Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Дела уездные". Автор - Poisy.

Название: «Дела уездные»
Автор: Poisy
Герои: БН
Жанр: Мистика
Рейтинг: R
Предупреждение: присутствуют жестокие сцены


Глава 1

Постоялый двор этот ничем приметным особо не выделялся: небольшой, но чистый трактир, средних размеров конюшня да несколько комнат для ночлега – вот и все хозяйство. Что же отличало именно этот двор от дюжины других – так это удачное расположение: прямо на довольно оживленном тракте, что пролегал через весь Двугорский уезд и соединял южные губернии с самой столицей. Поэтому и постояльцы здесь никогда не переводились, и трактир был всегда полон, за исключением редких ночей, как, например, эта, когда трактирщик с выражением величайшей скуки наблюдал за вялотекущим разговором троих мужиков за дальним столом. Поэтому когда входная дверь скрипнула, он встрепенулся и поспешил лично встретить очень прилично одетого господина в темно-сером дорожном костюме. Был посетитель молод, с приветливым, но несколько простоватым лицом, которое вряд ли можно выделить в толпе. Серые глаза из-под фуражки смотрели открыто, а в уголке рта пряталась улыбка – одним словом, посетитель хозяину понравился.
- А что, любезный, найдется ли у тебя приличная комната на одну ночь?
Знатные господа были нередкими гостьями на постоялом дворе, поэтому трактирщик всегда держал наверху наготове две очень опрятные комнаты.
- Не извольте беспокоиться, Ваше благородие, и постель, и стол, и отдых для ваших лошадей – все организуем в лучшем виде. Не желаете ли отужинать, пока ваши вещи наверх снесут?
- Почему же нет, - молодой господин снял фуражку и расположился за одним из столиков, окидывая комнату дружелюбным взглядом.
Неспешный разговор, который вели мужики, стих, и все трое с любопытством уставились на гостя. Вернулся трактирщик, отдававший распоряжения слугам, и тут же с улыбкой предложил водочки (лучшей в округе и не сыщешь!) да закуски для начала, господин... э-э-э...
- Князь Михаил Репнин, - представился молодой человек сразу, без ложной скромности и манерности – это привлекло к нему хозяина еще больше. А когда гость охотно вступил в беседу, то окончательно завоевал расположение трактирщика.
- Нет, не по делам, я к другу еду погостить, вернее, навестить его, а там уже как судьба распорядится. Мы служили раньше в одном полку, были не-разлей-вода, но с тех пор, как он вернулся в свое поместье, а я остался на службе в Петербурге, мы почти не виделись – так, всего пару писем в год. Вот я и решил навестить его, но, поскольку дело шло к ночи, а гость я вроде как незваный, я не хотел свалиться ему, как снег на голову. А тут и трактир ваш оказался по дороге, и не хотелось на ночь глядя путешествовать, вот я и заглянул на огонек.
- Это хорошо, что вы не любитель ночью-то путешествовать, - хозяин мимо воли бросил быстрый взгляд в окно, где уже наливалась луна, пусть до полнолуния и была еще целая неделя. – Времена сейчас неспокойные, чтобы ночью... А далеко ли путь держите, Ваша светлость?
- Вовсе нет, - заулыбался Репнин, - в соседнее поместье, к Корфам.
Разговор за соседним столиком враз стих, а лицо хозяина вытянулось:
- Кхм... К Корфам... Вы, значится, с Владимиром Ивановичем в одном полку служили?
Было очевидно, что трактирщик теперь просто заставляет себя поддерживать привычный ход разговора, хотя слова гостя и выбили его из колеи, и довольно заметно. Репнин удивленно приподнял бровь, но вопросы оставил при себе – не время еще. Наскоро закончив ужин, он откланялся и поднялся к себе наверх; хозяин его особо и не задерживал.
Постель князю стелила красивая и рослая девица с роскошной темно-русой косой. Вот только что-то неправильное было в девице – по всему выходило, что надлежит ей быть цветущей и в теле, а на деле красавица оказалась бледной и какой-то нездорово худой, да и куталась она в платок, будто на дворе стоял студеный ноябрь, а не знойный август. Очень странно.
- Как тебя зовут, милая? – Участливый Михаил попытался разговорить девушку, чтобы выяснить, что с ней происходит.
- Полина, - не смотря на свой болезненный вид, управлялась девушка довольно споро, да и на лице ее не было видно никаких следов тревоги или волнения.
- А ты не из местных случайно будешь?
- Из местных, - охотно подтвердила Полина, ловко взбивая гостью перину, - я у барона Корфа служу, но сейчас в поместье рук хватает, а в трактире – наоборот, вот меня барон и отпускает сюда заработать лишнюю копейку.
- А что трактирщик говорил - будто бы опасно путешествовать у вас в ночное время? Разбойники, что ли, объявились? – Вот Михаил вроде и задал вопрос шутливым тоном, а глаза его оставались серьезными, внимательно наблюдая за ответом служанки.
- Да нет, - Полина чуть сдвинула брови и слегка пожала плечами, занявшись теперь наволочками, - вроде бы никто о разбойниках не слышал, да и слухов никаких у нас не ходит; ночи - как ночи у нас: не хуже, и не лучше, чем у других.
- А еще говорят, что люди у вас в округе пропадают, - все же решился углубиться в тему Репнин.
На этом вопросе Полина немного замедлилась: спина ее напряглась, а плечи чуть сжались, что сразу стало заметно наметанному взгляду князя, но уже через мгновение девушка как ни в чем не бывало закончила заправлять постель и повернулась лицом к Михаилу уже вполне безмятежной:
- Да с чего вы взяли, барин? Кто говорит-то? Небось, завидуют все достаткам нашим – где еще в соседних уездах такие богатые поместья сыскать? Да и нам, слугам, живется очень даже привольно – хозяева у нас щедрые и добрые. Мы не жалуемся, - уже шире улыбнулась она князю. Затем, узнав, что больше ему ничего не требуется, быстро исчезла за дверью, оставив Репнина в глубоких размышлениях.

На утро от добродушия хозяина не осталось и следа – был он хмурым и неприветливым, будто хотел поскорее выпроводить гостя. Михаил молча проглотил еле теплый завтрак и уже совсем было откланялся, когда трактирщик неожиданно обратился к нему:
- Ваше благородие, позвольте совет Вам дать – не стоит будоражить округу вопросами, к чему оно Вам? Здесь у нас все, как на ладоне - друг друга сызмальства знают: где, что, у кого, да почем, да почему - незачем чужакам свой нос в дела уездные совать. Но это только совет, Ваше благородие, конечно же, прошу простить за беспокойство и счастливого пути!


Глава 2

Поместье Корфа, раскинувшееся перед Репниным во всей своей красе, действительно поражало своим достатком и ухоженным хозяйством - девушка Полина не обманула: конюшня была богатой на породистых скакунов, в хлевах блеяла сытая худоба, а многочисленные слуги сновали туда-сюда без устали , и каждый, казалось, точно знал свои обязанности. Михаил, слегка взволнованный предстоящей встречей с давним другом, еще пару минут постоял на крыльце, любуясь видом, и затем решительно шагнул в парадную дверь.
- Мишель, какими судьбами? – Предупрежденный слугами Владимир лично вышел встречать друга, радостно заключил его в объятия и затем еще раз крепко пожал руку. - Рад, очень рад твоему визиту, князь! Черт, это же сколько мы не виделись?
- Да уж непростительно долго, хочу тебе заметить, барон! – При виде широко улыбающегося Владимира у Репнина отлегло от сердца, и все сомнения, которые он испытывал по поводу предстоящего визита, растаяли, будто и не было их вовсе. – Я уже беспокоиться начал о твоем молчании, и вот не удержался – решил заехать и навестить тебя с первой же оказией.
- Вот это дело ты говоришь! Надеюсь, погостишь подольше – страсть как соскучился по твоему обществу, Репнин, даже по твоему вечному ворчанию о наших рискованных предприятиях, помнишь, тот случай с цыганами?...
Господа расположились в прохладном уюте гостиной – из-за жары окна были почти полностью прикрыты тяжелыми портьерами, отчего в комнате стоял приятный глазу полумрак. Пока слуги накрывали обед в столовой, друзья были заняты воспоминаниями о службе в полку, своих юношеских выходках – умных и не очень, а так же последними столичными сплетнями – будто и не лежало между ними два долгих года разлуки. Время обеда наступило незаметно, и они с видимым неудовольствием оторвались от разговора для предстоящей трапезы.
- Надеюсь, я не опоздала к столу? – Нежный и мелодичный голос раздался откуда-то сверху.
Михаил поднял глаза и замер: по широкой лестнице к ним спускался дивный ангел в светло-голубом платье и ореоле белокурых волос. Огромные голубые глаза и нежный румянец на полупрозрачной фарфоровой коже только добавляли девушке схожести с небесными созданиями.
- Анна, позвольте представить Вам моего лучшего друга – князя Михаила Репнина. Князь, позвольте представить вам Анну – воспитанницу моего покойного отца, а ныне - мою подопечную.
Все еще потрясенный красотой девушки, Мишель только и нашел в себе силы, чтобы молча поцеловать протянутую изящную ручку, и в последующие несколько минут только таращился на нее с совершенно глупым видом к явному неудовольствию хозяина. Прелестную Анну же его немое восхищение только забавляло, и она не отказывала себе в удовольствии приводить Репнина в еще большее смущение лукавым взглядом и беспечным взмахом ресниц. Под конец трапезы князь, к своей чести, справился с волнением и уже наравне с Владимиром развлекал Анну шутками о жизни в Петербурге.
- Ах, я так давно не была в столице, что когда появлюсь там в следующий раз, меня наверняка будут принимать за провинциалку, наивно восторгающуюся красотами Петербурга.
- Что Вы, Анна, столица очень неравнодушна к красавицам, поэтому, я уверен, Ваше появление там вызовет только фурор! – Парировал ей Михаил, не обращая внимания на сдвинутые брови Владимира.
Не смотря на то, что Корф по-прежнему являл собой образец гостеприимного хозяина и ни словом не обмолвился о своем отношении к словесному флирту двух молодых людей, неприметная складка в уголке рта явно указывала, что тема эта ему не очень по душе. Анна, однако, вскоре заметила перемену в настроении своего опекуна, поэтому сразу после окончанию обеда извинилась перед господами и, сославшись на полуденную жару, ушла к себе наверх, не взирая на слабые протесты Михаила. Что ж, делать нечего – князь тоже поспешил в отведенную ему комнату, чтобы немного отдохнуть от ужасной жары, но не раньше, чем Владимир взял с него твердое обещание присоединиться к нему за бокалом бренди в кабинете в шесть часов вечера.

***

- И как ты находишь мое поместье, Мишель? – Вольготно расположившись в удобных кожаных креслах просторного кабинета хозяина, друзья вновь наслаждались обществом друг друга после долгой разлуки.
- Да мне даже обсуждать его неловко – скажешь еще, что я нарочно выбираю самые лестные слова, но так оно и есть! Мне говорили, что в Двугорском уезде очень много ухоженных и процветающих хозяйств, но действительность превзошла все ожидания! Я даже не знал, Корф, что за фасадом бравого поручика и злостного дуэлянта скрывается душа успешного помещика.
- Даже неисправимый дуэлянт, Мишель, сможет управлять поместьем, которое его предки сами создали, поставили на ноги, развили и оставили ему в наследство, - хитро подмигнул ему Владимир.
- Да будет тебе, Корф, прибедняться, я знаю, что ты полон скрытых талантов и тайн. Кстати о тайнах, - прищурился Михаил, - почему ты никогда не рассказывал мне об Анне? Ты всегда охотно делился рассказами о своем отце, о прочей родне, но ни разу не упомянул о ней.
Владимир продолжал улыбаться, только его взгляд чуть-чуть похолодел:
- Да что о ней рассказывать, Миш? Она всего лишь воспитанница моего отца, простая девушка, чьим опекуном я, по стечению обстоятельств, сейчас и являюсь.
- Простая девушка? Да ты никак ослеп, друг мой, раз не видишь, что в ней нет ничего заурядного! Она совершенна, истинный ангел!
- Да так уж и ангел, - Владимир перестал притворяться и согнал с лица улыбку. - Мишель, послушай, она – простолюдинка, без особого рода и имени, она тебе не пара, поверь мне.
Мишель хотел было резко что-то возразить, но решил оставить разговор, который хозяину был явно не по душе, до лучших времен, поэтому на время замолчал, задумчиво изучая убранство шикарного кабинета Владимира. Корф в свою очередь занялся выбором напитков.
- Итак, ты просто истосковался по моему обществу и решился прервать службу, чтобы поскучать в обществе старого друга? - Он подал Мишелю пузатый бокал с отборнейшим бренди и уселся в кресле напротив, внимательно глядя на друга.
Репнин не спеша и с видом знатока оценил букет бренди (Владимир поднял в шутливом изумлении бровь), затем пригубил янтарную жидкость и с наслаждением сделал глоток:
- Да, Корф, бренди у тебя – что надо, давно я такого не пробовал, ей богу, да к тебе стоило приехать только за запасами этого божественного напитка!
Увидев, что Владимир по-прежнему выжидательно смотрит на него, Михаил, наконец, сдался:
- Да, да, ты прав, черт возьми, есть еще одно дело. По долгу службы. Да я бы все равно тебе о нем рассказал рано или поздно, потому что мне, возможно, понадобиться твоя помощь.
- Какое дело? – Барон задумчиво вертел в руках бокал, любуясь танцующими в нем искорками.
- Примерно неделю назад меня вызвал Бенкердоф и поручил провести одно расследование в вашем уезде. Говорят, - теперь уже Мишель бросил на Владимира внимательный взгляд, - что у вас люди пропадают, то есть, не просто один или два человека, а вроде как сразу десять душ исчезло здесь в прошлом месяце. Бенкендорф и попросил меня съездить к вам в уезд да разузнать потихоньку, как там и что, он ведь, знал, что у меня здесь... что я смогу незаметно провести здесь расследование. Ну я и согласился, тем более, что предоставилась прекрасная оказия встретиться с тобой.
Владимир некоторое время ничего не говорил, задумчиво смакуя бренди и разглядывая корешки книг за спиной Репнина, а когда ответил, то, казалось, совершенно не по теме:
- Миша, я давно хотел извиниться, что не смог быть рядом тогда, когда Наташа... Словом, прими мои самые искренние соболезнования, Мишель, для нас всех это оказалось слишком большим ударом, от которого невозможно оправиться.
Репнин помрачнел, отставил бренди в сторонку и, враз сгорбившись, подался вперед, не подымая глаз:
- Я тоже до сих пор не могу поверить, что Наташи больше нет. Иногда кажется, что она где-то рядом, прямо за дверью, еще минута – и раздастся стук, и она войдет как ни в чем не бывало, взъерошит тебе волосы и... Господи, как же тяжело!
Владимир отозвался только спустя несколько мгновений:
- Мишель, не нужно мстить Долгоруким – они переживали не меньше твоего, ты же знаешь. Андрей был не в себе почти месяц после этого, много пил, а Петр Михайлович... царствие ему небесное. Даже мой отец хворал после этого еще долго, и, возможно, он тоже покинул нас так рано из-за этих событий.
- Да разве же я желал им худого? Нет, око за око – это не по мне. Я просто не могу понять, как такое вообще могло произойти, я не могу, Владимир!
Корф вскочил со своего места, порывисто прошел из одного угла кабинета в другой и остановился, упершись обеими руками о камин; голос его звучал глухо, но твердо:
- Они сделали тогда все возможное, Мишель, чтобы отомстить за Наташу, и не допустить, чтобы такое повторилось опять с кем-то другим: мой отец, Андрей и старый князь лично выследили и убили того медведя, даже не дрогнув. Но так и не смогли простить себе, что не уберегли твою сестру.
- Я тебе верю, Володя, и им верю... – И вдруг прозрел, - Так ты думаешь, что теперешние случаи...
- Я не знаю, Репнин, честно – не знаю, но что это еще может быть? Я, по правде, и не догадывался даже, что здесь люди пропадают – ни у нас, ни у соседей ничего подобного не наблюдалось.
- Да там больше чужаки были, в основном, одинокие путники, что через лес ночью ездили; местные, небось, знают, какие опасности таит в себе лес после заката.
Владимир опять был погружен в какие-то свои мысли, и Мишель, чтобы прекратить тяготивший их обоих разговор, подошел к нему и хлопнул по плечу в знак перемирия:
- Обещаю, что буду вести себя с Долгорукими достойно и, чтобы доказать тебе это, завтра же нанесу им визит!

***

Когда на землю опускается ночь, большой дом, который в ярких солнечных лучах казался знакомым и изведанным до самого дальнего уголка, вдруг оказывается полным сюрпризов: каждая тень, кажется, живет своей особенной жизнью, а каждый звук, каждой шорох несет в себе совсем иное, таинственное значение. Иногда ветер врывается в окно, что нерасторопные слуги забыли закрыть на ночь, и гуляет по коридорам, издавая странные звуки, а в сочетании с длинными тенями, отбрасываемыми редкими свечами, и вовсе кажется, будто кто-то шепчется по углам или жалуется на судьбу или еще на что-то.
- Ну почему нельзя? Я лишь на минуточку... – Этот порыв ветра издает более высокий звук, будто принадлежит женщине или девушке.
- Скоро полнолуние, но ты же знаешь, что даже этой ночью может быть опасно, - вторит ему более низкий мужской голос.
- Я все равно ничего не понимаю и ничего не могу с собой поделать – меня будто тянет туда, будто... кто-то зовет. И этот зов такой сладкий, что нет сил ему противиться.
- Потерпи еще немного, совсем чуть-чуть осталось. Верь мне – так надо, верь мне...
- Как все странно... Я не думаю, что смогу теперь заснуть.
- Сможешь, сможешь, иди в свою комнату, и не заметишь, как скоро будешь спать крепким сном до самого утра.
- Твой голос будто гипнотизирует: сразу становится очень спокойно, и ты прав – я уже чувствую приближение сна.
- Вот видишь – беги, беги к себе...
Где-то захлопнулось окно, и порыв ветра покинул запутанные коридоры так же быстро, как и появился, но дом продолжал жить своей второй, сумеречной жизнью до первых лучей следующего дня.

Глава 3

Долгорукие приняли Михаила очень тепло, окружив истинной заботой, как если бы тоненькая линия родственных связей, которой со смертью Наташи, увы, не суждено было ни во что превратиться, оставалась по-прежнему крепкой и прочной. Княгиня Марья Алексеевна хлопотала вокруг него, как если бы он был ее родным сыном; Андрей, пусть и был сдержан, но видно, что очень обрадовался его приезду, а младшая Лиза, которое через пару месяцев должно было исполниться восемнадцать, была невероятно мила и очаровательна, раз за разом поддразнивая Михаила взмахами длинных ресниц да заразительным смехом. Вот и сегодня, заехав навестить семейство после целого дня безуспешных поисков новых улик по интересующему его делу, Михаил залюбовался ею - княжна Долгорукая была чудо, как хороша: нежный румянец и огромные голубые глаза в обрамлении длинных пушистых ресниц, которые проказница уже очень успешно использовала для привлечения всеобщего внимания. Ее шелковистые светлые волосы были заплетены в тугие косички, но непослушный локон нет-нет да и выбьется из общей гармонии, в точности копируя поведение своей хозяйки. Репнин вздохнул и отвернулся: какой бы ни была очаровательной Лиза, но иные голубые глаза все время стояли перед ним; румянцем на других щеках хотел бы он любоваться день и ночь, и в совсем иные светлые волосы мечтал он запустить руку.
Откланявшись (но не раньше, чем пообещал Долгоруким непременно заехать в ближайшие день-два), Михаил припустил гнедого: были ли виной той спешке тучи, грозно насупившиеся над горизонтом и обещавшие разродиться живой влагой, по которой так истосковались высушенные небывалой жарой земли, или предвкушение от встречи с той, что так прочно поселилась у него в сердце? Не обращая внимания на тугие струи ветра, бьющие в лицо, юноша радостно, словно мальчишка, заулыбался во весь рот, и было от чего: если раньше Анна воспринимала его ухаживания как шутку, смеясь и подначивая его по всякому поводу или без, то спустя каких-то пять или шесть дней ее глаза в разговоре с ним все чаще становились серьезными, румянец почти никогда не сходил с лица, и сама она нередко стала смущаться его взглядов, чего раньше за ней совсем не замечалось. Михаил знал, что день, когда он объявит ей о своих серьезных намерениях, уже близок, очень близок, как бы ни хмурился Владимир. Репнин слегка посерьезнел: он и представить себе не мог, что его друг будет настолько явно против зарождающихся между ними с Анной отношений. Нет, Владимир ни разу и слова им не сказал, но Михаилу достаточно было взглянуть в потемневшие глаза Корфа, чтобы понять, что на душе у того очень и очень неуютно.
Гроза все же разразилась, со вкусом и с каким-то бесшабашным размахом швыряя на землю тяжелые капли и сверкая молниями, но не раньше, чем Репнин благополучно добрался до поместья. Он поспешно привел себя в порядок: дело близилось к ужину, а предстать перед Анной таким, как есть - в дорожной пыли и с растрепанной шевелюрой – ему совсем не хотелось. Зато когда в столовой его встретил обрадованный взгляд милых голубых глаз, все затраченное на туалет время с лихвой было вознаграждено.
- А Владимир к нам не присоединится? – В его голосе звучало сожаление по поводу отсутствия друга, которого он в последние дни не так уж часто видел, но сердце молило об обратном.
- Владимиру пришлось отлучиться куда-то по делам – в уездный центр, мне кажется, но на обратном пути его, похоже, гроза задержала – тучи как раз в ту сторону передвинулись. Так что придется Вам провести вечер в моей компании, надеюсь, это вас не обременит?
Лукавый взгляд из-под густых ресниц, однако, показывал, что в силе своего обаяния девушка ни капельки не сомневалась, а вспыхнувшее лицо молодого человека только подтвердило эту уверенность.
Гроза, судя по всему, действительно бушевала над Двугорским: небо в той стороне было черным-черно - даже заката не было видно – и сверкали молнии, а в усадьбе Корфов дождь прекратился, в воздухе наконец-то запахло свежестью, а сквозь открытые окна потянуло прохладой. Владимира все не было, и Анна с Михаил сидели в гостиной одни, полностью поглощенные обществом друг друга, пытаясь урвать такие редкие и потому драгоценные минуты наедине.
- Анна, - Михаил внезапно осознал, что именно сейчас и наступил тот момент, которого он с таким волнением ждал с той самой минуты, как впервые увидел этого ангела, нисходящего к нему по широкой лестнице, - я... Вы наверняка догадываетесь о моих чувствах к Вам. Я знаю – Вы мне возразите, что за неделю невозможно ни в чем быть уверенным наверняка, а уж тем более в таких деликатных делах, как сердечные... – Он сам запутался в сложной фразе, но ладошка Анны нежно сжала его руку, и он нашел в себе силы продолжить, - Но я люблю вас, Анна, я полюбил Вас с момента нашей самой первой встречи, лишь только увидев. Да, мне до этого были незнакомы сердечные страдания, но, встретив Вас, я умирал каждый день только от мысли, что Вам неприятен я или мое общество.
Глаза Анны стали такими большими, казалось - две полные луны могли легко отразиться в их глубине:
- Миша, я... Я тоже люблю Вас, со мной никогда ничего подобного не происходило: со времени нашей первой встречи я будто живу в совершенно ином мире, полным красок и новых чувств, по сравнению с которым моя прежняя жизнь кажется пресной и бесцветной. Я думала, что только во французских романах возможно такое сильное чувство, но... Да, я тоже люблю Вас, Миша, милый!
Никто, даже Владимир, ворвись он каким-то чудом в этот момент в гостиную, не смог бы прервать их первый, а потому такой сладкий и волнующий поцелуй.
- Я буду просить вашего опекуна разрешить мне ухаживать за Вами, Анна, а потом, по прошествии времени, как того и требуют приличия, я буду просить...
И оборвал, не закончив фразу, увидев потемневшее лицо девушки:
- Что? Я что-то сказал не так? Я...
- Нет, нет, Миша, вы тут совершенно не при чем, - Анна по-прежнему не вынимала своих маленьких ладошек из его надежных рук, и князь несколько успокоился. - Дело в том, что Владимир... Я боюсь, что Вам будет очень нелегко получить его благословение.
- Вы так считаете? – Михаил, конечно же, ни на секунду не забывал об отношении Корфа к его робким ухаживаниям, но одно дело – легкий флирт, который может возмутить строгого опекуна юной девушки, а совсем другое – серьезные намерения, о которых будет объявлено подобающим образом.
- Я в этом почти уверена, Миша, - Анна слегка отвернулась и покраснела. - Мы не очень часто выезжаем в гости (Долгорукие и прочие соседи по уезду, конечно, не в счет), так, навещаем иногда семейства в других уездах, и каждый раз после таких поездок, - она бросила на него быстрый взгляд, будто проверяя, не рассердился ли он, ведь не трудно было догадаться, что последует дальше, - к нам с ответным визитом приезжают молодые люди, и многие просят Владимира разрешения поухаживать за мной.
Репнин сидел побледневший, с невероятно прямой спиной, нервно сжимая побелевшие от гнева пальцы, однако, Анна, по-прежнему ласково смотрела на него:
- Миша, какими бы благородными или знатными эти господа не были, Владимир ни разу - слышите? – ни разу не дал им такого разрешения.
- Почему? – Репнин понемногу приходил в себя.
- Я не знаю, - Анна слегка пожала плечами, - возможно, он не находил их достаточно хорошими для меня?
- А может, - Михаилу с трудом удавалось сохранять спокойствие, но он не мог не высказать ужасных подозрений, что уже давно закрались в его душу, - может, он никого к Вам не подпускает, потому что просто ревнует?
Анна быстро опустила глаза, но затем так же быстро их вскинула:
- Мне, безусловно, тоже приходила мысль о том, что он ревнует, но... Миша, это не та ревность, о которой Вы думаете. Мне кажется, что он действительно печется о моем счастье и хочет найти такого человека, который бы никогда не смог меня обидеть, носил бы на руках или исполнял мое любое желание.
- Так ведь и я, - рухнул перед ней на колени князь, - ведь и я, Анна, готов всю свою оставшуюся жизнь носить Вас на руках и исполнять любое Ваше желание.
- Любое-любое? – Не смотря на шутливый тон, было в ее глазах нечто такое, что Репнин понял: от его ответа зависит его судьба. Их судьба.
- Любое, - он твердо и спокойно вернул ей взгляд, - даже невыполнимое.
- Я не собираюсь просить Вас о невыполнимом! – Счастливо рассмеялась Анна, жестом прося Михаила подняться с колен. – Но что если я действительно попрошу Вас сейчас исполнить одно маленькое и неприлично простое желание?
- Я готов! – Репнин бодро вскочил на ноги и вытянулся по струнке.
- Давайте сейчас прогуляемся по саду? – Глядя на вытянувшееся лицо будущего жениха, она начала поспешно оправдываться. - Я знаю, что уже довольно поздно, но я не могу сидеть взаперти целый день: днем – невыносимая жара не позволяет выходить, а ночью... Это всего лишь страхи Владимира, что опасно гулять по вечерам, Миша! Подумайте сами: я же буду с Вами в собственном саду – что может случиться плохого? Кругом полно слуг, и еще совсем не так поздно. - Ее речь все убыстрялась, будто что-то – или кто-то – внутри пытался вырваться наружу. – Ну и что, что сегодня полнолуние - небо по-прежнему затянуто тучами, и луны почти не видно, это все его страхи и совершенно беспочвенные к тому же, и я так не могу больше!
- Анна, успокойтесь, я прошу Вас! – Миша опять крепко взял ее ладошки в свои и словил ее слегка безумный взгляд. – Владимир, безусловно, не преувеличивал опасность прогулок ночью, учитывая... гм... Но это неважно. Однако, я не считаю, что, выйди мы сейчас в сад, может произойти что-то ужасное или непоправимое. Разрешите предложить Вам свою руку?

***

Капелька воды отчаянно пыталась удержаться на самом краю листа сирени: она дрожала, грозя распасться на множество более мелких капелек, но упорно не желала скатываться вниз, пока проказник-палец не стряхнул ее, и она полетела к мокрой земле, чтобы соединиться там с другими дождевыми каплями и напоить собою ссохшуюся почву.
- Вот так, - Анна украдкой показала ей вслед розовый язычок и быстро оглянулась посмотреть, не заметил ли ее шалостей Михаил, но тот как раз блаженно вкушал ночную прохладу.
Им так было хорошо гулять вдвоем, рука об руку, вдыхая полной грудью свежий воздух, еще хранящий в себе следы грозы, что как-то незаметно для себя они довольно сильно углубились в сад.
- Мне кажется, нам стоит вернуться обратно в дом, - Михаил неуверенно оглянулся вокруг, пытаясь сообразить в какой же стороне находится этот самый дом.
- Не волнуйтесь, мы не заблудимся, - Анна беспечно пожала плечами, по-прежнему скользя вперед по влажной траве, - я выросла в этом саду и знаю его, как свои пять пальцев. Вот! – Радостно вскрикнула она, от чего Михаил невольно вздрогнул. - Смотрите, Миша, беседка! Я часто проводила здесь время, когда была маленькой девочкой – здесь так хорошо читалось и никто не мог меня потревожить. Зайдем вовнутрь?
- Анна, мне все же кажется, что нам лучше вернуться: Владимир наверняка уже дома, и нам обоим от него сильно достанется.
Михаил уже почти повернул обратно, но Анна не торопилась покидать полянку: замерев перед небольшой деревянной беседкой, она углубилась в воспоминания детства (на самом деле просто не желая возвращаться так скоро в душный особняк), когда туча, что закрывала собою луну, окончательно проиграла схватку легкому ветру, и ночное светило, полное и величественное, заняло подобающее ему место на небосводе. Лунный свет нежно и мягко обернул хрупкую фигурку, что застыла перед беседкой, посеребрив светлые волосы девушки, отчего она окончательно стала похожей на ангела. Вот только у небесных созданий не бывает таких странных глаз: их глаза источают мягкий и умиротворяющий свет, а не алое безумие.
- Анна, что с Вами? – В голосе Репнина сквозил настоящий страх.

Глава 4

Анне было хорошо: она вырвалась наконец-то из душного плена дома, где не только тело, но и ее душа жили в заточении так непростительно долго, столько ночей, с той самой поры, как ей исполнилось шестнадцать. Почему ей не позволялось гулять после заката – это вопрос мучил ее настолько долго, что превратился в навязчивую идею, и в последнее время дошло до того, что весь ее ум, вся смекалка уходили только на то, чтобы вырваться ночью на свободу. Она не могла себе объяснить, отчего это было так важно, но что-то внутри звало ее, манило, и сейчас, купаясь в нежном лунном свете, девушке постепенно начала открываться ее настоящая сущность.
- М-м-м, - словно кошка жмурилась она на полную луну, - как же хорошо сейчас! Милая, милая Луна, я так ждала тебя: это к тебе рвалась моя душа, по твоему свету скучало сердце – я это знаю! Ибо ты – мой творец, а я – твое дитя!
Она рассмеялась и закружилась в серебряном дожде, не обращая никакого внимания на замершего неподалеку Михаила. Заколки, сковывавшие ее густые пряди, полетели на землю, и длинные волосы пушистым плащом окутали плечи.
- Мне так хорошо сейчас, Луна, милая, я люблю тебя, весь мир, все вокруг! Во мне так много любви, что хочется дарить ее всем, всем людям!
И тогда ее глаза нашли Репнина.
Во время странного, но завораживающе красивого танца Анны, не шевелиться и ни коим образом не выдать своего присутствия отчего-то казалось князю очень важным, будто от этого зависела его жизнь. Что- то изменилось в облике девушке, чему он еще не мог дать названия: она кружилась так быстро, что казалась серебряным вихрем, очень красивым и очень-очень опасным. И лишь когда вихрь остановился, и Анна повернулась к нему, Михаил в страхе отшатнулся: ее глаза, глаза его Анны, такие любимые и некогда такие голубые, пылали алым огнем, а взгляд их теперь не манил, а с силой притягивал к себе, будто огонь мотылька; ее кожа, ранее покрытая нежным румянцем, в свете луны была бледна, а скулы заострились, как если бы девушка враз похудела. А когда ярко-красные губы Анны разошлись в знакомой милой улыбке, в лунном дожде блеснули два острых клыка.
- Миша, милый Миша, как же я люблю Вас! Теперь я свободна, и больше никто – слышите? – никто не сможет встать на пути к нашему счастью!
Михаил пятился, а она наступала, умело и ловко оттесняя его к беседке, будто хищница заманивая жертву в ловушку.
- Вы подарили мне свободу, и я умею быть благодарной, - ее улыбка стала чуть шире, а в глазах появилось чуть больше алого безумия. - Мой поцелуй умеет дарить счастье, Миша, вечное счастье, и клянусь - вы ни на минуту об этом не пожалеете.
Она была настолько близко, что до него донесся нежный запах ее кожи, все такой же манящий и обожаемый. Но разве она была его Анной, той, к ногам которой он готов был сложить свою жизнь? Нет, ЭТА Анна жизнь его не получит! Ведомый каким-то инстинктом, он рванул галстук и, с большим трудом высвободив нательный крестик, приложил его ко лбу вампирши. Та резко отшатнулась – на прекрасном лбу остался уродливый отпечаток, словно ожог, из которого сочилась густая темная кровь. Протяжный, страшный звериный вой пронзил округу; облик Анны теперь менялся с поразительной быстротой: черты лица все более заострялись, превращая некогда дивный лик в уродливый череп, обтянутый тонкой серой кожей, а изящные руки удлинялись в тонкие, но жилистые лапы с острыми длинными ногтями. Чудовище, обиженное и раненое, пыталось добраться до горла Репнина, но тот ни на секунду не опускал дрожащую руку с золотым крестиком – свою последнюю надежду. Вдруг, улучив минуту, когда рука юноши дрогнула, вампирша взмахнула рукой, и Михаил, словно тряпичная кукла, отлетел в сторону беседки, разворотив перекосившиеся от времени поручни, и рухнул в обломках на землю. Где-то сбоку послышались встревоженные крики и заблестели огни факелов – это слуги наконец-то обеспокоились их долгим отсутствием, но люди были слишком далеко, и Репнину приходилось надеяться только на себя. Беснующаяся голодная вампирша все наступала; пошарив рукой за спиной, князь нащупал обломок деревянной ограды, и в его глазах появился крохотный огонек надежды.

***

Владимиру с самого начала не нравилась вся эта затея с поездкой в уездный центр, но, учитывая все обстоятельства, предстоящий разговор с предводителям уездного дворянства никак нельзя было откладывать. Кроме того, он умом понимал, что успеет вернуться домой к ночи, когда взойдет полная луна, но на сердце все равно было очень неспокойно. Уже покидая дом Забалуева, он увидел надвигающуюся грозу и узнал источник своих тревог. Стихия обрушилась на него сразу, не давая ни минуты на подготовку к разверзнувшимся хлябям, но, стиснув зубы и не обращая внимания на острую занозу в сердце, он приказал править лошадей по направлению к дому.
- Да-к дело это почти невыполнимое, барин, - Никита, его толковый конюх, что вот уже столько лет служил Корфу верой и правдой, знал, о чем говорил, - Дороги почти не видно, а молнии пугают лошадей намного больше моего хлыста, боюсь – не сможем мы тронуться, пока гроза не пройдет.
- Никита, Никита, - сквозь зубы проговорил барон, - я все знаю, но никак нельзя медлить, и ты пойми! Если мы не вернемся к ночи в поместье, может случиться большая беда, я это чувствую.
Никита все прекрасно понимал:
- Конечно, барин, воля Ваша - мы немедленно отправляемся назад, пока дороги совсем не развезло.
Никита действительно был прекрасным знатоком лошадей: он уверенно вел гнедых сквозь тугие струи дождя и шквальный ветер, где нужно – подбадривал, где – подначивал кнутом, но даже его умение позволяло карете продвигаться вперед только очень медленно. Корф угрюмо смотрел в залитое дождем окно кареты, нервно сминая перчатки в руках, но ничего поделать не мог: оставалось только надеяться, что за его долгое отсутствие ничего непоправимого не случится. Вот вдали показалась развилка, откуда прямая дорога вела к поместью Корфов и бежала дальше к Долгоруким. Дождь к тому времени утих, лошади резво бежали вперед, и до дома оставалось всего ничего, как вдруг ночь прорезал страшный вой, будто где-то ранили огромного зверя. Лошади, испугавшись, взвились на дыбы, наотрез отказываясь продолжать путь, и карету порядочно тряхнуло, но Владимир к тому времени уже успел из нее выпрыгнуть и теперь стоял, дрожа, и жадно всматривался в даль, как будто мог увидеть что-то в кромешной тьме. Когда он повернулся к Никите, глаза его полыхали огнем:
- Плохо, Никита, ты слышал это? Очень плохо. Ты постарайся добраться до поместья, как можно скорее, а я - своим ходом, ибо времени больше нет.
Барон растворился в темноте, оставив слугу обеспокоенно сдвинуть брови: действительно, судя по всему, времени было в обрез, но хозяин – быстр, очень быстр, поэтому остается только надеяться на лучшее.
Если бы какому запоздалому путнику не посчастливилось в такое позднее время оказаться в лесу, то, скорее всего, он бы ничего толком и не увидел – так, разве что тень какая-то промелькнула. Но если бы он мог развить высокую скорость, как, к примеру, гепард, и припустить за тенью вдогонку, то в ней вполне смог бы различить очертания человека. Вернее, не совсем обычного человека – у того, кто неслышной тенью несся по лесу, лицо имело поразительно заостренные черты, конечности были видимо длиннее, чем у любого двуногого, да и глаза, горящие в темноте зловещим алым пламенем, вряд ли могли принадлежать обыкновенному человеку. Зато существо умело очень быстро передвигаться, поэтому уже через десять минут достигло отдаленной полянки в саду, где когда-то стояла красивая ажурная беседка, а теперь только валялись ее обломки. Владимир - теперь уже в своем привычном облике - быстро окинул взором открывшуюся картину и облегченно вздохнул, увидев все еще пребывающего в шоке, но, несомненно, живого Репнина, который, казалось, так и оставался прислоненным к развороченным перилам беседки.
- Миша, друг, ты цел? - Владимир принялся лихорадочно осматривать шею и грудь товарища, - Что произошло, Миша? Что здесь произошло???
Михаил ничего не отвечал, и лишь его дикий взгляд, направленный куда-то в сторону темного кустарника, казалось, пытался что-то сказать. Корф резко обернулся и не смог сдержать горестного вскрика при виде тела девушки, лежавшей навзничь в густой тени. Казалось, она только прилегла отдохнуть, настолько безмятежным было ее красивое лицо, на котором не осталось и следа тех перемен, что Михаил наблюдал ранее. Она была все той же Анной, нежной и милой, словно спящий ангел, и только деревянный обломок, что торчал из ее груди, да уродливый крестообразный шрам на лбу доказывали, что на этой поляне разворачивались страшные события.
- Как... Как же это, Аннушка... – Владимир, рухнув перед ней на колени, гладил ее лицо, кажется, все еще живое и одновременно такое безнадежно мертвое.
- Господи, Володя, она – не наша Анна, - раздался сзади безжизненный голос Михаила, - я не понимаю, как это произошло... Прости, друг, но она – чудовище... Она бросилась, хотела... в горло, а беседка – в щепки, я... только благодаря кресту нательному... И мне пришлось ее убить, Володя, но как же это...
Владимир мало что слышал из бессвязной речи князя – крепко ухватившись обеими руками, он резко выдернул из груди девушки обломок дерева и, не обращая внимания на сочившуюся темную кровь, крепко прижал хрупкое тельце к себе, покрывая поцелуями ее макушку. Все еще не отпуская тела Анны и не оборачиваясь к Репнину, он отрешенно и совершенно без эмоций начал:
- Это все началось, когда ей только исполнилось шестнадцать: поначалу ее просто мучила бессонница – она все чаще жаловалась на нее отцу, но потом у Анны появилась эта навязчивая идея непременно прогуляться ночью под луной, и чем ближе было полнолуние, тем острее становилась потребность. Мы всячески препятствовали этому: видишь ли, Миша, ей нельзя было этого делать до наступления восемнадцатилетия.
- Что... ты имеешь ввиду? - Репнин и сам поразился тому, что он все еще был способен чему-то удивляться.
- В большинстве случаев мы можем себя контролировать, - Владимир нежно распутывал густые светлые пряди, выуживая из них мокрую листву и кусочки веточек, - и не представляем опасности окружающим, но чем моложе чел... один из нас, тем менее сдержанным он бывает, вот мы и стараемся открывать молодым их настоящую сущность лишь по достижению ими определенного возраста. Сначала отец, а потом уже я старались уберечь Анну от необдуманных поступков, приказав всем в доме тщательно следить за тем, чтобы барышня ни в коем случае не выходила из дому с наступлением темноты за неделю до и неделю после полнолуния. В противном случае, она могла потерять над собой контроль и... могло случиться то, что увы, уже случилось.
Репнин тем временем с трудом встал на ноги и устало побрел в сторону Владимира – судя по всему, ему уже было все равно.
- Я полностью признаю в этом свою вину, Миша, я должен был догадаться, что сегодня в мое отсутствие она попытается всеми правдами и неправдами добиться от тебя достижения своей цели. Я пытался предупредить тебя, Мишель, не верить ей, ее ласковым словам и обещаниям, но не смог этому помешать, ты уж прости меня.
- Я не держу на тебя зла, Корф, - голос Репнина зазвучал совсем близко, прямо за корфовской спиной, - к тому же, убить меня не так уж просто, особенно молодой и неопытной вампирше.

Глава 5

Владимир был быстр, но тот, кто стоял за его спиной, как минимум не уступал ему в скорости, поэтому Корф не смог вовремя уклониться, и деревянный кол с силой вонзился ему в солнечное сплетение, туда, где собираются нервные окончания. Владимир задохнулся, сложился напополам и рухнул на колени, не в силах пошевелиться, лишь беспомощно наблюдая, как тонкой струйкой вытекает из него жизненная сила. Кусок дерева в груди жег, словно раскаленное железо, и он ничего не мог с этим поделать: если бы удар пришелся в сердце, Владимир бы мгновенно умер, а так – пытка могла продолжаться часами. Репнин, с интересом наблюдавший за конвульсиями барона, прекрасно об этом знал.
- А молодые вампиры всегда такие непредсказуемые, что схлестнуться с ними мне только в удовольствие, да и бой помогает держать себя в хорошей форме.
Михаил присел на корточки рядом с Владимиром и ухмыльнулся:
- И с чего ты взял, Корф, что именно она уговорила меня выйти на прогулку в сад? Если бы я не захотел, ни одна красотка не смогла бы навязать мне свою волю, а так – мне стало просто любопытно, что из всего этого получится, и, надо признаться – действительность превзошла мои самые смелые ожидания.
Он опять вскочил на ноги, задумчиво покрутился по поляне и, крикнув Корфу «Я сейчас!», исчез в темных кустах на противоположной стороне лужайки. Вернулся Репнин, уже держа в руках моток крепкой веревки, которой и начал размеренно опутывать ноги и руки Владимира:
- Я ведь эту поляну уже давно приметил – она идеально подходила для схватки: достаточно далеко от дома (никто не сможет помешать) и беседка под рукой – ведь не с собой же мне деревянный кол нести, как-никак я был на романтической прогулке, правда, Корф?
Для Владимира изменение в поведении Михаила стало звеном одной и той же кошмарной цепочки, что, крепко стягиваясь, грозила раздавить все, что он с таким трудом построил за все свое долгое нечеловеческое существование. Поначалу во время нескончаемой дороги домой им овладел страх за жизнь Репнина, затем смерть Анны заглушила и почти полностью выдавила все остальные чувства: казалось, уже ничто не сможет поразить его больше, и ему хотелось только одного - умереть. Однако сейчас, вслушиваясь в невозможные речи своего так называемого друга, Владимир почувствовал, как его потихоньку тоненькой струйкой наполняет жгучая ненависть, и неожиданно сильно захотелось жить. Жить, чтобы отомстить.
- Кстати, твои слуги почти испортили мне всю сцену, Владимир, - Репнин с веселым изумлением рассматривал барона. – Ну и вымуштровал ты их, браво! Поначалу они, конечно, думали, что спасать нужно будет меня, но, увидев, как я расправляюсь с вашей драгоценной Анной, все дружно кинулись меня убивать, представляешь? Особенно старалась одна - как бишь ее? – Полина! Прям сзади мне на спину бросилась и начала душить, да так сильно, что пришлось ее тоже на кол посадить. Чем ты их прикармливал таким, Володька, что они такие отчаянные у тебя стали – своей, что ли, кровью?
- Это называется верностью, - презрительно выдохнул Владимир: слова давались ему с огромным трудом, а воздух с тихим свистом выходил из проколотой груди, - тебе этого не понять.
- Кончено, не понять, куда там мне! В моем роду ведь благородных не было, чтобы слуг заводить да на верность их проверять. Зато, - перешел на зловещий шепот Михаил, - нам другой дар достался: воевать с нечистью всякой, вроде тебя, и успешно побеждать ее. Ты догадался уже, из какой я семьи, Корф? – Почти весело взглянул он на корчащегося в диких болях Владимира.
- Остроговых, - почти сплюнул ненавистное имя тот, чувствуя, как вытекают силы из жуткой колотой раны. - Ты – Острогов!
- Верно, - в голосе лже-Репнина сквозила неподдельная гордость. – Испокон веков служили мы людям, очищая свет от подобной вам скверны. Не ожидал, что твой лучший друг окажется заклятым врагом, Корф? А видишь, как оно в жизни бывает: все эти годы я ужом вился вокруг тебя, пытаясь вывести на чистую воду, но ты хитер, хитер и осторожен, и если бы не... – И тут же осекся, поняв, что увлекся самодовольным рассказом, в то время как враг, безусловно, только и выжидал, как бы освободиться и напасть на него.
- Как с вами, Маренгами, сложно-то, - продолжал размышления Острогов, ловко проверяя, надежно ли связан Владимир и крепко ли сидит в его груди деревянный кол. - Вот возьмем, к примеру, Носферату, ваших соседей из Трансильвании - все у них, как полагается: солнца боятся, крови людской пьют столько, что деревни целые вымирают, ночью обернутся разве что летучей мышью, так что ловить их – сплошное удовольствие. Нет, конечно, теперь и они осторожничать начали, поэтому на их след выходить стало сложнее. Да и, - усмехнулся гнусной улыбкой, от которой Владимиру захотелось дико завыть, - мы постарались, конечно, их поголовье заметно сократить, а все равно - глянь, да и объявится упырь в деревне какой страху на местное население наводить.
Убедившись, что Владимиру уже никак не вырваться из пут, он уселся прямо на пол развороченной беседки и устало прислонился головой к ее жалким остаткам. Глаза же Острогова по-прежнему горели азартом: по-видимому, процесс словесной пытки врага доставлял ему истинное наслаждение:
- Вы же, Корфы, да и все остальные семейства Маренги - другое дело: днем можете смело прогуливаться, пусть солнечный свет вам и очень неприятен, но что такое мелкие неудобства по сравнению с возможностью ловко затесаться между простых смертных? Да и человеческой крови вам не так уж много требуется для жизни, а в большинстве случаев и вовсе лесным хищником можете пообедать. И оборачиваться в упыря вы можете по собственной воле, разве что в новолуние зов особо сильный, так что приходится прикладывать усилия и держать себя в руках. И вот никак, говорю, не раскроешь вас! Я же чуял, чуял, что вы где-то рядом, знал, что невозможно полностью исчезнуть вашему роду, а вы даже скрываться почти перестали от безнаказанности: почти целый уезд под себя подмяли! Конечно, кто же вас тут выдаст – хозяева вы щедрые, к слугам хорошо относитесь, поместья в достатке, а если и надо иногда слугам немного своей крови хозяину отдать – да кто же будет жаловаться, если за это хозяин позволяет жить, как сыр в масле!
С ненавистью наблюдая за разглагольствованием самого заклятого врага своего рода, Владимир между тем из последних сил пытался ослабить веревки на руках, но проклятый деревянный кол прочно застрял в груди, и не было силы ни дышать уже, ни бороться. Однако, каждый раз, бросая взгляд на мертвое окровавленное тело Анны, все такое же прекрасное, как и при жизни, ненависть наполняла Корфа такой силой, что даже грубые веревки начали поддаваться его натиску – дюйм за дюймом.
- Вот эта беспечность вас и сгубила, когда... – Опять Острогов осекся, словно не желая выдавать своей главной тайны: как и каким образом удалось ему раскрыть тайну Корфов. - А, впрочем , неважно. Главное, что все в округе вздохнут спокойно, когда я истреблю ваше отродье. Пусть и не сразу люди поймут, как их облагодетельствовали, будут поначалу оплакивать безвременно почивших добрых хозяев, но потом век благодарить меня будут.
Вдруг он перехватил взгляд Владимира, направленный на Анну, и, поднявшись, неспешно подошел к безжизненному телу, с интересом разглядывая его, будто увидел впервые.
- Хороша, чудо как хороша – настоящая красавица! Давно я таких не видел, да и неудивительно – все ваши женщины славятся необычной красотой.
...Дюйм за дюймом, пальцы уже почти не слушались, но и узел потихоньку слабел...
Острогов присел рядом с мертвой красавицей, внимательно всматриваясь в ее лицо:
- Кто она тебе, Корф? Сестра? Племянница? Не может быть, чтобы простая сиротка случайно оказалась тебе подобной.
- Дочь! – С ненавистью выплюнул Владимир и дернулся немного, отчего веревки ослабели еще чуть-чуть.
- Дочь, - с видимым удовольствием повторил Острогов, но тут же нахмурился. - Мать, судя по всему, была человеком и умерла при родах?
Увидев подтверждение этому в исказившемся болью лице Владимира, он с отвращением продолжил:
- Даже ее рождение забрало человеческую душу, проклятые демоны! Конечно - настоящая мать мертва, и как удобно все дальше случилось: старый барон берет ее к себе будто бы на воспитание, потихоньку, по достижению ею восемнадцатилетия, являет Анне ее настоящую сущность, сам спокойно отдыхает в семейном склепе лет эдак двадцать-тридцать , пока вы с Анной устраиваете свою судьбу, а затем счастливое семейство воссоединяется где-нибудь в Италии, чтобы вернуться лет через десять назад в Россию и замкнуть сей порочный круг. Хорошо, что я позаботился о твоей юной вампирше, вот и старика в склепе скоро обязательно навещу...
Владимир прыгнул, без подготовки, не издав ни звука, ни сделав ни одного лишнего жеста – просто прыгнул, как могут прыгать только хищные звери, пытаясь дотянуться до горла врага. Но и Острогов не оплошал: с нечеловеческой быстротой он вскинул руку, в которой, как оказалось, был зажат маленький и неприметный пистоль, и всадил серебряную пулю прямо в сердце вампира, на середине прервав его прыжок. Владимир тяжело рухнул на землю: его начавшие было удлиняться лапы опять превратились в человеческие конечности, и перед Остроговым лежал теперь молодой мужчина, все такой же красивый, но уже бездыханный, навсегда нашедший свое упокоение под клонившейся к горизонту полной луной.

Глава 6

Небо на востоке уже чуть порозовело, предвещая скорое начало нового дня, когда княгиня Долгорукая осторожно переступила порог особняка Корфов. Сердце ее судорожно сжалось при виде открывшейся картины: кровавый след вел от парадной двери до широко открытых дверей гостиной, будто протащили здесь мертвое тело - совсем свежее тело, ибо кровь еще не успела свернуться и где-нигде блестели алые лужицы. Следуя кровавой дорожкой, она тихонько вошла в гостиную и уцепилась за косяк двери при виде тела Владимира, словно сломанная кукла небрежно брошенное в кресло у большого камина. При звуке шагов княгини Острогов даже не обернулся, полностью поглощенный своим занятием: он поливал мебель и ковры гостиной спиртным из обнаружившихся на полу бесчисленных бутылок бренди и отборного бургундского вина, которым всегда так славился погреб Корфов.
- А, Марья Алексеевна, - наконец-то соизволил он заметить гостью, - зашли посмотреть на дело рук своих?
- Как ты смеешь, щенок, обвинять меня в своих страшных делах? – Глаза Долгорукой, казалось, готовы были испепелить мерзавца, но тот даже бровью не повел, продолжая деловито поливать вином старинный рояль, всегда считавшийся красой корфовской гостиной.
- Пардон, пардон, конечно, не Вы свершили этот акт правосудия, но если бы не Ваша помощь, ввек бы мне не разоблачить эту семейку.
Княгиня побледнела еще больше, но гордо вскинула голову, собираясь высказать ему все, что о нем думает, однако взгляд ее упал на белокурую головку, выглядывавшую из-за высокой спинки второго кресла, что было повернуто к камину и потому почти незаметным, и самообладание окончательно покинуло бедную женщину.
- Аннушка, деточка, - запричитала Марья Алексеевна, опускаясь рядом с креслом и гладя шелковистые волосы и залитое кровью лицо мертвой красавицы, - Господи, да как же это! А ее-то за что, ирод ты проклятый, - бессильно потрясла кулаком на Острогова, - совсем же девочка еще, неиницированная даже была!
- Была, была, - хмыкнул тот, с видимым удовольствием вспоминая события минулой ночи, - да ведь инициировать ее – умения много не надо: вывел под полную луну, а там наше ночное светило свое дело само и сделало.
- Мерзавец, - в бессилии зарыдала княгиня, продолжая ласково гладить светлые пряди Анны, - ирод проклятый, да как же ты не пожалел девочку?
- А вы людей жалеете? - внезапно рассвирипев, Острогов в два шага пересек разделявшее их пространство и теперь с ненавистью смотрел прямо в глаза Долгорукой. – А Натали Репнину сынок Ваш пожалел, когда в мгновение ока растерзал тело своей любимой невесты так, что даже бывалым полицейским дурно становилось при одном только взгляде на ее изуродованный труп?
- Это была случайность, случайность, - Марья Алексеевна покачивалась из стороны в сторону от невыносимой муки, - не мог Андрюша ее хладнокровно убить! Он же любил ее и всегда был таким осторожным, внимательным, не мог он просто так сорваться, не мог!
- Может и не мог, - неожиданно легко согласился Острогов, возобновляя свое занятие, - но если ему дать понюхать запахи кое-какие в определенной последовательности или, скажем, показать цвета определенные, то какой бы сильной или опытной тварью вампир не был, даже его самообладание может дать осечку в полнолуние.
- Ты, ты! - В голосе княгини было столько ненависти, что ухмылочка медленно сползла с лица Острогова.
Долгорукая все никак ни могла прийти в себя:
– Что же это получается: ты сам свою сестру и отдал на растерзание?
- Зато игра стоила свеч, - как отрезал тот, опять принимаясь поливать вином изящные кресла, - и позволила мне заполучить Вас, Марья Алексеевна, в свои шпионы: за жизнь сына Вы мне вон Корфов выдали, и кто знает, сколько вас, нечисти, еще в округе околачивается. А что касается сестры моей, - он равнодушно пожал плечами, - да-к и не сестра она мне вовсе, Вам это прекрасно известно. Интересно, чем же это таким Репнины были обязаны моей семье, что согласились вырастить меня, как собственного сына?
Он вдруг весело подмигнул Марье Алексеевне:
- Нужно бы покопаться в их родословной: вдруг моя так называемая бабка в прошлом с оборотнем или кровососом согрешила? Может, поможете в этом начинании, княгиня?
- Да я тебе скорее собственноручно горло перегрызу, - словно ядом плюнула Долгорукая, глядя на него в бессильной злобе.
- Да, конечно, уговор меж нами только о нечисти был. А угрожать мне не нужно, милейшая Марья Алексеевна, у Вас еще вон дочь - хотя зачем притворяться, тут же все свои – внучка подрастает, которую Вы так тщательно от инициации оберегаете, все оттягиваете этот момент, а напрасно – восемнадцать лет ей уже через пару месяцев исполнится, и природа свое возьмет рано или поздно. Вот это Вы сейчас за ней нянькой бегаете да в полнолуние взаперти держите, а если выйдет замуж она, а муж и не сможет таким проворным оказаться - что тогда? Загрызет невеста молодого супруга в лунную ночь?
- Я ее за Забалуева замуж выдаю, - уже тише ответила Долгорукая, отвернувшись к стене, но так и не выпустив из руки безжизненную ладошку Анны.
Лже-Репнин сдвинул брови, соображая, а потом в восхищении всплеснул руками:
- Да-да-да, сохранение древнего рода, я и забыл! Поначалу, когда я узнал, как резко Вы отказали Корфу в руке Лизы, я очень рассердился: мне показалось, что таким образом вы хотели намекнуть ему о том, что происходит. Потом я услышал слух, что вы пытаетесь сохранить род Забалуевых и... Браво, браво, Вы все предусмотрели: и внучка пристроена, и Забалуева как члена Вашей семьи я, согласно нашего договора, не смогу тронуть. А потом инициируете Лизу тихо-мирно, супруг всему обучит, и будете вы жить, припеваючи, но только пока мне верой и правдой служите. Жаль, что у вас нет второй внучки, так бы можно было еще какое семейство от меня спасти.
- Андрей собирался просить руки Анны, - еле слышно произнесла княгиня, осторожно откинув прядь с лица девушки.
- Знаю! – Рявкнул Острогов, вмиг растеряв все свое показное благодушие, а на потрясение в глазах Долгорукой ответил издевательским смешком. - А откуда – уже не Ваше дело. Или Вы считали, что я оставлю Вас без присмотра и позволю вынашивать планы мести или найти способ обойти наш договор? Да как только я узнал, что благородный князь намерен просить руки какой-то простолюдинки, у меня сразу же возникли подозрения, а уж когда девушка оказалась воспитанницей барона, о которой я никогда не слышал, пришлось самому мчаться сюда, чтобы лично посмотреть, что происходит. А тут – дочь самого Владимира, оказывается, у меня под носом была, и я чуть было ее не упустил! Однако, - он уже успокоился и, окинув взглядом дело рук своих, остался очень доволен, - пора и честь знать, загостился я тут что-то, знаете ли. Да и Вам, любезнейшая Марья Алексеевна, пора бы домой возвращаться, дабы кривотолков не было. Хотя что Вам до сплетен – весь уезд держите в своей прелестной ладошке, не так ли? Ну все, все, пора уходить.

***

Старожилы до сих пор вспоминают, как сильно той странной ночью полыхала усадьба Корфов, затмевая своим заревом даже восход солнца. Вспоминают да крестятся, ибо унес тот пожар души всего семейства Корфов и самых их преданных слуг. А некоторые говорят, что после долго еще стоял вой животный в округе, будто волки или собаки дикие скорбили о погибших. Такое несчастье, случившееся с уважаемой и богатой семьей, наделало вначале много шума – даже из столицы сыскари приезжали, но вскоре благородные господа из местных дело о пожаре замяли, представили несчастным случаем да успокоили все лишние разговоры – дела-то уездные.

Форум "Бедная Настя"