Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Дежавю". Автор - Жоржетта.

Название: Дежавю
Герои: БН
Примечание 1: AU, время действия – начало ХХ века
Примечание 2: Спасибо Конан-Дойлу



Струи проливного дождя заливали стекло, настолько прозрачное, что о его существовании можно было догадаться лишь по витиеватым водяным узорам, искажавшим все, что по ту сторону.
«Да, заведенье не из лучших, но за чистотой следят», - он поправил двумя пальцами уголок белоснежной льняной салфетки. Коротко вздохнув, встал и пересел – спиной к окну. Он никак не мог отвлечься от попыток угадать нечто знакомое в приближавшихся причудливых фигурах, и это его раздражало. Предательское волнение он принимал как неизбежное и в то же время презирал себя.
Понимая, что она ни за что не придет раньше, ведь до назначенного ещё целый час, он каждый раз при мелодичном поскрипывании входной двери настораживался и чуть выпрямлялся. «Наверняка она войдет с боем часов», - усмехнулся он про себя.
Все его мысли были сосредоточены на предстоящем разговоре. Вероятности, что она проигнорирует его приглашение, он не допускал.
«Никуда не денется. Я слишком ясно дал понять, что она, её судьба, дальнейшая жизнь её и всего её семейства абсолютно во всецелой моей власти»
Он в тысячный раз прокручивал в голове затверженные фразы, перебирая один за другим возможные повороты беседы.
Было и смешно и гадко чувствовать себя в этой роли. Однако почему-то ему казалось, что он, наконец, определился и пристроился к тому самому месту, которое и было уготовано ему изначально с рождения. Вот именно сейчас, в ближайшие два-три часа он станет тем, кем и продолжит свой жизненный путь. Уже до конца, до последнего дня.
Минуты текли с циничной медлительностью. Его решимость, лихое злорадство и предвкушение реванша становились все тусклее, таяли и вот-вот бы исчезли, если бы он уже со знанием дела не переключился на то, что помогало ему восстановить должный настрой.

Сколько он себя помнил, отец всегда был рядом, или, если можно так выразиться, даже вокруг. Он курировал, наставлял, продвигал своего сына с неизменной последовательностью год за годом, день за днем. И при этом оставался по большей части невидимым и неслышимым. Общались они обыкновенно посредством пространных подробных писем с детальными рекомендациями и коротких записок с четкими указаниями. Помнится, их личные встречи свелись к минимуму, как только он, совсем ещё мальчик, стал задавать вполне логичные вопросы о матери, которой не знал никогда. Отец в ответ лишь раздражался, отмалчивался, а со временем и вовсе перестал допускать сына к себе без крайней необходимости, поручив его заботе и воспитанию многочисленных слуг и гувернеров. Да, они были богаты. Однако довольно скоро он как-то понял, хотя и не помнил, чтобы кто-то когда-то сказал ему о том определенно, что папенька совсем неблагородного происхождения, если не сказать скандального. А ещё позже ему стало очевидно – всем, что имеет, начиная от приличного платья и заканчивая приличными друзьями, он обязан не только доходам, источник которых оставался загадкой, но и неким связям «высшего порядка», на которые ссылались те, кто обычно делал ему одолжение или оказывал услугу. О них туманно и вскользь, однако все чаще с годами, стал упоминать в своих письмах и отец.
Сейчас, конечно, все стало на свои места, а тогда он был слишком молод, его увлекала веселая, благополучная во всех отношениях жизнь и ему было слишком мало дела до подробностей.
Хотя со временем он стал замечать на себе насмешливо-пристальные взгляды, на которые всегда реагировал бурно, и пару раз попадал в такие переделки, что удостаивался даже неурочных встреч с отцом, в ходе которых он и услышал, что «лишь благодаря безотказному влиянию и невольному покровительству всем известных особ он, его беспутный сын, все ещё здесь, в столице, а не в казематах».
- В казематах! – кричал старик и потрясал кулаком, а «беспутный сын» улыбался, безучастно рассматривая потолок.
- Папенька, так ведь казематы и в столице имеются…
- О! Я понимаю, это ты в отместку! Я злоупотребил своим влиянием на тебя, настояв на свадьбе с этой… - отец брезгливо фыркнул.
- Да с чего же вы решили, что имеете на меня хоть какое влияние?
- Не сметь! Мою опрометчивость оправдывает лишь то, что я надеялся упрочить твое положение в обществе. А в результате… - отец явно не мог подобрать подходящих слов.
- Ну, что же вы? А в результате моя горячо любимая супруга через полгода совместной со мной жизни бежала с каким-то вшивым актеришкой. Да полно вам, не терзайтесь, против свадьбы я вовсе не возражал, а что до жены моей – я бы и сам от себя сбежал, если б мог…
Странно было сейчас вспоминать то время, словно он пытался оживить картинки не своей жизни, а рассказанную ему о ком-то историю. С одной стороны общие черты тех сцен были расплывчаты и неопределенны. С другой – он помнил всякие нелепые мелочи: кружение пылинок в рассеявшихся по комнате лучах солнца, матовый блеск остро заточенного карандаша, который отец не выпускал из рук, затхлый, терпкий запах, заполнявший комнату, и едва уловимый нервирующий звук болезненного дыхания. В тот раз он со свойственной ему тогда холодной беспечностью отметил для себя, что «старик, верно, долго не протянет». Однако это свое заключение он немедленно отбросил и забыл. Тем более что спустя всего пару недель жизнь его столь круто изменилась, что он надолго забыл не только о здоровье отца, но и о своем собственном. В тот период он стал встречаться с отцом несколько чаще – необходимо было сгладить последствия того обстоятельства, что повлекло за собой необратимые перемены. Эти встречи были полны напряжения и надрыва. Сын с заносчивостью вечной безнаказанности даже не пытался оправдываться, только посмеивался в полной слепой уверенности, что все как-нибудь да замнется. Отец же снова и снова увещевал и грозил, давая понять, однако, что и в этот раз сделает все возможное для разрешения возникших «затруднений». Но обоих неизбежно охватывала все более заметная тревога, что бесследно этот скандал не утихнет. Так и случилось.
Службу пришлось оставить, денег стало заметно меньше, компанию благополучных молодых повес сменила кучка таких же презренных изгоев с подмоченной репутацией, каким был теперь и он. Жизнь становилась все более унылой, стесненной, располагающей либо к отчаянному погружению в полный разврат, либо к безотрадному уединению. Он попробовал и первое, и второе.
И вот однажды, его вызвали к родителю «попрощаться». Меланхолия, в которой он преимущественно и пребывал в тот период, заглушила и страх, и растерянность, и невнятные приступы формального горя. Он помнил тот последний разговор с отцом кусками, теми ничтожными отрывками, в которые его погрязший в безразличии разум оживлялся вспышками жесточайшей паники от осознания, что вскоре жизнь его станет ещё более жалкой.
Сейчас ему бы хотелось помнить, какие слова утешения и прощания сказали они друг другу. И были ли они? Но он помнит лишь, что сидел на краю кровати, склонившись над изможденным болезнью стариком.
Отец шептал сбивчиво, постоянно срываясь на кашель:
- Я не говорил тебе… да и не зачем знать… Но теперь я уж точно... И ты останешься один. Я, как мог, помогал тебе – ты не всегда знал об этом. Я старался тебя подготовить… дать понять… но… Я боюсь за тебя… Вся моя жизнь, все, что я делал ради тебя, станет тебе лишь наказанием… Я не хотел…
Невозможно было понять что-либо в этой бессвязной речи. Оставалось лишь сидеть и покорно слушать, время от времени кивая и пытаясь уловить хоть какой-то смысл. Поняв, что его слова не доходят до сына, старик на какое-то время замолчал, прикрыв глаза. Затем, собравшись с силами, продолжил уже более убедительно:
- Как только я сойду в могилу, все те, кто на протяжении долгих лет был вынужден исполнять мои приказы или просьбы, поспешат казнить, если не своего мучителя, то его сына. Они заклюют, растопчут тебя, мой мальчик, тем более сейчас это так просто. Но я все передам тебе – они не дождутся! - он заговорил с жаром, глаза его загорелись, - О да! У всех у них, у каждого из этих самоуверенных господ, идущих по жизни, задрав нос, есть… есть мелкий грешок, грязный поступок, а то и преступление. Мне просто нужно было знать об этом. И тогда… тогда они готовы были на многое, а некоторые так и вовсе на все, что угодно, чтобы только их тайны оставались тайнами и впредь. Там, вон там, - он вытянул руку, указывая на секретер в углу, - Там ты найдешь всё – бумаги, мои рекомендации. Все по именам и датам, с прилагающимися доказательствами. Всё это поможет тебе, если только… если только…
Старик внимательно разглядывал сына и едва заметно качал головой:
- Но нет, - голос его теперь был тих и будто нежен?! – ты не сможешь это делать. Раньше, может, и мог бы. Но теперь… Ты изменился… Что-то случилось с тобой, Сережа, - И тут произошло самое неожиданное из того, что только могло случиться. Сергей почувствовал, как отец гладит его по волосам, проводит сухой ладонью по щеке:
- Я бы мог сказать, что знаю, ведь именно с того самого случая, с того гадкого обвинения, с той отвратительной клеветы… - он разволновался, губы его побелели и задрожали.
Сергеем владела странная усталость. Откровения отца мало тронули его. Наверное, где-то в глубине души он всегда ожидал чего-то подобного. Грязного и мрачного.
- Не надо, прошу вас, я не хочу говорить об этом.
- Да-да, я понимаю. Но всё же… Эта заносчивая интриганка, эта княжна Репнина, она обвинила тебя в бесчестии, тогда как она сама!..
- Отец! – Сергей не понимал, к чему этот разговор и чувствовал себя загнанным в угол, - Поверь! Не все мерзости, которые ты обо мне слышал, ложь. Многое – чистая правда.
- Но не это! Если бы ты знал, чего только мне стоило избавить тебя от суда! О! Почти половину своего влияния я утратил безвозвратно. Но этот скандал не мог пройти совершенно без последствий и сейчас ты в таком ничтожном положении, мой мальчик.
- Перестаньте, - от этой внезапной отеческой нежности у Сергея разрывалось сердце.
Но старик продолжал. Он явно имел ещё много, что сказать, а главное было впереди, и он торопился объясниться до конца.
- И с тех пор у меня появилась цель. И мне повезло! Хотя при моем умении, опыте, знании людей это трудно объяснить одним лишь везением. Можно сказать, что это божье провидение, высшая справедливость, - старик потряс в воздухе указательным пальцем и вдруг схватил Сергея за руку, - Ааа! Эта чистоплюйка, эта ханжа, эта лгунья! Знал бы ты, какова она сама! - раздалось вкрадчивое хихиканье, и Сергей похолодел. Лицо старика просияло торжеством. Он потянулся к подушке, но громко охнул, задыхаясь и шипя, - Пожалуйста… достань… под подушкой.
Это был листок бумаги, аккуратно сложенный в несколько раз.
- Читай, читай, - торопил отец, но Сергею почему-то не хотелось этого делать. Сердце его бешено колотилось, словно это он готовился открыть свои сокровенные мысли постороннему. Он развернул записку и быстро пробежал глазами несколько строк. В ушах зашумело, стало душно. Он боялся поднять голову. Боялся, что начал понимать, к чему все это.
- Я бы мог сам раздавить, уничтожить её, как только это попало мне в руки. Но я знал, что настанет день, когда я отдам этот документ тебе, чтобы ты сам, слышишь, сам! Это её рука, не сомневайся, я все проверил. И я знаю, что Наталья Александровна Долгорукая разыскивала этот документ и готова была за него дорого заплатить. Понимаешь? Очень дорого! Ты получишь всё! Новое достойное положение в обществе, деньги, да и её саму в придачу, если только захочешь. Она разрушила твою жизнь, она тебе все и вернет!

Бой часов оборвал тягостные воспоминания. Послышалось очередное мелодичное поскрипывание. Он не решался пошевелиться, догадываясь и стараясь физически почувствовать её присутствие. Воздух волна за волной все гуще наполнялся сладковатой свежестью, его потоки становились все реальнее, все осязаемее.


Он повернул голову. Натали приближалась, безошибочно угадав место, где он расположился, движения её были спокойны и уверены, оборки её легкого не по погоде платья волновались, создавая иллюзию парения. Тонкие пальцы в кружевной перчатке придерживали край роскошной шляпы.
Мотнув головой, словно отгоняя дурманящее наваждение, Сергей, наконец, поднялся ей навстречу.
С лёгкой усмешкой он смотрел ей в лицо, едва скрытое прозрачной вуалью – о, да! она была слишком горда, чтобы прятаться. Оба молчали. Глаза её ярко сверкали, в них отражались гнев и вызов.
«Показное», - подумал он, не отводя от неё взгляда и нарочно затягивая напряженное молчание.
Внезапно, плавно развернувшись, она села на ближайший стул. Его неучтивость её раздражала – это было очевидно. И она явно давала понять, что ничего другого от него и не ожидала.
Он сел напротив, откинувшись на спинку стула, приняв подчеркнуто развязную позу, чтобы как можно более соответствовать её ожиданиям. Продолжая пристально следить за нею, он отметил, как она взяла себя в руки, успокоилась и даже расслабилась, удовлетворившись тем, что перед нею бесчестное ничтожество, как она и предполагала.
- Итак? – решительно произнесла она.
«Все-таки нервничает»
Тирада была заготовлена. Выдохнув, стараясь не выдать смятения, он принялся излагать. Что знает, какие доказательства имеет. Постепенно волнение его исчезло и в какой-то момент он пережил ни с чем не сравнимое ощущение победного торжества и властного превосходства. Он словно поднимался на гору, на скалистую кручу, залитую лучами солнца, исчезающую в лазурных облаках. Он шел легко по удобной ступенчатой тропинке, дышал полной грудью, отдаваясь во власть сладкой эйфории. Но чего-то явно не хватало в этой лучезарной картине возвышения. Жажда избавления и предчувствие исключительного финала мало-помалу сменились неудовлетворенностью и разочарованием. Он падал, проваливался в безнадежную мглу и вот уже видел себя на прежнем месте, в сумрачной долине на берегу черного зловонного озера. Но нельзя было останавливаться, нужно было идти до конца, там, дальше, его непременно ждет достойная награда:
- Итак, мы оба с вами знаем, что придание огласке известного документа совершенно разрушит вашу жизнь, уничтожит репутацию вашу, сделает вашего мужа всеобщим посмешищем, а вашего сына…
- Не трудитесь, г-н Писарев. Поверьте, я прекрасно представляю те ужасы, коими грозит мне ваша бесчестная несдержанность. Значит, все эти годы моя записка хранилась у вашего отца. А теперь вы - его наследник. Во всем…
Язвительное замечание ничуть его не покоробило. Он знал все, что она может ему сказать. Более того, он прекрасно знал, что она хотела бы сказать ему, но никогда не решится. В своем многодневном, полном раздирающих колебаний, забытье он бессчетное множество раз мысленно прослушивал все самые оскорбительные эпитеты, которыми она могла бы его осыпать. И потому сейчас он вглядывался, как едва различимо за вуалью движутся её губы, торопясь озвучить поток обличительных фраз, и ничего не слышал. Он видел лишь тонкую фигурку, заключенную в нарочито легкое платье, подрагивающие плечи и упрямые кулачки, сжатые в бесстрашном порыве. Он смотрел и смотрел на неё бесконечно долго, словно завороженный бредовым сном, в котором не было ни места, ни времени, а лишь ограниченное, не доступное посторонним пространство, из которого он отрешенно, как из-за полупрозрачной завесы наблюдал за ней. Она была там, далеко, разглядеть её становилось все труднее, её очертания растворялись в потустороннем сером небытии, порождая тревожное ожидание неминуемой потери. Он не мог допустить этого:
- Я хочу видеть вас, - её губы мгновенно перестали шевелиться и плотный вакуум, в котором он пребывал последние несколько минут, вдруг словно раздвинулся, расступился, впуская внутрь и её. Теперь их было двое в этой душной тишине. Она застыла, сомневаясь, правильно ли расслышала. Плечи её заострились, пальцы медленно разжались…. Она была похожа на безжизненное изваяние, и лишь трепет каштановых локонов напоминал ему, что все это не иллюзия. Что она живая, здесь, рядом, на расстоянии вытянутой руки. Её взгляд устремлен на него, все её ощущения в этот миг заняты им и только им. Одна мысль об этом рассеивала нахлынувшие страхи, согревала, возрождала уверенность довести начатое до конца.
- Что? – он даже не узнал её голос, тихий, с затаившимся напряжением, грозящим разразиться бурей.
- Я хочу, наконец, увидеть тебя, - повторил он спокойно, стараясь не дышать и сохранить как можно дольше это их сказочное уединенное пребывание в чарующей нереальности.
Помедлив пару мгновений, уверенным изящным движением она откинула вуаль, не сводя с него глаз. Она была все так же прекрасна, как и в тот день. Пространство между ними словно сократилось, он видел её теперь так ясно и отчетливо, в ярком разноцветии легкого шелка, в мерцающем ореоле сладковатой свежести. Их загадочная изоляция завораживала и давила на него.
Ему показалось, что она вот только что пришла, только-только села напротив. И никакого разговора ещё не было, и он только сейчас начнется. Но, глядя в эти полные весенней воды глаза, он не знал, с чего же начать этот новый разговор.
Он видел, что от его слов её передернуло, одним едва уловимым движением она беззвучно бросила ему: «Да как вы смеете!» А выражение её лица быстро менялось: от гадливости к напряжению, от напряжения к раздумьям, от раздумий к решимости.
- Да-а…, - она вдруг как-то странно на него посмотрела, медленно кивнула, пальцы её скользнули по шее и тронули пряди на затылке.
Он оторопел, наблюдая за ней с безрассудной жадностью и пытаясь осознать происходящее. И тут, не в силах сдержаться, он вдруг громко расхохотался:
- О, нет! Опять? Мы же с вами это уже проходили!
Она побелела и затряслась, но он никак не мог остановиться. Чудесный мираж вмиг развеялся и теперь Сергей уже вновь видел вокруг и скромную обстановку дешевого кафе, и белоснежные льняные салфетки, и недоуменные лица немногочисленных посетителей и обслуги.
- Простите… - наконец обратился он к ней с искренним сожалением, - просто, сами понимаете, déjà vu. В последний раз после аналогичного вашего предложения моя жизнь полетела под откос.
- И теперь вы желаете отыграться?! – шипела она в бешенстве.
- А вам кажется это нелогичным?
- Так чего же вам тогда от меня угодно? Денег? Должность? Мое публичное покаяние?
Он был почти готов высказать ей свое единственное желание, от которого не мог избавиться на протяжении долгих лет и которое переживал сейчас с необычайной остротой. Глядя в её беспощадные глаза, в эти полные змеиного яда колодцы, он мечтал ещё хоть раз увидеть их как тогда, близко-близко, ещё раз поддаться их отравляющему очарованию. Но это бы обязательно плохо кончилось. Помолчав, он холодно проговорил:
- Я подумаю.
Стараясь не смотреть на неё, поднялся, небрежно откланялся и направился к двери.
Он вышел на улицу, под дождь, глубоко вздохнул, впитывая влажную прохладу. Поеживаясь и кутаясь в высокий воротник старенького пальто, он прислушивался к себе, ожидая с наслаждением принять свалившуюся, наконец, на него свободу. Свободу от мстительной злости, от гнетущих воспоминаний, от зеленого облака одержимости ею. Но, погружаясь в себя все глубже и глубже в попытке обнаружить хоть толику света, он с ужасом вынужден был признать, что его заполняло, и с каждой секундой все неотвратимее, жестокое отчаянье. Отчаяние такое же невыносимое, как и счастье, которое он испытал ещё вчера вечером, любуясь с глупой улыбкой языками пламени, пожиравшими роковую записку.
Он оглянулся на дверь, из которой только что вышел. Тысяча мыслей пронеслась у него в голове.

Форум "Бедная Настя"