

В конце концов, быстрый шаг сменяется бегом.

Холодный, колючий воздух обжигает лёгкие. Ноги то и дело скользят на раскатанном за день ледяном насте. Одно неловкое движение и правый локоть пронизывает острая боль при падении.

Хриплое дыхание вырывается белесым облачком пара. Без особых усилий удаётся приподняться и усесться, опершись спиною о фонарный столб. Перед глазами пляшут красные кольца. Расплываются, туманят взор.

Через несколько минут спину и затылок пронизывает холод оледеневшего чугуна. Но так даже лучше. Холод тонкими иглами протыкает жаркую ярость внутри. Пьёт её, высушивает до остатка.

Красные пятна мало-помалу завершают свою безумную пляску. Тусклый жёлтый свет приобретает очертания витрины, причудливо разукрашенной морозными узорами.

Странно знакомой витрины.

Ноги как ватные и слегка подгибаются после быстрого бега, и недолгого сидения на снегу.

Так и есть. Это она.



Когда дверь отворятся, задевая нежно звякнувший колокольчик, это удивляет куда сильнее, чем ежели бы оказалось, что она заперта.

Одна ступенька, и отворятся вторая дверь. Глаза щурятся от непривычно яркого после густых уличных сумерек света.

Мужчина в пикейном жилете и в конторских нарукавниках поднимает голову от толстой расходной книги, куда ещё мгновение назад что-то неспешно записывал.



- Чем могу служить? - с некоторым удивлением спрашивает он.



Голос у него низкий, говорит он с мягким акцентом. Не иначе как француз.



- В общем-то я…



Глаза пробегаются по полкам, несколько пустоватым, но не растерявшим свою пёстроту и нарядность.



- Не почтите за неучтивость, молодой человек, но лавка почти закрыта. Весь Петербург празднует, и я позволил себе задержаться в лавке вовсе не потому, что не уважаю обычаи страны, где я имею счастье обрести вторую родину. Но… так сложились обстоятельства, и я вовсе не ожидал, что в столь поздний час кто-то решится делать покупки.



Он вопросительно смотрит, смешно приподняв бровь и несколько склонив голову набок. Вкупе с кудрявым коком это придает ему сходство с любопытным петухом.



- Да, время для покупок не самое подходящее. Но… так уж сложились обстоятельства.



Улыбка и учтивый тон, кажется, смягчают приказчика. Он аккуратно закрывает книгу, щелчком захлопывает крышку чернильницы и поудобнее устраивает перо, чтобы не испачкать прилавок чернилами.

Упершись обеими руками в столешницу, он немного наклоняется вперёд.



- Итак, чему могу служить Вам?

- Там, в витрине была кукла… Ну, такая…



Слова неожиданно куда-то пропадают, и остается только неопределенно развести руками.

Приказчик с понимающей усмешкой кивает.



- О, я, кажется, знаю, о какой кукле идёт речь. Один момент.



Он вытаскивает из жилетного кармашка луковицу часов на цепочке. Приткнувшись к золоченому корпусу позвякивает нанизанный на эту же цепочку простенький ключ.

Направляясь к стеклянным створкам витрины, приказчик значительно потрясает указательным пальцем левой руки.

С лёгким скрипом витрина распахивается, и он с видом чуть нарочитой осторожности обеими руками почтительно вынимается большую коробку. Ловко опрокинув ее дном на подставленную ладонь, он торжественно направляется с нею к прилавку.



- Вот, извольте видеть.



С шёлковистым шорохом коробка опускается на столешницу.



Вблизи она чудесно хороша.

Перчатка легко соскальзывает с руки. Пальцы касаются нежных кружев, золотистых волос, прохладной щеки с лёгким румянцем.



- Работы Каммера и Рейнхарда. Лучший в Европе бисквит.



Рука вздрагивает и немедленно отдергивается назад. И отчего-то становится неловко, как будто кто-то чужой заглянул в письмо через плечо.



- Да, удивительное мастерство.

- Потому и цена довольно высока. Но если Вы обратите внимание…

- Постойте. Я беру её. - И предупреждая готовые сорваться с губ слова приказчика. - О цене я осведомлён. Ассигнациями возьмёте?

- Разумеется. Прошу прощения, но мне нужно свериться с курсом и выписать надлежащий счет.



Нарядная коробка лежит на прилавке, матовые блики от потрескивающих свечей играют на её боках, задевают ворох лазурного шёлка, оборачивают волосы тугих локонов в нити золота.



Вежливое покашливание раздаётся совсем рядом.



- Счёт готов, изволите расплатиться?

- Да, конечно.



Ассигнации аккуратной стопкой ложатся на прилавок одна за другой.

Приказчик внимательно наблюдает за каждой из них. Когда опускается последняя, с почтительной улыбкой кивает и достаёт откуда-то с верхних полок крышку.

Быстро и умело он перевязывает коробку широкой атласной лентой и, приподняв брови, спрашивает:



- Может быть изволите открытку с пожеланиями приложить на добрую память?

- Нет, благодарю Вас, сударь.

- Тогда позвольте пожелать Вам счастливого Рождества и выразить надежду, что приобретение, сделанное в нашем магазине станет приятной неожиданностью для того, кому оно предназначено.

- Спасибо.



На улице совсем темно.

Пальцы, продетые под лентою, быстро коченеют даже в перчатке. Потому коробку то и дело приходится перекладывать из руки в руку.

Холодно. Ноги промёрзли так, что кажется будто босиком ступаешь по льду.

Зато голова удивительно ясная. Всё так чётко и определенно.

По крайней мере, на ближайшие пару часов.



Колотить кулаком в дверную раму приходится довольно долго. От пары пинков ногою зябко дрожат оледеневшие стёкла.

Неужто сторож уже уковылял во флигель? Вот так незадача приключится, если окажется, что некому отпереть дверь. Придётся идти на поклон к кастеляну на квартиру. Но лучше выдержать объяснения с ним, чем идти сейчас домой.

Потом. Завтра. Но не сейчас.

Теперь, когда всё определилось, необходимо принять решение. Очень простое и необходимое.

Иначе как жить дальше…



Совсем рядом раздается глухой голос, заставляя вздрогнуть всем телом от неожиданности.



- Погоди, чего колотишь как бешенный? Ходют, бродют… Чего дома не сиделось? И это в пресветлый-то праздник, - продолжает бормотать сторож, с кряхтением отпирая последний замок.



Весь его облик, от седых бакенбардов до перевязанной пуховым платком поясницы, полон негодования.

Объясняться с ним недосуг. Коротко кивнув и придерживая коробку обеими руками, быстрым шагом направился к лестнице.

Тяжело переступая со ступеньки на ступеньку, одной рукой принялся распутывать башлык. Слушая, как в отдалении звякают замки, щелкают задвижки. Как гулко шаркают по гранитному полу шаги сторожа, под аккомпанемент недовольного ворчания.



Длинный, темный коридор старательно разлинованный полосами голубоватого света, льющегося из окон.

Резко скрипнув распахивается дверь. Ряды аккуратно застеленных кроватей. Тени оконных рам на стенах.



С тумбочки что-то падает с гулким стуком, пока коробка пристраивается поудобнее. Дай Бог, чтобы не чернильница. Или хотя бы пустая. А впрочем, это всё равно.

Кровать жалобно скрипит раз, другой. Скомканная тонкая подушка наконец-то устроена под затылком.

Как тихо.

Часы отбивают восемь ударов и возобновляют мерное тиканье.



"Возвратиться - следу нет… возвратиться - следу нет…" - крутиться бесконечной каруселью в голове.

Пусто, тихо и холодно.

В груди как будто ледяной ком перекатывается.

Кончить всё это разом. Оборвать тонкие ниточки, одну за другою. Как будто и не было ничего. Вырвать страницу за страницею.

Ведь и не было ничего. Фантазия, выдумка, небылица.

Разве прошлое нельзя вымарать из памяти? Забыть тот холодный ужас отчаяния, который подкатывал к горлу в тихом, замершем на цыпочках доме…

Не было, не было… Ничего не было. Не думать, не вспоминать.

Господи, не дай сойти с ума.

А её выставят на сцену, как в витрину. Сможешь оплатить дорогую игрушку - она твоя.

И ничего нельзя переменить. Хоть из кожи вон.

И к чёрту!



Затёкшее тело повинуется неохотно.

В темноте лента никак не развязывается. Приходится сдирать её, приминая углы коробки.

Она лежит внутри тёмным, бесформенным ворохом. По пальцам скользит мягкий, шелковистый локон.

Коробку приходится придержать правою рукою, доставая её оттуда.

Как раз у самого подоконника ладонь скользит по холодному, гладкому металлу. Это небольшой бюст, если судить по весу - чугунный. Он удобно ложиться в руку, упираясь подбородком литой головы в сгиб между большим и указательным пальцем.

Третья тумбочка от прохода. Следует поставить его на место… После.


За двойной рамой окна рождественская ночь. Облака драными лохмотьями висят над Петербургом. В прорехи выглядывают любопытные круглоглазые звёзды. Рожок луны то и дело вспарывает тёмный покров. Света как раз довольно, чтобы ясно разглядеть матово-бледное лицо и мерцающие агаты глаз.
Какое спокойное, безмятежное лицо.
Во тьме неожиданно чётко прорисовывается силуэт тонкой, маленькой руки с хрупкими пальцами.
Всего-то и нужно - покрепче сжать бюст, занести его повыше и…
Чугун с лёгким стуком опускается на подоконник. Пальцы отчего-то немеют, а ладонь делается влажной.
А эта чёртова кукла всё также отрешенно смотрит куда-то, нимало не заботясь о том, что чья-то рука дрожит не в силах прикоснуться к ней.


* со ту кэрэса? - что ты делаешь?
** отачь мандэр! - отстань от меня!
*** barbare la nourriture - варварская еда, (иск.) - "варвара нортюр"
**** В.А. Жуковский, "Светлана"


Конец.

Форум "Бедная Настя"