Библиотека Форума "Бедная Настя"

"Несколько дней в конце апреля". Автор - Юрико.

Название: «Несколько дней в конце апреля».
Автор: Юрико.
Рейтинг: G.
Жанр: мелодрама.
Герои: некоторые персонажи «Бедной Насти» в обстановке современности.  
Несколько дней в конце апреля.
 
Какой беде из века в век обречены,
Какой нужде мы платим дань, прощаясь с милыми?
И для чего нам эта явь такие дарит сны,
Что дивный свет над песнями унылыми?
Юрий Ряшенцев. «Дорожная».
***
Настойчивый сигнал будильника, торжественно и звонко провозгласивший наступление нового дня, без предупреждения возвращает из царства Морфея, прогоняя крепкий предрассветный сон. Шесть часов. Пора вставать – впереди предстоит еще один рабочий день, последний на этой неделе. Но еще есть пара минут, которые можно подарить себе: сладко потянуться и стряхнуть остатки дремы, просто полежать, полениться. Как обычно, уже появились мысли о работе – как спланировать день, успеть сделать все намеченное, а также быть готовой к неожиданностям, если таковые свалятся как снег на голову.
Сквозь окно, занавешенное легкими шторами, в комнату проникает сине-серый рассветный сумрак – уже не ночь, но еще и не утро, солнце только собирается показаться. Окно ее спальни выходит на юго-восток, и традиция встречать утро взглядом на небо, вернее, его небольшой кусочек, видный между многоэтажными домами тихого микрорайона, сложилась сразу после переезда в эту квартиру. Сейчас там еще серо, нет ни малейшего намека на глубокую синь, свойственную безоблачному дню последних чисел апреля. Только где-то далеко-далеко отсюда, среди самых легких, похожих на перышки облаков, начинающих рассеиваться с восходом солнца и не оставляющих о себе никакого воспоминания к полудню, начинает робко зарождаться нежный оттенок розового – предвестник ярких солнечных лучей, уже гуляющих в вышине, но не успевших спуститься к земле.
- Доброе утро, – слова, прорезавшие тишину, обращены к самой себе и своему персональному, домашнему, уютному, пушистому солнышку. Кот Маркиз, зверь неизвестной науке породы, пришел будить продолжающую лежать несмотря на звонок будильника хозяйку и обеспокоенно ткнулся усатой мордочкой в лицо, обнюхал и коротко мяукнул, призвал к порядку: что случилось? Почему не встаешь?
- Встаю, - бросила взгляд на будильник. – Эх, ты, всего три минуты седьмого!
Решительно отбросив одеяло, легко почесала кота за ушком, потом прошлепала босыми ногами в ванную. Дальше все по распорядку, когда каждое движение много раз повторено и хронологически выверено: умывание, душ, включить чайник, достать из холодильника йогурт и сделать себе бутерброд, обязательно сервировать завтрак Маркизу (его специальные миски и поилка стоят в уголке), выпить чай, вымыть чашку и вытереть стол. Тем временем волосы уже подсохли, можно досушивать и укладывать их феном. Затем – убрать в комнате, застелить софу. Легкое наведение красоты, вернее, подчеркивание того, что дано ей природой, перед зеркалом: карандаш, немного туши, совсем чуть-чуть пудры, слегка провести помадой по губам. Одеться, включить телефон, на выходе из дома сказать обязательно провожающему ее Маркизу, который сейчас же отправится досматривать свои кошачьи сны в любимом кресле: «Остаешься за старшего. Веди себя хорошо».
Семь двадцать пять утра. Последний взгляд на себя в зеркало.
- К бою готова. Удачного дня, - и обязательно улыбнуться. Все, выход.
В половине восьмого приходит маршрутка, на которой она ездит на работу. Три минуты ходьбы от дома до остановки, двадцать минут ехать, еще пять – идти по аллее до офиса дирекции завода. Без пяти восемь – и она на рабочем месте, вся – воплощенный профессионализм.
Но сейчас, пока она еще в пути, пока за окном мелькают улицы и дома просыпающегося утреннего города, есть время подумать обо всем и ни о чем.
Пятница. Она любит пятницы. Нет, конечно, она любит свою работу, профессия выбрана осознанно, за годы учебы в университете и три с лишним года работы ни разу не возникла мысль об ошибке. Но пятница – это последний день рабочей недели, день подведения итогов: что сделано после оперативки в понедельник. В этот день начальство редко фонтанирует идеями, все находятся в предвкушении выходных и благостном настроении. А самое лучшее – это окончание работы, когда спускаешься по ступенькам, выходя из офиса и впереди еще целый вечер, и еще два дня, и не нужно рано вставать, и дни кажутся длинными-длинными. Тем более сейчас – весной.
Она вышла из автобуса и улыбнулась, вдохнув свежий воздух. Солнечный луч коснулся глаз и заставил на миг зажмуриться. Высокое синее небо, в кронах деревьев, еще безлистых, но словно окутанных легчайшей нежно-зеленой дымкой, слышна возня и щебет птиц. Знакомое с детства «тинь-тинь» синицы – непременный атрибут весны, разливающаяся трель еще какой-то маленькой птахи, стук дятла о ствол сосны в лесу. Окраина города, рядом раскинулся лес, и в утренне-прозрачном воздухе звуки разносятся далеко и четко. На старых тополях, под которыми она сейчас идет, уже висят длинные красные и желтые сережки. Пройдет несколько дней и вся аллея будет усыпана клейкими почками, упавшими с веток, на которых начнут разворачиваться листья. Запах тополиной ветки с маленькими листиками не спутаешь ни с чем другим. Точно как и аромат распустившейся черемухи. Старое дерево словно приветствует издали: «Смотри, я уже зеленею, я самая первая одеваюсь листвой по весне, и совсем скоро наряжусь в белые кисти соцветий. Да, сирень – и красивее, и роскошнее, но я - первая».
Весна. Настоящая, теплая, дружная. Пьянящая. В этом году она была поздней – до начала апреля простояли холода, словно зима решила отыграться за мокрый, теплый, слякотный, невнятный декабрь, больше похожий на ноябрь. А потом вдруг стало очень тепло, снег растаял как-то вдруг, разом, хотя зима старалась и намела огромные сугробы, а на реке в одну ночь сошел лед. И город сразу преобразился, поверив в детскую сказку весны, в случившееся вопреки всему чудо. Словно каждая улица, каждый знакомый с детства парк и сквер говорили: «Все будет хорошо».
Подходя к дверям офиса дирекции, она вдруг вспомнила о своем сне. Сейчас она уже не смогла бы восстановить в памяти, что же именно ей приснилось, осталось только ощущение от сна – легкое, светлое. Ощущение чего-то очень хорошего. У нее так случалось: внезапно вспоминается не сон, приснившийся ночью, а словно оставленный им в душе след.
Молодой охранник на посту, подняв глаза от мониторов слежения, при виде нее улыбнулся, поприветствовал стандартным «Доброе утро». Протягивая ему пропуск-удостоверение, она ответила: «Здравствуй, Никита». Хотя она работала на заводе не слишком давно, меньше года, все же в лицо и по именам знала всех, даже охранников и водителей и была неизменно вежлива со всеми.
Лестница, коридор.  «Доброе утро» встретившемуся системному администратору Андрею, по совпадению - еще и единственному двоюродному брату, любимому кузену. Вот и знакомая дверь с табличкой «Юридический отдел». В кабинете уже включает свой компьютер начальник отдела – Сергей Степанович Оболенский.
- Доброе утро, Сергей Степанович!
- Доброе утро, Анна.
 
***
Именно так, или почти так начинает каждый свой рабочий день Анна Петровна Платонова – старший юрисконсульт завода по производству соков, известного на всю страну благодаря своей продукции, широко рекламируемой на центральных телевизионных каналах. Случайный прохожий, встретив на улице девушку с волосами цвета липового меда, и не догадается, что стройной красавице с внешностью фотомодели, ясными аквамариновыми глазами и длинными темными ресницами, нежной кожей и аристократически изящными руками с длинными тонкими пальцами пианистки, на вид не более двадцати-двадцати одного года, – на самом деле двадцать пять, и она является серьезным противником на поприще судебного отстаивания интересов своего предприятия. Или союзником, но это уж кому как повезет. А еще она – строгий, но справедливый преподаватель на кафедре права местного университета, любимый студентами за профессионализм, эрудицию, требовательность и принципиальность, а также полное отсутствие заносчивости или вредности.
- Анна, я забыл, тебе сегодня нужно к твоим студентам?
- Нет, Сергей Степанович, - она подняла взгляд от увесистой стопки лежащих на столе договоров, которые нужно было просмотреть, и засмеялась, – у них сегодня лекция, они Ивана Ивановича каждое слово ловят.
- А, и на корочку записывают? – поддержал шутку начальник, мужчина на вид лет пятидесяти трех – пятидесяти пяти, с осанкой словно у бывшего военного или танцора и импозантной внешностью, седыми вьющимися волосами.
- Или в тетрадь.
Сергей Степанович отличался даром держать в памяти великое множество изречений из фильмов и фраз из песен, причем последние он делил на два типа: «героические» или «жалостные», и периодически иллюстрировать свою речь цитатами. Смеясь, он говорил, что в молодые годы входил в студенческую команду КВН, вот с тех пор и не может отвыкнуть. С ним было удивительно легко и в то же время очень интересно работать, за долгие годы он приобрел обширную практику и колоссальный юридический опыт.
- Ну тогда, может быть, съездишь после обеда в арбитражный суд? Отвезешь наш отзыв на иск по поводу этой базы отдыха?
- Конечно, Сергей Степанович, я как раз собиралась предложить то же самое. Отзыв я вчера оставила на вашем столе. Посмотрите?
- Я знаю. Вчера уже видел, когда приезжал вечером.
- Вы были здесь после окончания рабочего дня? – в голосе Анны прозвучало искреннее сочувствие.
- А что поделать, Аннушка, труба позвала, Родина была в опасности, – засмеялся Оболенский. – Отзыв отличный, отвози без изменений. Так что езжай, и, наверное, не возвращайся – у них перерыв до двух, мы сегодня работаем до четырех, смысла я не вижу.
- Хорошо. Тогда заодно я попрошу дать мне ознакомиться с материалами дела. Сегодня уже двадцать второе число, заседание назначено на двадцать девятое, это уже через неделю. Так что как раз.
- Угу, – Сергей Степанович задумчиво посмотрел на настенный календарь. – Вот это да! Ты знаешь, придется тебе на это дело одной идти, я, оказывается, еще в командировке буду, не успею приехать. А недействительность сделок – всегда сложно. Не боишься?
- А куда деваться… – шутливо-обреченно произнесла Анна с театральной печалью во взгляде. И оба рассмеялись.
Сергей Степанович вполне мог доверять ей самостоятельное участие даже в весьма сложных делах. Предстоящее дело относилось к категории тех, которые пользуются пристальным вниманием и всесторонним изучением со стороны судей. Но и Анна уже не была выпускницей университета, которая боялась всего и жутко волновалась перед судебными заседаниями. Конечно, волнение и сейчас возникало каждый раз, но она уже умела с ним справляться.
- Да, Аня, посмотри, пожалуйста, на сетевом диске – там отдел кадров приказ готовит, просили, чтобы мы проверили проект на предмет соответствия Трудовому кодексу. Они его, конечно, и сами чтут, но все же.
- Хорошо, – она отложила тонко очиненный карандаш и взялась за компьютерную мышку, пощелкала ею. – Что такое? Чудны дела твои, Господи!
Подняв телефонную трубку, Анна набрала внутренний трехзначный номер, услышала два гудка, затем приятный мужской голос произнес:
- Отдел АСУ.
- Ваше сиятельство, Андрей Петрович, будьте так любезны, скажите, не сочтите за труд, и чего это у нас сеть недоступна, и электронная почта не ходит? – шутливым тоном зачастила она.
- Ох, сударыня, да не извольте гневаться, дело пяти минут, уж поверьте, сейчас прилечу к вам аки реактивный самолет, на пятой крейсерской скорости, и все будет в полном ажуре к вашему вящему удовольствию, – двоюродный брат всегда был не против поддержать ее игру, они общались в подобном стиле постоянно, еще с детства. Сейчас, работая в одном месте, они периодически устраивали друг другу подобные разминки для ума, и наедине, и даже при свидетелях – сотрудниках из других отделов, удивленно наблюдающих за таким шоу. – Голубушка, Анна Петровна, не стоит беспокоиться, сей секунд все сделаем. – Андрей выпалил все это на одном дыхании, потом рассмеялся и продолжил – Ань, я сейчас загляну к вам. Кстати, тебе мышь оптическая не нужна случайно?
- Случайно нужна. Жду тебя вместе с мышью, приводи ее.
Она положила трубку на рычажок. Через три минуты открылась дверь, и вошел высокий молодой человек в очках с темными, слегка вьющимися волосами. В руке «за хвостик» он нес новую компьютерную мышку. Поздоровавшись с Сергеем Степановичем, он с шутливым поклоном протянул «зверя» Анне:
- Держи. А то ты говорила, что у тебя прежняя барахлит. Давай посмотрим, что тут у вас с сетью.
Анна молча поднялась со своего места и сделала рукой приглашающий жест. Андрей наклонился над системным блоком, пошуршал, пощелкал, покосившись в ее сторону, сделал несколько шутливых пассов руками, потом обошел стол и осмотрел провода.
- Вуаля! Проверь, все работает.
- Да, действительно. А что это было?
- А это вы скажите большое спасибо уборщице бабе Вале, она своей шваброй сетевой кабель из гнезда вырвала.
- Премного вам благодарна, сударь, - Анна опять тихо засмеялась. – Ты подстригся?
- Заметила? Что, плохо? – Андрей провел ладонью по макушке и обеспокоенно посмотрел на нее.
- Да нет, очень хорошо, что ты! А уж Наташе как понравится…
Как всегда при упоминании имени Наташи, Андрей счастливо улыбнулся, взгляд его за стеклами очков потеплел.
- Она тебе передавала привет.
- Спасибо, и ты ей передавай.
- И Лиза тоже.
- Ой, и когда это она успела? – Анна улыбнулась. – Мы с ней только вчера вечером по телефону разговаривали.
- О, - шутливо огорчился Андрей. – Значит, мой привет несколько опоздал, мы разговаривали раньше, вчера в обед. Ладно, я убежал, а то работа стоит.
- Андрей, ну как же так? Ты же мне сам давал своего любимого Экслера читать, и что? Хороший системный администратор должен сидеть и созерцать, а все – должно работать само.
- Ань, ну какая же ты есть, а? И это – моя двоюродная сестра, единственная и обожаемая. Гляди-ка, запомнила… Сейчас, напрягусь слегка, минут несколько, и все снова заработает само, а я буду сидеть как фон-барон и попивать кофе. С коньяком. Все, кузина, я действительно ушел.
 
После ухода Андрея Анна, задумавшись, смотрела в окно. Ее двоюродный брат. Старше ее на четыре с половиной года, сейчас влюблен как мальчишка и выглядит абсолютно счастливым. Высокий и стройный, он нисколько не напоминал классически-хрестоматийного программиста. С отличной осанкой (сказались занятия бальными танцами в детстве), синеглазый и темноволосый, он с небрежной элегантностью носил костюмы и галстуки, а очки в тонкой оправе – для пущей импозантности. Все же зрение было не настолько плохим, чтобы видеть в них единственную панацею. Но, справедливости ради признала она, что они Андрею действительно шли и добавляли облику шарма. И обидная детская дразнилка про четырехглазого водолаза – была точно не про него.
Недавно он сделал официальное предложение руки и сердца, и его невеста Наташа, теперь уже совсем ненадолго Репнина, а вскорости Долгорукая – была совершенно удивительным человеком. Ровесница Анны. Очаровательная зеленоглазая девушка с темно-каштановыми волосами, она работала врачом-педиатром в детской поликлинике. У нее был особенный дар: на руках успокаивался и затихал любой малыш, еще несколько минут назад громко оплакивавший какие-то свои детские горести или обиды, или просто капризничающий, уставший ждать в коридоре. Еще в бытность свою студенткой медицинского института, Наташа окончила специальные курсы и освоила технику массажа. Теперь ее ласковым рукам доверяли даже грудничков.
А познакомили Андрея и Наташу – Анна и Лиза, благодаря тому, что маленькому сынишке их подруги понадобился массаж: почти в семь месяцев малыш ни в какую не хотел самостоятельно сидеть, стоило вытащить из-под него подушку, используемую для поддержки, и он тут же заваливался на бочок. Лежал, сосал пальцы и в ус не дул. Участковый врач до потери сознания напугал молодую мать, та в панике позвонила Анне, Лизе, в итоге так и нашли Наташу.
А вечером, после первого сеанса массажа у Шулениных дома, когда там собрались все задействованные в поисках, в разгар чаепития-девичника нагрянул Андрей, что-то собиравшийся забрать у сестры. Он вошел на кухню, поздоровался, взглянул на Наташу… и все.
Лиза позже полушутя-полусерьезно говорила: «Я сразу поняла – пропал брат. Между ними словно электрический заряд прошел. Он моментально забыл, зачем приехал».
Любовь с первого взгляда. Сколько строк посвящено ей в прозе или стихотворных, сколько художественных фильмов, сентиментальных и не очень, воспевают это удивительное явление, судьбоносное для двоих… И теперь Анна с уверенностью могла сказать – это не выдумки. Она действительно существует, такая любовь. И со стороны она видна как дым и кашель, которых, как известно, не спрячешь. В тот вечер, почти год назад, она сама стала свидетельницей ее рождения. И ощущение в тот момент было – словно присутствуешь при каком-то таинстве. В том, как эти двое смотрели друг на друга, было что-то мистическое, словно все вокруг были лишними.
Почти год. А Андрей и Наташа до сих пор смотрятся вместе романтической парой первых дней знакомства. Все тот же свет в глазах, все те же счастливые улыбки…
 Да, ее, любовь с первого взгляда, можно почувствовать самой и даже быть уверенной, что увидела ее в другом человеке, совсем как в строках Анны Ахматовой: «В еще незнакомой улыбке»… а потом понять что ошиблась…
Призвав себя к порядку, Анна постаралась вытряхнуть из головы мысли, не связанные с работой, и заставила себя взглянуть на экран монитора, где как раз был раскрыт текст, который она собиралась просмотреть. Однако саму себя нельзя одернуть так же легко, как платье или юбку. Сознание играет с нами в причудливые игры. Стоит о чем-то подумать, и вот уже одно цепляется за другое, это самое другое – за третье, а в конце логической цепочки возникает то, о чем всеми силами души хочешь забыть, уже несколько лет стараешься лишний раз не бередить память. Но вот поди ж ты! Ничего не значащий разговор, легкий и шутливый треп, и в результате в мыслях снова появляется он… Андрей – его невеста Наташа – ее брат Михаил, муж Лизы… и Владимир, друг Михаила, Андрея, Александра…
Господи, как же это горько: позволять себе помнить выборочно, что-то лелеять в памяти, а что-то – загнать очень глубоко. И разрешать себе помнить о нем – просто как о знакомом, о друге своего двоюродного брата. И заставлять забыть первую любовь. Этот зарок сдержать почти невозможно – слишком многое в родном городе и в окружении близких людей говорит о нем. В который раз подтверждается расхожее выражение, что их большой город – это просто маленькая деревня, где все друг друга знают, и «стоит чихнуть на одном его конце – на другом обязательно скажут: «Будьте здоровы!»
Давно. И в то же время словно недавно, настолько яркими явились из глубин памяти картины прошлого. Анна снова, в который уже раз, нарушила когда-то данное самой себе слово – не вспоминать о происшествии восьмилетней давности, и о том, как больно ей тогда было. И натолкнул ее на это призрак чужого счастья. А ведь когда-то она тоже была счастлива. Очень. Но потеряла свое счастье. Не уберегла, позволила ему разбиться на мельчайшие осколки. И их потом унес ветер.
Сначала, когда она случайно услышала в кафе те самые роковые для себя слова, ей показалось, что на нее обрушился мир, и потом внезапно исчезли все звуки, запахи, цвета – сколько она тогда простояла, словно оглушенная, прислонившись к стене? Как смогла потом дойти до него, что-то даже говорить?
Почему он тогда, после того как она, со всем своим юношеским максимализмом заявила: «Я все знаю, Владимир. За что?» и, огорошив его этими словами, вырвала свою руку и гордо ушла (кто бы знал, чего стоила тогда ей эта гордость!) не возразил, не остановил, не догнал? И не пришел потом? Она только спустя много времени узнала, что прийти он не мог…
 
О, жизнь без завтрашнего дня!
Ловлю измену в каждом слове,
И убывающей любови
Звезда восходит для меня.
 
Так незаметно отлетать,
Почти не узнавать при встрече…
 
Буквально за месяц до этого она пела устроившейся в кресле с ногами Лизе этот романс на стихи Ахматовой, ноты для фортепиано к которому случайно нашла в книжном магазине, и, сыграв последний аккорд, на свой вопрос: «Ну как?» получила обескураживающий ответ двоюродной сестры: «Ты же знаешь что у тебя чудесный голос. Хорошо, и даже очень. Вот только… ты вкладываешь чувства, это видно, но, Аня, они – не те… Наверное, чтобы спеть это как должно, как бы жестоко ни звучало, это нужно пережить».
А тогда она шла по улице, и слезы, текущие без остановки из глаз, мешались на лице с каплями дождя, и ей от этого не было стыдно. Первая в том далеком году гроза, апрельская, сильная, с пробуждающим природу громом – для нее он звучал звоном литавров похоронного оркестра. В тот момент она могла бы вложить в романс все те чувства, которые для него были бы нужны… Вот только даже дышать – и то было больно, а в сердце словно засел длинный острый зазубренный гвоздь, который поворачивался в ране с каждым шагом, с каждым вздохом. Петь… петь должна душа. А ее душа тогда словно умерла.
И больше всего почему-то тогда заботило – как продолжать жить с ним в одном городе? Как избавиться от своей любви, настоящей, искренней, уж если его – оказалась сплошным обманом? Как не выдать себя, не показаться смешной и жалкой при следующей встрече?
 
… Но если встретимся глазами –
Тебе клянусь я небесами,
В огне расплавится гранит.
 
Много позже, повзрослев и поумнев, она поняла очень простую вещь – ведь всей правды она так и не узнала, и в том, что все произошло именно так, есть очень большая доля ее вины. Почему же она не дала ему возможность все объяснить? Почему трусливо сбежала? Лелеяла свою обиду, свое оскорбленное достоинство? Пестовала свое я?
Как глупо…
Уже потом, спустя время, ей снились его глаза, его помертвевший взгляд. Но было уже слишком поздно. Проснувшись от этого сна, как будто кто-то тронул ее за плечо, она внезапно поняла, что ведь это именно она не позволила себя остановить, задержать. Ушла, даже ни разу не оглянувшись, сожгла все мосты.
Потом умерла его мама.
А она сама – долго болела, потом родители и тетка отправили ее и Лизу с Соней на юг на все летние институтские каникулы.
Потом он защитил диплом, потом – все бросил и ушел служить. Потом они с Александром уехали в Петербург.
Конечно, он приезжал к отцу, и не раз, но было уже слишком поздно что-либо объяснять. Да и он не искал встреч с ней, а она не считала возможным навязывать свое общество. Ему, по всей видимости, глупенькая молоденькая девчонка, пусть даже и позднее – дипломница отца, одна из его любимых учениц – по прошествии времени была уже без надобности.
Вот и все – водила она пальцем по залитому дождем оконному стеклу в больнице, куда попала с жесточайшей пневмонией. Вот и все – отплакалось, отгорело и забылось. Помнить только хорошее. И она позволяла себе помнить только хорошее. Вспоминала его как друга Андрея и Михаила, как сына Ивана Ивановича, как племянника Надежды Ивановны, но никогда, слышишь, ты, сердце, никогда – как просто Владимира, высокого темноволосого и сероглазого парня, теплый взгляд которого она почувствовала когда-то на себе в один из дней конца лета. Почувствовала, обернулась, и, как пушкинская Татьяна (не самый любимый ею, кстати, персонаж), сказала себе: «Вот он». Нет. Как угодно, только не так.
…Ну вот! Что-то вы, барышня, стали совсем кисейной, – горько улыбнулась про себя Анна. – Не иначе, весна на вас так подействовала. Это никуда не годится. Соберись!
Прикрикнула на себя, и сразу стало легче. Вот только – к чему же приснился тот сон, от которого так легко и радостно было на душе утром? Что же в нем было? Ведь в ночь под пятницу снятся вещие сны…
 
 
***
Я снова дома. Эта мысль, первая из пришедших в голову, когда он проснулся, была такой простой и показалась такой правильной, что он зажмурился и рассмеялся.
- Я дома, – произнес вслух, словно пробуя слова на вкус, и вслушиваясь в собственный голос, прозвучавший в тишине квартиры. Перевернулся на живот и подпер взлохмаченную голову кулаком. Странно, я прожил в Питере семь лет, я там работал, но так и не почувствовал себя там – дома. А здесь, в квартире отца, где все знакомо с детства: стены, пол; и так много нового: сделан ремонт, какая-то мебель, – только здесь я чувствую себя дома. Так и не привык за эти годы к Северной столице, Пальмире, русской Венеции и не смог полюбить ее всем сердцем. Да, разумом осознавал величие, восхищался городом, где на каждом шагу – ожившая история и каждый камень может рассказать о многом, но так и не почувствовал себя там на своем месте. Неужели все-таки права поговорка: где родился, там и пригодился? И почему же так тянуло все время сюда, в этот город Центральной России, ничем особо не примечательный, но до последнего парка родной?
Отец… он постарел за эти годы. Конечно, сын регулярно приезжал в отпуск, отец иногда ездил к нему, но все это было не то. Он никогда не простил бы себе, если бы с отцом что-нибудь бы случилось, а он в это время был бы далеко от него… И отец так рад, что единственный сын вернулся, что теперь он будет жить и работать здесь.
Да, многим покажется безумием: оставить престижную работу в Питере, завоеванные позиции, и вернуться в провинцию, чтобы начинать все с нуля. Но это – только на первый взгляд.
А на самом деле, когда окончательно озверев от тоски, он, после новогоднего боя Курантов первого января заявил Александру, что хочет плюнуть на все, все бросить и вернуться, вместо пальца, приставленного к виску, и фразы: «Корф, ты пьян, пойди проспись!» услышал от уже изрядно «повеселевшего» друга: «А я – тоже! У меня брат – школьник, выпускник, когда уезжали, он в третьем классе учился…», то буквально выпал в осадок от неожиданности.
Наутро они оба помнили, что сказали друг другу, но от дикой мысли, теперь уже общей, не только не отказались, но даже наоборот, в ней еще больше укрепились. Так два преуспевающих адвоката, специалисты в гражданском, авторском, патентном, корпоративном, финансовом и налоговом праве – стали готовить пути отнюдь не отступления, а триумфального возвращения. И вот результат: господа Корф Владимир Иванович и Романов Александр Николаевич теперь являются членами местной областной коллегии адвокатов, у них уже есть офис, и, что самое важное, – обращающаяся за консультациями клиентура. Слава, как и красота, оказалась страшной силой.
Поэтому сегодня, в пятницу двадцать второе апреля, можно с уверенностью сказать, что через неделю, а именно – двадцать девятого числа, мы уже выступаем в суде. Некая строительная компания, обратившаяся в суд о признании недействительным договора купли-продажи базы отдыха, обратилась за помощью. Дело, конечно, по своей сути совершенно дохлое. Можно предпринять пару шагов, но это – попытка всего лишь достойно проиграть. Если у противоположной стороны юристы – не совсем дети, то перспектива вырисовывается совершенно не радужной. Абсолютно. Вытянуть этот процесс представляется нереальным. И чего ради Александр решил взять это дело? Владимир не был суеверным, но начинать деятельность в родном городе с заведомо проигрышного дела как-то совершенно не хотелось. А на высказанный резонный довод Александр отреагировал в несвойственной себе легкомысленной манере: «Лиха беда начало. Это ведь только мы с тобой пока понимаем что там глухо рваться было с самого начала… Да по большому счету – им вообще не нужно было заявлять этот иск. Пусть теперь расплачиваются за собственную недальновидность и не слишком умные действия. И потом, Володь, сам знаешь: для адвоката победа не является главным. Тем более для адвокатов нашего с тобой уровня». Хлопнул по плечу, как-то странно посмотрел и отмахнулся, быстро перевел разговор на предстоящую встречу. Еще бы! Идти-то и позориться – не ему.
Ах, встреча… вот они вчера и встретились «группой товарищей» – друзья детства, заработавшие в детском спортивном лагере в двенадцатилетнем возрасте общее прозвище мушкетеров, и каждый – свое: Миша – Атос – за свою рассудительность, Андрей – Портос – за готовность участвовать в любом, даже наказуемом предприятии, затеянном друзьями, под девизом: «Я дерусь… просто потому что дерусь!», Владимир – Арамис – за непревзойденное обаяние и успех у девочек, и Александр – д 'Артаньян – за любовь к авантюрам. Они познакомились, будучи детьми, подружились и, хотя учились в разных школах, сохранили эту дружбу. Потом, через пять лет, они все вчетвером одновременно поступили в один университет: Владимир, Михаил и Александр – на юридический факультет, Андрей – на АСУ…
Посидели, отметили встречу, потом выяснилось, что на самом деле поводов для обмывания больше: Андрей с улыбкой до ушей заявил, что сделал предложение Наташе, сестре Михаила, а сам Миша, уже несколько лет женатый на сестре Андрея Лизе, пришел хмельной от успехов профессиональных. Разработанная под его руководством, как заместителя начальника аналитического отдела областного УБОПа, операция привела к поимке крупного мошенника, в течение нескольких лет успешно водившего за нос милицию и прокуратуру области. Теперь многомудрый Андрей Платонович во главе своих приспешников надолго сядет на нары. Так что ребят поздравили и с успехами на поприще карьеры, и с тем, что они в скором будущем станут дважды родственниками.
Владимир сделал это совершенно искренне, хотя, в отличие от Александра, и знал об Андрее и Наташе из письма. Он поддерживал связь с друзьями, а с Андреем так и вообще регулярно переписывался по электронной почте несколько лет.
Из-за этих-то писем у него и скребли на душе кошки размерами с уссурийских тигров. Ему приходилось сдерживать себя, чтобы в каждом письме, отправляемом в родной город, впрямую не спросить об Анне. Но друг словно чувствовал: если писал об отце, значит – об его преподавании, о его дипломницах и ученицах (Лизе – родной сестре, и Анне – двоюродной). Если писал о Мише (то, что сам Михаил не считал достойным упоминания), то, значит, обязательно о его жене Лизе, и опять же – об Анне.
Отрывки о ней Владимир заучивал наизусть. Можно было разбудить ночью, и он по датам цитировал бы целыми абзацами. А одно из последних писем, почти перед самым Новым годом, пришло с фотографиями. Они катались на лыжах в лесу и с горок – на берегах замерзшего озера. И там была Анна. Когда Владимир увидел ее на снимках, сделанных цифровым фотоаппаратом, для него больше не существовали остальные. Только она.
На лыжах, сосредоточенная. Улыбающаяся, с раскрасневшимися щеками и выбившейся из под вязаной шапки прядью волос цвета меда. Торжествующая, после удачного спуска с горы. И сидящая в сугробе, только что свалившаяся, взметнувшая тучу снежной пыли, хохочущая. А последний снимок он отпечатал в фотоателье и тайком носил теперь в портмоне. Снова она – очень серьезная и с грустными глазами, словно знающая какую-то тайну, неведомую окружающим. Немного вполоборота, и взгляд – прямо в объектив. Доверчивые аквамариновые глаза, длинные ресницы и нежные губы…
Если бы было можно засмотреть снимок до дыр, то он уже с успехом справился бы с этой задачей. Причем неоднократно. Владимир запомнил фотографию в подробностях, в мельчайших деталях. Стоило закрыть глаза, и он без труда вызывал в памяти ее образ. Именно такой Анна приснилась ему сегодня. Может быть, именно поэтому он проснулся с ощущением счастья?
Владимир помотал головой, с силой провел ладонями по лицу, поерошил волосы. На часах – полдень. Сейчас нужно в душ, устроить организму небольшую реанимацию после вчерашних возлияний. А потом – он обещал заехать к отцу на работу.
 
***
Ее глаза… Самые красивые в мире. Большие, обрамленные длинными черными ресницами, загибающимися на кончиках, и такими пушистыми, что, когда она опускала очи долу, это отдаленно напоминало маленьких темных шмелей. А стоило ей посмотреть прямо или вверх – распахивался синий взгляд, способный стать нежно-бирюзовым, когда она улыбалась, и наполниться цветом индиго, когда становилась серьезной или грустила. Когда он впервые увидел ее глаза вблизи, они поразили его своей лучистостью. Сразу вспомнилась толстовская княжна Марья Болконская из читанного в школе «Войны и мира». Именно таким должен быть взгляд человека, знающего то, что недоступно другим…
Именно тайна, глупая недосказанность о неприятном инциденте, показавшемся ему таким незначительным в своей обыденности, что он почти сразу забыл о нем, как забывают о чем-то, что вызывает гадливость наподобие прикосновения руки к скользкому, грязному и мерзкому, – встала тогда между ними. Мнительность и нежелание показаться в ее глазах дешевым позером помешали ему рассказать сразу о своих резких и угрожающих словах, когда в ответ на скабрезное замечание своего сокурсника в адрес Анны он пообещал укоротить того на длину головы. Он – с брезгливостью забыл, но другие, умеющие интерпретировать в собственных интересах чужие слова, отнюдь не забыли…
Каким взрослым и независимым казался он сам себе, когда перешел на пятый курс университета! Все было по плечу Владимиру Корфу, жизнь представлялась расстилающейся впереди долгой дорогой без ям и ухабов, по которой он пройдет словно на параде, чеканя шаг, под звуки марша.
В конце лета, когда родная младшая сестренка Андрея Лиза и его другая сестра, двоюродная Аня, поступили на юридический факультет их университета, где он сам, Миша и Сашка чувствовали себя если не королями, то, по крайней мере, наследными принцами, – именно склонному к различного рода эскападам и авантюрам Александру пришла в голову «замечательная» мысль поехать в качестве кураторов на сбор яблок. Первокурсников посылали в хозяйство каждый год, это была сложившаяся практика еще с комсомольских времен. Самого комсомола уже давно не было, но дело его – жило и побеждало. Для молодежи, еще недавно со школьной скамьи, это было всегда на руку: всем легче перезнакомиться в непринужденной обстановке, чем на лекциях и семинарах, да и видно становилось сразу, кто и на что был способен.
В итоге Александр поехать не смог по семейным обстоятельствам, Андрею, как молодому и талантливому программисту, предложили престижную работу, и тогда они с Михаилом – два здоровенных лба под метр девяносто пять ростом и, как говорили в старину, косая сажень в плечах, – не нашли ничего лучшего как пообещать Андрею присмотреть за девчонками. Должность куратора подразумевала под собой обязанности организовывать труд первокурсников в яблоневых садах и не спускать глаз с почувствовавшей вкус свободы шальной молодежи по вечерам.
Присмотрели… Эта поездка стала началом новой страницы в жизни для обоих.
Михаил пропал сразу. Еще когда увидел Лизу возле отправляющихся автобусов, вернее, услышал ее задорный и заразительный смех и обернулся, словно гончая на звук охотничьего рожка – сразу сделался дурной. И вправду, светловолосая девушка, рассказывающая что-то согнувшейся от хохота подруге, оживленно жестикулирующая и сама еле сдерживающая смех – была хороша. Это было заметно даже издали. Тогда они оба еще не знали, что это и есть Елизавета. В их мальчуковой компании как-то не было принято знакомить друзей с младшими сестрами. Иное дело – братья, свои люди. Даже Костька, младший Сашкин брат, серьезный молодой человек восьми с половиной лет был «своим парнем». Александр любил и баловал его, и так получалось, что вся их компания постоянно была в курсе событий, происходивших в жизни Константина Николаевича Романова. А об Ане, Лизе и Соне они знали только со слов Андрея. Но Мише, как оказалось, хватило и этого. Владимир даже вынужден был довольно чувствительно пихнуть друга в бок, чтобы тот, пребывая в маловменяемом состоянии, не попал под колеса. Но коль увяз коготок – всей птичке пропасть. В первый же день Лиза, попавшая на работу именно в бригаду Миши, сломав сухую ветку, сверзилась с дерева почти на голову своему куратору, как раз мучительно придумывавшему повод, чтобы представиться девушке с соблюдением правил хорошего тона. Владимир подтрунивал над ним: «Ньютону по голове дало яблоком, а тебе, друг любезный, похоже, повезло гораздо больше – не каждый день ветром девушек с яблонь сдувает». Но Миша только ходил и улыбался. В его глазах неоновой вывеской горело: «Она необыкновенная».
Бригада Владимира работала в другой стороне огромного сада, так что увидеть двоюродную сестру Мишиной принцессы он не мог. Любопытно, конечно же, было, но все же не настолько, чтобы ходить и целенаправленно спрашивать. К тому же вокруг было огромное количество хорошеньких девчонок.
В первый вечер пребывания в хозяйстве к традиционно устраиваемому большому костру они обе не вышли. Во второй – нагонявшись вдоволь в футбол, Владимир был не слишком внимателен, но все же увидел рядом с Мишей симпатичную блондинку и сразу же узнал в ней ту самую впечатлившую друга юмористку. На его вопрос: «А где Андрюхина кузина?» был получен чрезвычайно содержательный ответ: «В корпусе. Читает». Владимир пожал плечами, отошел, а уже через пять минут и думать о ней забыл.
Зато третий день, вернее, его вечер, – он будет помнить всю свою жизнь.
Вечером в девчоночьей душевой что-то сломалось, и джентльмены уступили дамам место совершения священного омовения, как Владимир в шутку называл эти спартанские «удобства». Сами же разделились: кто-то пошел купаться к реке, кто-то – остался ждать, пока чистюли наплещутся. Ждать просто так было скучно, и ребята выдуривались изо всех сил: ходили вокруг, скреблись в стены, мяукали, выли волками, кто-то изображал рев Нахичеванского ишака в период брачных игр… Барышни смеялись и визжали… Стоял форменный дурдом.
Владимир пробыл там ровно десять минут. Посмотрел, послушал, и, справедливо рассудив, что вода в реке в конце августа еще теплая, а места много, махнул рукой на этот концерт и двинул туда.
Миновал поворот тропинки и понял, что его опередили. Какая-то девушка, помахивая полотенцем, и держа в руке продолговатый белый предмет, легкой походкой шла по направлению к пляжу. Ее светлые волосы были заплетены в косу и заколоты шпильками, стройная фигурка со спины казалась очень изящной. Владимир, досадуя, замедлил шаг. Однако ему, как признанному ценителю женской красоты, стало интересно увидеть ее лицо, и он подошел поближе и встал за деревом, так, чтобы его не было видно от воды.
Девушка разулась, сняла рубашку, шорты и оказалась в купальнике. Она была очень стройной, тоненькой как тростинка, с талией, которую, казалось, можно обхватить двумя ладонями. Подняв руки и слегка отклонившись назад, она распустила волосы, потом тряхнула головой, и золотистый каскад окутал ее плечи, опустившись сантиметров на десять ниже лопаток на загорелой спине.
Все это время Владимир простоял, замерев и не спуская с нее взгляда. Кажется, он даже забыл, что должен дышать.
Неизвестная девушка вошла в воду по плечи, держа в руке флакон с шампунем. Запрокинув голову, намочила волосы, потом сделала пару шагов по направлению к берегу и, подставив сложенную лодочкой ладонь, вылила немного, затем щелкнула крышечкой и метко бросила его под густой куст, на ветке которого оставила свою одежду. Быстрыми движениями обеих рук взбила густую шапку белоснежной пены. Похожая на Снегурочку в этом неожиданном «головном уборе», она чему-то тихо засмеялась и подула на пену, поднеся кисть руки к губам. Большой ее кусок пушистым облаком слетел с ладони и, искрясь, осел на воду.
До этого момента Владимир никогда не мог подумать, что это так красиво: девушка, моющая в реке длинные волосы, освещенная лучами клонящегося к закату солнца…
Она снова отошла поглубже, а потом нырнула и какое-то время плыла под водой. Вынырнув уже на глубине, собрала волосы в хвост, закрутила его и заколола простенькой заколкой, которая, вероятно, была раньше пристегнута к купальнику. А потом сильными и уверенными движениями поплыла дальше от берега. Было видно, что она хорошо плавает и совершенно не боится ни глубины, ни темной воды незнакомой реки.
Владимир все так же стоял, не замечая бега времени, и, словно зачарованный, смотрел как плещется эта русалка. Отплыв достаточно далеко, она повернулась лицом к берегу, а потом легла в воде на спину и долго лежала, раскинув руки. О чем она в тот момент думала? Он так и не спросил потом, словно стыдился признаться, что когда увидел ее впервые, она была не совсем наедине с этим летним вечером, рекой, лугом и звонкой березовой рощей. Он решился выйти из своего укрытия потом, когда девушка снова вернулась к берегу, вышла из воды и встала у ее кромки, отжимая длинные пряди расколотых волос.
Она стояла, задумчиво глядя на закат, и улыбалась каким-то своим мыслям. Владимир видел ее нежный профиль: высокий чистый лоб, тонкие четко прорисованные брови, длинные ресницы, аккуратный носик и по-детски пухлые губы. На вид – лет 16-17, не больше. А на загорелой коже, подобно россыпи бриллиантов, горели в закатных лучах капельки воды.
Стоять за деревом дольше чем эти десять минут, казалось, растянувшиеся до бесконечности, или наоборот – промелькнувшие в одно мгновение, было уже неприличным. Владимир глубоко вздохнул, словно перед прыжком в прорубь, сделал несколько осторожных шагов по направлению к воде и даже сумел изобразить на лице приличествующую случаю вежливую улыбку. Он остановился в метре от куста, на ветке которого висела ее одежда.
Будто что-то почувствовав, девушка обернулась и устремила на него взгляд своих глаз. Боже мой, что это были за глаза! Цвета апрельского неба или южного моря, спокойные и безмятежные, словно знающие все тайны мироздания и видящие его насквозь. Обдав своим сиянием, эти удивительные глаза приковали к себе его взгляд, чтобы не отпустить уже больше никогда. И он почувствовал, что тонет, как неопытный и незадачливый пловец, погружается в ласковую и безбрежную синеву, и по коже щекотно бегут пузырьки воздуха. Самое странное, что в тот момент он ощутил себя словно бы парусником, прошедшим долгий путь, кругосветное путешествие, и вернувшимся в родную гавань.
Спокойный и бесхитростный взгляд ребенка из благополучной семьи, любимой дочери и внучки – взгляд юного существа, ожидающего от жизни только хорошее и ни от кого не боящегося подвоха.
- Я не хотел вас напугать, – каким-то не своим, чуть хрипловатым голосом.
- Что вы, нисколько, – она слегка склонила голову вбок.
- Как вода?
- Замечательная. Простите, я, кажется, пришла на ваше обычное место?
- Все в порядке. Места хватит всем. Вам понравилось купание?
- Очень. Словно вода забрала всю накопившуюся за день усталость.
- Да, – улыбнулся он. – Я тоже это чувствую каждый раз. Кстати, я не совсем вежлив. Владимир. – И отвесил церемонный четкий поклон.
- Анна, – засмеявшись, она грациозно наклонила голову и слегка присела.
Очень забавно, наверное, они смотрелись: на берегу реки, он – в старых и чуть потертых джинсах, с полотенцем на плече, она – в мокром купальном костюме, с цветастым полотенцем, с каплями воды на коже. Просто возрождение традиций Пажеского корпуса и Института благородных девиц.
- Анна, подождите меня, пожалуйста, я сейчас окунусь и, если позволите, провожу вас до корпусов, – добавив про себя: «Заодно узнаю, где живет такая фея и где, черт возьми, эти два дня были мои глаза. Только бы она не отказалась, только бы не ушла!»
- Хорошо. Купайтесь, Владимир, не торопитесь, я подожду.
- Вот и отлично. Все-таки должен же я быть джентльменом и сопроводить даму через вечерний лес… Ну я и плету! Лес! Три березы и четыре сосны! Да здесь и трехлетний ребенок не заблудится при всем своем желании!
Получив кивок в знак согласия и еще одну улыбку, Владимир разделся до плавок, бросил на ветку дерева джинсы вместе с полотенцем и с разбегу нырнул в прохладную воду.
Все то время, пока плыл к середине реки, он думал. Анна… Как подходит ей это имя, такое доброе, нежное, красивое. Совсем как она сама. Означает «милость божья». Милостью какого бога они сейчас встретились? И где она была раньше, почему он не видел ее? Ведь ее же невозможно не заметить! Анна… Он произнес его вслух и от восторга с силой шлепнул ладонями по поверхности воды, взметнув брызги над головой. Снова нырнул, отфыркиваясь, вынырнул, сморгнул воду и посмотрел на берег. А вдруг все это ему причудилось? И светловолосая синеглазая русалка, и капли воды на ее плечах, поцелованных солнцем? Но нет, она стояла на берегу, сушила полотенцем волосы и, кажется, смотрела на него. От радости захотелось закричать. Не показалось! Не ушла! Но он просто помахал Анне рукой и спокойно поплыл назад к берегу, не отрывая от нее взгляда.
Анна помахала рукой в ответ и, взяв расческу, стала распутывать мокрые тяжелые волосы. Столько грации, пластики и изящества было в каждом движении, таком простом на первый взгляд. Владимиру нравилось все, что она делала, и как она это делала.
Подплыв и нащупав ногой дно, он почувствовал непреодолимое желание обрызгать ее, стоящую на траве, с ног до головы, чтобы этот серьезный взгляд сменился задорным, в глазах засверкали искорки смеха, чтобы она отскочила с визгом, а потом, закусив губу, взметнула ногой тучу брызг! Отчего-то казалось, что она поняла бы все правильно, что они оба: Владимир и Анна – на самом деле знают друг друга очень давно, всю жизнь, и она вполне способна поддержать забаву, словно девочка-одноклассница из начальной школы: дерни шутливо за косичку, она развернется и огреет учебником по голове, а потом сердито скажет: «Вовка-дурак!», но в глазах будут плясать веселые чертенята… Уже много лет, с того момента как он стал пионером – октябрятам примером, его не подмывало настолько отчудить что-нибудь этакое.
Нет, она точно поняла бы все правильно, иначе и быть не может, ведь не может же быть ошибкой эта его уверенность в их родстве душ…
Но он, конечно, ничего такого делать не стал. Пятнадцать минут знакомства – еще не повод, чтобы позволять себе подобные вольности. Это неподобающее поведение для благовоспитанного юноши из благородной семьи, в образе которого он предстал перед Анной. Здесь больше подходит разговор о погоде, природе, поэзии… Поэтому, когда они оба шли назад к корпусам, он, посмотрев на нее предельно-серьезно, учтиво спросил:
- Анна, вы любите стихи?
- Да, конечно… К чему бы это он? Светский разговор чтобы не идти молча?  Мне кажется, трудно найти человека, который не любил бы поэзию…
- Знаете, у Омара Хайяма есть одно из четверостиший, которым я вполне мог бы охарактеризовать себя, – с плутовской улыбкой, немного обогнав ее, идя вперед спиной, и глядя прямо в глаза, Владимир с чувством продекламировал, прижав правую руку к сердцу:
 
Вхожу в мечеть. Час поздний и глухой.
Не в жажде чуда я и не с мольбой:
Когда-то коврик я стянул отсюда,
А он истерся, надо бы другой!
 
Он с наслаждением увидел, как настороженность в ее глазах сменилась удивлением, а затем где-то в их глубине родилась улыбка, и, коснувшись губ, осветила лицо. Последнюю строку Анна произнесла с ним вместе, и ее смех, нежный и мелодичный, серебряным колокольчиком прозвенел под кронами деревьев. Владимир протянул ей руку, и она доверчиво вложила тонкие пальцы в его ладонь.
И почему ему в тот момент показалось, что эта маленькая ручка создана именно для того, чтобы он держал ее и ощущал ответное пожатие?
Перешучиваясь, они дошли до корпуса, в котором жили первокурсники юридического факультета. Смотря на свою спутницу, Владимир краем глаза заметил приближающихся Михаила и Лизу.
- Я сейчас вас познакомлю… - в один голос произнесли они оба, осеклись и с удивлением посмотрели друг на друга.
- Михаил, мой друг.
- Елизавета, моя двоюродная сестра.
- Подожди, а Андрей Долгорукий?
- Мой двоюродный брат.
-  С ума сойти… - это Владимир произнес совсем тихо, больше для себя. – Так не бывает.
- Аня, ну куда ты запропастилась? Идем скорее! – нетерпеливо пританцовывая на месте и отчаянно жестикулируя, воскликнула Лиза, что-то шепнула сестре на ухо, дождалась удивленного: «ой!» и потянула ее за руку.
- Простите, мы должны вас оставить, – Анна извиняющимся взглядом окинула обоих молодых людей, но Владимиру почудилось, что она посмотрела только на него одного. А еще в том взгляде было – сожаление? Или ему просто показалось? Девушки уже отошли шагов на десять, когда он крикнул:
- Мы вас ждем сегодня у костра!
- Хорошо, мы обязательно придем! – Елизавета ответила за них обеих, лукаво улыбнулась, потом слегка ткнула Анну локтем в бок. Та только укоризненно покачала головой.
Владимир стоял и смотрел ей вслед. Очнулся он только когда Михаил поводил перед его глазами раскрытой ладонью и потянул с плеча полотенце.
- Хорош…- с непередаваемой интонацией и непроницаемым выражением лица протянул он. – Вернись из запредельных далей, эй!
- Что? – ответом был вопросительный взгляд.
- На кого похож-ж-жжжж… – теперь Миша уже откровенно забавлялся. Протянул руку и взъерошил другу челку – Причешись пойди, – и тихо добавил – жених…
 
Потом, до самого вечера, Владимир не раз ловил на себе удивленный и понимающий взгляд Михаила, когда, мучаясь ожиданием, поглядывал на часы, то и дело приглаживал на макушке волосы и поправлял над глазами чересчур отросшую челку, бросая искоса взгляд в окно их комнаты, чтобы поймать свое отражение в запыленном стекле. А он-то раньше наивно полагал, что зеркало как деталь интерьера необходимо исключительно женщинам, чересчур озабоченным собственной внешностью…
- Ты невозможен, Корф! От тебя сдуреть можно, уже в глазах мельтешит, – Михаил взял его за плечи и, слегка надавив, насильственно усадил на стул. – Что ты как на иголках? А еще смел надо мной подшучивать! Да придут они, придут, только успокойся.
- Мишк, ты не понимаешь…
- Ага, не понимаю, куда уж мне… Вот мы с тобой оба сдвинутые по фазе, а? Помнишь еще школьный курс физики? – Михаил провел рукой по собственному лбу.
- Помню, отвяжись. Пойдем лучше уже.
- Да рано еще! – но, заметив внимательный взгляд Владимира, устремленный в окно, на вход в корпус первокурсников, сдался. – Попытка заговорить зубы бесславно провалилась, увы. Идем, что с тобой делать. – И сам выскочил из комнаты перед самым носом друга.
У загорающегося в легких вечерних сумерках костра они оба, пытаясь скрывать друг от друга нетерпение, ждали появления девушек. И потом, когда пришли Анна и Лиза, оба были, что называется, в ударе: сыпали шутками, анекдотами, внезапно вспоминали забавные истории из собственной жизни, жизни друзей или просто – когда-то где-то услышанные. Гром аплодисментов восхищенной публики был ими сорван после мастерского исполнения на два голоса под гитару «Милицейского протокола» Высоцкого, когда первый голос, рассказывающий историю, принадлежал Владимиру, а весьма убедительным «Серегой», «дремавшим» у него на плече и пропевающим несколько фраз в финале песни, стал Михаил. Коронный номер юридического факультета, тщательно срежессированный и отрепетированный ими до мелочей специально для исполнения на фестивале «Студенческая весна», когда они учились на четвертом курсе, выручил еще раз.
Сияющие глаза Анны и ее веселый смех были лучшей наградой для Владимира, а теплый синий взгляд, не отрывающийся от него, вдохновлял на дальнейшие подвиги. На самом деле он выступал только для нее одной. Остальная сидящая и стоящая публика была не важна, да он и не замечал вокруг никого, кроме нее. Вечер отложился в памяти радостной круговертью, которую лишь на несколько минут омрачил неприятный инцидент.
Ожидая обеих девушек, побежавших в свой корпус за ветровками, чтобы спастись от комаров, Владимир отошел подальше от круга света, образуемого костром, чтобы глаза привыкли к темноте и было легче заметить их возвращение. На плечо опустилась чья-то рука и не совсем трезвый голос со спотыкающимися интонациями произнес:
- Корф, послушай, ты же вечно знаешь все о женском поле… ты не в курсе, что за нимфа в джинсах только что пробежала мимо меня? Светленькая такая?.. Хороша девочка…
Обоняние, на которое Владимир никогда не жаловался, уловило пары алкоголя в воздухе… В джинсы была одета Анна, на Лизе в тот вечер были, насколько он понял, хоть и не присматривался, брюки из ткани наподобие вельвета. А голос тем временем продолжал:
- Я бы не против был познакомиться поближе с такой красоткой… - тон, которым были сказаны эти слова, не оставлял много места для полета фантазии, позволяющего понять, как именно Олежек Писарев был бы не против познакомиться с девушкой, а его руки сделали в этот момент движение, словно изобразили очертания корпуса гитары…
Пьяная скотина… Ну, держись…
Взяв одной рукой за шиворот самонадеянного героя-любовника, известного всему их курсу своими неудачными романами и из-за этого ходящего злым на весь белый свет, Владимир оттащил того еще дальше от костра и людей, и тихо, обманчиво-ласково произнес:
- Олежек, радость моя, тебя как, устраивает твой рост? Ты себе нравишься?
На секунду Писарев опешил и, казалось, даже протрезвел.
- Ну да… К чему вопросы?
- Так вот, тогда предупреждаю официально: если ты вздумаешь приблизиться к этой девушке или ее подруге ближе, чем расстояние пушечного выстрела, укорочу ровно на – он поднял раскрытую ладонь тыльной стороной вниз на уровень шеи Писарева и показал тому, – вот столько. Для особо одаренных поясняю: голову оторву. А сначала – вывеску испорчу, чтобы труп не опознали. Усек? Запомнил?
- Д-да…
- Вот и умница. – Владимир сделал вид, что заботливо отряхивает на собеседнике рубашку, потом с брезгливостью вытер руку о собственные джинсы.
Однокурсник, ощутив свободу, вероятно почувствовал необходимость оставить за собой последнее слово:
- Решил сам заняться, так что ли? Где охотится Владимир Корф – другим появляться заказано? Ну и как, успешно?
Владимир пристально и не мигая посмотрел ему прямо в глаза. Что в них увидел Писарев, навеки осталось загадкой, но, послушав проснувшееся внезапно благоразумие, он все же решил не продолжать неосторожной фразы, осекся на полуслове и сделал несколько шагов назад.
Владимир повернулся к нему спиной и нарочито медленно стал удаляться, не исключая возможности, что тот сейчас бросится сзади, чтобы отплатить за унижение. Вот тогда и можно будет дать выход своему презрению, окончательно поставить на место зарвавшегося мерзавца. На душе было гадко, словно вляпался в нечистоты. И совершенно не хотелось опускаться до уровня этого… Владимир не сомневался что справится, все-таки несколько лет тренировок подарили какое-никакое умение, однако, вместе с принципом: не нападать первым. Он уходил и не видел, что затылок ему буравит недобрый и совершенно трезвый взгляд.
 
В конце того августа началась для Владимира – нет, даже не новая страница, скорее новый свиток в летописи его жизни. Он прекрасно отдавал себе отчет в этом факте, и это нисколько не пугало. Наоборот, было словно щекотно-радостно от осознания, что так, как раньше, не будет уже никогда.
Он никогда, с самого раннего детства, не испытывал недостатка в женском внимании. Даже напротив – его было с избытком. Очаровательный карапуз, которого так и хотелось потрогать руками – настоящий ли, а затем и темноволосый малыш детсадовского возраста с ямочками на щеках постепенно превратился в худощавого стройного подростка – «смерть одноклассницам». И вот, извольте любоваться, что называется, конечный итог: ежедневно, бреясь перед зеркалом, он видел перед собой высокого, атлетически сложенного и подтянутого молодого человека с темно-серыми глазами, тонким носом и мужественной ямочкой на подбородке. Принимая во внимание, что весь человеческий род произошел от обезьяны, а также то, что мужчине вполне позволительно быть лишь немногим красивее крокодила, нужно было без ложной скромности признать – сочетание генов многих поколений его предков явило миру весьма недурной результат.
Дамы в возрасте от пяти лет и далее – до бесконечности, все в большей или меньшей степени становились жертвами его чар. Когда в школе или институте нужно было без проволочек решить какой-либо организационный вопрос посредством общения с прекрасным полом, Владимир шел вне конкуренции, и друзья часто просили его «скакать в авангарде». Результат в подобных случаях бывал достигнут без проволочек. Михаил с легкой завистью смеялся: «Личное обаяние и монтировка способны творить чудеса».
И все же повальная восторженность вокруг собственной персоны не избаловала его. За ним не тянулся шлейф из разбитых девичьих сердец, может быть просто потому, что он никогда никому ничего не обещал. Легко встречался, каждый раз пытаясь понять: может быть именно это – и есть любовь? И легко, безболезненно для себя расставался. Как там у Ларошфуко? «Истинная любовь похожа на привидение – все о ней говорят, но мало кто ее видел». Прав был француз, еще как прав. Любовь ждут, на ее приход надеются, но кто способен жизнью поклясться, что уж ему-то – посчастливилось приобщиться этого величайшего чуда мира?
Человек, встретивший любовь, должен стать другим – в этом Владимир всегда был твердо убежден. А может быть, это мир должен стать для него совершенно новым, начать видеться в каком-то ином свете? Он не знал. До недавнего времени. А сейчас впервые чувствовал потребность не благосклонно принимать, не отвечать на чужие эмоции или чувства, не быть «зеркалом», а самому одаривать, нежить и холить. И в ничего не требовать взамен. Он был побежден прекрасной амазонкой, взят в плен, и сдача произошла без оговаривания условий. Пути назад не было. Да он и не хотел бы вернуться. Просто знал, что для него Анна – та самая единственная, встречи с которой ждет каждый мужчина. Именно о ней внутренний голос безошибочно шепнул: «она», а сердце начало биться в каком-то другом ритме. Наверное, просто в унисон с ее сердцем. Он был больше чем уверен, что кроме нее ему не нужна ни одна, что именно с ней он хотел бы рука об руку пройти по жизни до самой старости. И еще он твердо знал, никогда не пожелает себе иной участи.
Анна. Аня. Студентка-первокурсница, забравшая его сердце и держащая его на своих маленьких ладонях, казалось, совсем не осознавала своей власти. Словно извечная женская интуиция, присущая всем дочерям Евы начиная лет с пяти, ничего не подсказывала ей – настолько ровным и выдержанным было ее поведение: общалась дружески-ровно, улыбалась, смеялась, но совершенно не было похоже, что при встрече с Владимиром у нее хоть сколько-нибудь учащается пульс.
А он… Даже отец заметил, что сын в сентябре перед пятым курсом вернулся со сбора яблок совершенно другим, стал серьезнее и взрослее. А мама – она улыбалась.
Каждая встреча с Анной в коридорах университета или вне их – была для Владимира подарком. Сколько раз, выучив наизусть расписание ее занятий, он задерживался на еще одну пару после окончания своих, чтобы вместе пройти по длинной километровой аллее, ведущей от университетского комплекса к остановке транспорта, или даже проводить ее – в библиотеку или до дома… Ревниво следил, какими взглядами встречают или провожают ее другие ребята. Помощь и советы в учебе, забавные байки о преподавателях с кафедры, выставки, концерты, премьеры фильмов, новые книги – старался пользоваться любой возможностью, чтобы находиться рядом. Анна показывала себя интересным собеседником, они двое всегда легко находили о чем поговорить, и даже просто молчать – было легко и уютно. И он не переставал надеяться, что дружба с ее стороны окажется способной перерасти во что-то гораздо большее. Пока же он согласен был просто быть рядом, стать нужным, незаменимым.
А Анна словно по-прежнему ничего не замечала. Иногда он приходил в отчаяние: да полно, сможет ли этот семнадцатилетний ребенок заметить его чувства, ответить на них? А потом – одергивал себя: ведь он же сам делает все для того, чтобы не торопить события, не напугать ее. И сразу же приходила уверенность: все будет прекрасно, иначе и быть не может, просто она еще слишком молода, но оба они родились под счастливой звездой.
 
Каждый вечер Владимир думал о ней. Это стало своеобразным ритуалом, игрой: вспоминать жесты, походку, улыбку или поворот головы. Однажды дома он улегся на диван в зале, закинув руки за голову, и с улыбкой уставился в потолок.
- Володя, ты не видел мое вязание? – в комнату вошла мама и обвела взглядом кресла и журнальный столик, потом спинку дивана, – на диване спицы лежали…
Он подскочил на месте и смущенно зашарил рукой за спиной, потом с виноватой улыбкой протянул ей клубок и начатый шарф.
- Прости. Плюхнулся и не заметил.
Вера Владимировна подошла, погладила его по щеке, взъерошила волосы, внимательно посмотрела в глаза.
- Володя, скажи, а если бы здесь была разлита вода – ты бы заметил?
- Не знаю… А что?
- Ничего, – она ласково улыбнулась, – пересмотри фильм «Алешкина любовь».
- Очень заметно, мам?
- Мне – да. Знаешь, со стороны это всегда видно, – мудрая мама снова улыбнулась – Как ее зовут?
– У нее замечательное имя. Анна, – он засмеялся, пряча за цитатой смущение.
- А главное – редкое, – продолжила она фразу.
- Мам, я сегодня снял ей с дерева котенка, – Владимир тепло улыбнулся воспоминанию, – какая-то дикая смесь всех пород, он был такой маленький, чуть больше ладони, и так громко вопил… А у нее на руках сразу затих, уткнувшись носом в рукав куртки… И как только оказался на том дереве? Я сам чуть три раза не свалился, пока его изловил.
- И что с котенком?
- Аня забрала его домой. Сказала почему-то, что он похож на меня, и она обязательно придумает ему какое-нибудь аристократическое имя.
Владимир, говоря об Анне, не знал в тот момент, каким мягким светом сейчас сияют его глаза. Вера Владимировна, сидевшая рядом, только тихонько вздохнула: совсем вырос сын.
- Она мне уже нравится. Девушка, подобравшая на улице беспородного котенка… Должно быть, она действительно очень хорошая. Приводи ее к нам.
- Смотрины, мам?
- Ну, Володя… что за жаргон…
Сын и мать обменялись взглядами заговорщиков, потом Вера Владимировна оглянулась и приложила указательный палец к губам: хлопнула входная дверь, и голос отца разнесся по квартире: «Семья! Вы где? Почему меня никто не встречает? Что притихли?..»
 
***
Памятный разговор с мамой состоялся в конце декабря, перед самым Новым годом.
Наступление нового 1997 года они встречали вчетвером: он и Анна, Миша и Лиза – в одном из лучших городских кафе, в котором по случаю праздника устраивался бал-маскарад. Костюмированное действо, маски, некий налет тайны, когда совершенно неожиданно можно было встретить хорошего знакомого: «маска, а я тебя знаю!», – все это создавало атмосферу ожидания чуда, и по задумке устроителей, должно было запомниться надолго, а возможно и породить традицию, ввести новую моду.
Пушистая красавица-елка, разноцветные шары, гирлянды, мишура и россыпи конфетти, запах хвои, горящих свечей и мандаринов – все непременные атрибуты Нового года, знакомые с детства и любимые…
Они с Михаилом стоят в карнавальных костюмах гвардейских офицеров Николаевской эпохи XIX века, строгих мундирах с эполетами, Миша – в синем, сам Владимир – в белоснежном, и на лицах – обязательные черные бархатные полумаски, и ждут своих дам. Девушки, красотой напоминающие юных богинь Олимпа, ослепительны в длинных до пола платьях, стилизованных под то же самое время: Лиза – чрезвычайно идущего ей цвета слоновой кости, и Анна – словно повторяющего нежно-розовый, с добавлением легчайшего оттенка серебристого, тон «Рождения Венеры» Боттичелли. Кажется, Анной и Лизой любовались тогда все присутствовавшие в зале мужчины, и Владимир физически ощущал гордость от осознания, что именно он сопровождает сегодня такую красавицу и именно ему адресованы ее улыбки. Непроизвольно сами собой еще больше расправлялись плечи, становился серьезнее взгляд. Они словно попали в тот вечер в другое время – такие естественные, диктуемые обстановкой: четкий поклон, небольшой реверанс, «сударыня», «сударь», обращение на «вы», изящно протянутая для поцелуя рука Анны и ее смеющиеся глаза в ответ на приглашение вальсировать, галантное предложение его руки, ее тонкие нежные пальцы в мягком объятии его длинных и сильных, ее легкие движения в танце, когда она позволила ему вести себя…
И потом – возглас ведущего праздника о традиции рождественского поцелуя под омелой. Католический обычай приспособили и изменили: Новый год вместо Рождества, и привязанные под потолком веточки туи вместо побегов омелы, прямо над их с Анной головами…
Дальше все было словно во сне. Ее изумленный взгляд и растерянно-напряженная улыбка, дрожащая рука в его ладони, его собственное бешено колотящееся словно где-то в горле сердце. Чувство, что вся кровь бросилась в голову. Теплые плечи Анны, когда он обнял ее и мягко привлек к себе. Множество людей, стоящих вокруг.
Владимир помнил, как наклонился к ней, провел пальцами по бархатистой щеке и нежному подбородку, слегка приподнимая лицо, как увидел близко-близко ее потемневшие, с расширившимися зрачками глаза, услышал прерывистое дыхание, не прошептал, скорее выдохнул: «не бойся» и коснулся губами ее губ, нежных, розовых, полуоткрытых. Услышала ли она его слова перед их первым поцелуем?
И мир словно сузился до размеров маленького пятачка пространства, где были только они вдвоем. Владимир больше не замечал вокруг никого, не слышал шума праздника и гула голосов людей в зале – для него существовала только она одна. Ее тоненькое трепещущее тело в его объятиях – впервые он мог находиться настолько близко, впервые прижимал Анну к себе – ее совсем неумелые губы, такие мягкие и нежные, и отчего-то со вкусом земляники, ее теплая рука, обнявшая его за шею. Еще Владимир понял, что ее до сих пор еще никто не целовал, и это наполнило душу ликованием, ведь для нее этот его поцелуй – действительно первый. Ему посчастливилось сорвать первый поцелуй самой лучшей, самой чудесной девушки на земле. И еще: теперь-то уж он точно никому ее не отдаст. Она пока еще этого не знает, но, позволив поцеловать, отдала себя ему. Навсегда. Достаточно того, что это знает он. И поэтому поцелуем, который, кажется, невозможно заставить себя прекратить, Владимир провозглашает остальному миру: «эта девушка – моя!» И точка. Она будет с ним и только с ним. Потому что он больше не представляет себе жизни, в которой не будет Анны.
Сколько они так простояли? Внутреннее чувство времени, которое никогда его не обманывало, подсказывало, что прошло никак не больше полуминуты до момента, как он усилием воли заставил себя оторваться от нее, но отчего же такой сумбур в голове? И почему он чувствует неудержимо расползающуюся на собственных губах улыбку?
Вокруг аплодировали и смеялись. Анна спрятала от чужих взглядов зардевшееся лицо, уткнувшись ему в плечо. А Владимир, обняв ее за талию правой рукой жестом защитника и собственника, и держа за руку левой, обвел глазами зал и с независимым видом задрал бровь, а потом воинственно выпятил вперед подбородок.
Внимание публики от из персон отвлек ведущий программы, перейдя к другим конкурсам. Михаил и Лиза, широко улыбаясь, подошли к ним. Елизавета, слегка приобняв Анну, прошептала:
- Ты молодец, не растерялась. Прямо актриса.
- Что? – взгляд Анны, до сих пор не отнявшей у Владимира своих пальцев, был полон искреннего недоумения.
- Ой, Ань… Так это всерьез… - теперь уже настала очередь Лизы изумляться, а Анна вдруг покраснела и, ни на кого не глядя, быстро пошла в непонятном направлении, словно хотела скрыться, спрятаться и решить, что же теперь делать дальше, как смотреть людям в глаза.
- Извините нас, – Владимир кивнул Мише и бросился вслед за Анной. – Аня!
Они отошли в затененный угол зала, и она подняла на него страдающие глаза.
- Володя…
- Подожди. Ничего не говори, просто выслушай, – он сделал совсем маленькую паузу. – Не думай, что это для меня совсем ничего не значит. Я давно хотел тебе сказать. Черт, как же это трудно! Аня, я люблю тебя. Все, словно камень с души – всего три слова, а какие неподъемные… Я полюбил тебя сразу, как только увидел там, на реке. И день ото дня люблю все сильнее.
- Володя…
- Подожди, дай мне закончить, – он покачал головой, давая ей понять, что еще не все сказал. – Я еще никому этого не говорил. Я знаю, что для тебя это неожиданность. Просто не говори ничего. Позволь мне надеяться, что когда-нибудь ты сможешь ответить на мои чувства.
Все это время Владимир смотрел на ее изящные кисти с длинными пальцами, которые держал, взяв за тонкие запястья и положив на собственные ладони. Было очень трудно решиться посмотреть ей в глаза. Просто он очень боялся прочитать в них то, что не хотел бы видеть ни за что на свете. Неприятие. Отрицание.
Поднеся руки Анны к своим губам, Владимир поочередно поцеловал их и только тогда осмелился встретить взгляд синих глаз.
В нем было ласковое понимание …и счастье? Он не мог поверить себе.
- Володя, – нежный голос прозвучал в ушах музыкой, – спасибо. Я самая счастливая сейчас… Ведь и надеяться не могла… Тогда, на реке, ты мне тоже сразу понравился. И теперь… Я не знаю, возможно, мне просто не с чем сравнивать. Я тоже никому этого еще не говорила…Мне кажется, нет, я уверена! Я тоже люблю тебя.
- Правда? – вопрос вырвался помимо его воли, и он почувствовал, как начинает непроизвольно улыбаться.
- Правда, – она тоже улыбалась. – Ты очень много значишь для меня.
Широкая волна радости, поднявшаяся откуда-то из глубин души, рожденная внезапно оправдавшейся надеждой, сбывшейся мечтой, подхватила и понесла его на своем пенном гребне. Глядя прямо в ее счастливые глаза, такие родные, такие близкие, Владимир приблизился и снова коснулся ее губ своими. И ощутил ответный легкий поцелуй. И обе руки, обнявшие его за шею.
Тогда, больше не сдерживаясь, крепко обнял за талию, приподнял над полом и закружил. Оба рассмеялись.
- Поставь, я же тяжелая.
- Ты? – удивился он – Нисколько. И вообще, я готов и собираюсь носить тебя на руках всегда. Привыкай…
Так наступил для них тогда Новый год. Казалось, он должен принести только счастье.
 
***
Анна тогда так и не попала в гости к нему домой.
Сначала была сессия: у нее – первая, у него – последняя перед государственными экзаменами, практикой и защитой диплома.
Потом заболела Вера Корф. Владимир давно знал, что у матери – рак, она болела уже больше двух лет, но лечилась, не теряла мужества. Они старались использовать малейший шанс, все последние разработки медицины в этой области: иммунотерапию вместо химиотерапии, новейшие препараты. Казалось, болезнь отступила, началась стойкая ремиссия, и у них с отцом вновь появилась надежда.
Но все оказалось напрасно. Сестра отца, заведующая терапевтическим отделением областной больницы, делала все что могла: консультации у лучших докторов, предложение повторного хирургического вмешательства. Бесполезно. Вера Владимировна благодарила, подчинялась и тихо угасала. Ее мучили страшные боли, но она терпела, потому что не хотела показывать, насколько же ей плохо, проявлять свою слабость – расстраивать мужа и сына.
Втроем они словно участвовали в странной и жестокой игре, когда правила известны всем участникам, и каждый притворяется, играет свою роль, и, самое страшное, знает, что другие – тоже лицедействуют. Мама встречала их с отцом улыбкой, говорила, что все в порядке, что сегодня она чувствует себя гораздо лучше, чем вчера, а завтра – будет совсем хорошо, и тут же переводила разговор на другую тему. Расспрашивала об их делах, о том, что случилось за день. Владимир улыбался, рассказывал какие-то забавные случаи из студенческой жизни, а в голове билась неотвязная мысль: «Что же я делаю? Моя игра насквозь фальшива, я никудышный актер… И ведь она это знает, но поддерживает меня в этом фарсе. Время, время ее жизни уходит, как песок сквозь пальцы – не задержать, не остановить. Сколько же его еще осталось? Как же ей больно… Прижаться бы к ней, обнять за колени, как в детстве, но нельзя. Этим я нарушу правила, и ей будет еще больнее. Ведь она так не любит, когда ее жалеют… Я должен держаться».
Отец «держал лицо», казалось, постоянно. И неизвестно было, каких чудовищных усилий ему это стоило. Только однажды Владимир, случайно войдя в комнату, видел его наедине с собой. Это был измученный человек, с землистым цветом лица, резко проступившими морщинами, сидящий за письменным столом, опершись лбом на стиснутые кулаки. Глаза отца были закрыты. И лишь тихий стон сквозь плотно сжатые губы нарушил тишину комнаты. Владимир тогда вышел так же бесшумно, как и зашел. Он понял: то, что он только что видел – не предназначалось отцом ни для кого, даже для собственного сына.
Они были объединены общим горем, но старались не показывать друг другу своей боли.
В конце марта маме как будто стало легче.
 
***
Владимир готовился к государственным экзаменам, ходил, тянул билеты, отвечал. Обычная студенческая жизнь, наполненная бесхитростными волнениями, переживаниями и радостями от вполне предсказуемых результатов. После последнего экзамена, сданного на отлично, он спустился на первый этаж, где его ждала не находящая себе места от волнения Анна.
- Ну что? Я не стала подниматься к аудитории, чтобы не мешать твоим одногруппникам, – она бросилась ему навстречу и вопросительно заглянула в глаза, крепко схватив за руки.
- Отлично! – Владимир подхватил и закружил ее. – Ты сомневалась?
- А…
-  И у Миши, и у Саши, если ты о них сейчас хотела спросить, – он засмеялся с чувством освобождения, продолжая держать ее на весу. – Они пока остались там, а я – сразу сюда, потому что знал, что ты меня ждешь.
- Телепат несчастный… - проворчала Анна с облегчением в голосе и шутливо замолотила ладонями по его плечам, – Отпусти…
- Тебе там что, наверху, плохо? – заглядывая ей в глаза, шутливо поинтересовался Владимир чрезвычайно серьезным голосом, слегка изменив положение своих рук и позволив ее ногам коснуться пола, но не отпуская.
- Мне хорошо везде, где ты, ты же знаешь, – Анна улыбнулась и ласково провела рукой по его волосам, поправляя густую челку. Теперь уже она смотрела на него снизу, и совсем близко он видел синие глаза и нежные розовые губы. Сдержаться не получилось – ведь нужно было наклониться еще совсем чуть-чуть…
- Володя… Нас же могут увидеть… - прошло порядком времени до тех пор, пока в ней проснулось всегдашнее благоразумие, и она слегка отстранилась.
- Кто? Здесь же никого нет. А если и увидят, так что. Люди постарше – что же они, молодыми не были? А ровесники – пусть завидуют, что я целуюсь с самой красивой и самой лучшей девушкой на свете, – он знал, как действует его улыбка на Анну и в очередной раз применил «тяжелое вооружение». – Ох, Аня, и за что мне такое счастье – ты?
Последнюю фразу Владимир произнес уже совсем серьезным тоном, но тут же, чтобы не засмущать ее окончательно, снова сбился на шутливый:
- Все, теперь осталась только защита: пятнадцать минут позора, и я – юрист…
- Что? Какие пятнадцать минут? – Анна была благодарна смене темы и заинтересовалась новым для себя выражением.
- Это так говорят про защиту диплома. Расхожее выражение. Идеоматическое, – это было сказано с менторской интонацией, явно с целью кого-то спародировать.
- Ясно. Надо же, я раньше не слышала, чтобы так говорили. Как твоя мама?
- Лучше. Правда. Мы надеемся. Послушай, она очень хочет с тобой познакомиться. Надеюсь, ты не откажешься прийти к нам в гости?
- Нет, что ты! В любое время, когда это будет удобно, и если ей мой визит будет не слишком утомительным…
- Вот и договорились. Тогда о времени я сообщу дополнительно. Надеюсь, ты не сидишь на диете?
- Нет, наоборот, бабушка всегда кормит меня как на убой, но говорит, что не в коня корм, – Анна засмеялась, потом слегка насторожилась, – Почему ты спрашиваешь об этом?
-  Потому что, сударыня, я голоден как стая волков, а еще – потому что я приглашаю вас отметить поистине блестящую сдачу мной экзаменов и приглашаю съесть мороженого, пирожных и выпить кофе. Ничего с большим содержанием градусов предлагать не могу, так как помню о вашем нежном несовершеннолетнем возрасте, - Владимир подхватил ее под руку и, не давая опомниться, повлек к выходу. – Возражения рассматриваются, но не принимаются, – Поднятой вверх ладонью он сделал жест, призванный остановить любые ее слова, – Завтра суббота, на занятия тебе не идти, к семинарам готовиться не нужно! Так что не вижу причин для отказа.
- Да я и не отказываюсь, мне просто домашних предупредить нужно, что задержусь, – искренне рассмеялась Анна.
- Прошу, – из внутреннего кармана пиджака появился мобильный телефон, техническая новинка, удобство которой не подвергалась сомнению, но пока бывшая редкостью, – Все для вас.
- Благодарю, вы очень любезны. А как им пользоваться? – и через пару минут – Все, я свободна до вечера.
 
В небольшом кафе было не слишком многолюдно, они сидели за небольшим столиком у окна, друг напротив друга.
- Итак, девятнадцатое апреля 1997 года, сегодняшний день, предлагаю считать великим и судьбоносным, ибо именно сегодня Владимир Корф, добрый молодец, сдал последний в своей жизни университетский экзамен. Остался финальный рывок. Ура!
- Дозволено ли будет поинтересоваться красной девице Анне Платоновой – а Владимир Красно Солнышко Корф помнит вообще-то о своем поступлении в аспирантуру? Для блестящего будущего нужен не менее блестящий кандидатский диплом…
- Анечка, не будем о грустном, – Владимир усмехнулся и отставил чашку с кофе, которую держал в руке, произнося импровизированный, с легким оттенком хвастовства, тост в свою честь. – Я, конечно, помню, но аспирантура – это уже не высшее образование, не университет, поэтому не считается.
- Хорошо, согласна.
Владимир снова поднял чашку, с выражением лица, словно это был бокал с коллекционным вином многих лет выдержки. Анна улыбнулась и сделала то же самое:
- Подожди, тогда с меня – тоже что-то наподобие тоста. – За тебя, за твой сегодняшний успех, и за все будущие, которые предстоят.
Если бы Владимир в тот момент не нагнулся, чтобы поднять с пола упавшую салфетку, то он бы увидел, как Анна с улыбкой посмотрела в окно поверх его плеча и встретилась взглядом с проходящим мимо человеком. Молодой парень с довольно приятным и смутно знакомым для нее лицом проходил мимо, и он явно узнал ее, потому что нейтрально-равнодушный взгляд сменился заинтересованным. Имени его она не знала, но, все же приветственно кивнула. Парень кивнул в ответ и пошел дальше.
Но Владимир ничего этого не видел. Он выпрямился, посмотрел на сидящую напротив него девушку, и в который уже раз замерло сердце: неужели теплый взгляд этих прекрасных синих глаз предназначен ему одному, неужели только для него одного она улыбается так, что у него перехватывает дыхание. Наверное, все мысли сейчас можно прочитать на его лице. В течение уже нескольких месяцев, когда она бывала рядом, он забывал обо всем и каждый раз словно чувствовал крылья за спиной. Как можно привыкнуть к тому, что счастлив? Счастлив совершенно, абсолютно, так, что иногда делалось страшно…
Они отсалютовали друг другу чашками. Владимир взял ее левую руку, лежащую на столе, и поцеловал тонкие пальцы.
- Я люблю тебя, Аня.
- Я знаю, - улыбнулась она, – И я люблю тебя.
- Ты так долго меня мучила, – это было сказано серьезным тоном, который не слишком вязался со смешинками в глазах, – Я весь извелся. Ведь до последнего момента и надеяться не мог, что услышу от тебя слова любви. В своем поведении ты ничем не показывала, что моя скромная персона для тебя – что-то большее, чем просто друг.
- Володя, но я же не могла… девушка, признающаяся в любви первой, это все же… - приняв поначалу его слова за чистую монету, растерянно начала она, но, увидев широкую плутовскую ухмылку, сменила тон, – А, так ты смеешься?! А ты, вероятно, хотел бы, чтобы я написала тебе письмо в стиле Татьяны Лариной? «Я к вам пишу, чего же боле», так?
- Ну, не отказался бы…
- Она – не совсем тот пример, который можно избрать для подражания, да и я не хотела бы повторения судьбы Татьяны… Вспомни, чем закончилось ее признание. «И нынче, боже, стынет кровь, как только вспомню взгляд холодный, и эту отповедь…»
- Никогда, Аня. Этого бы не случилось, – Владимир произнес это без тени улыбки, смотря ей прямо в глаза. – Как бы то ни было, я очень счастлив, ведь в итоге мы все же объяснились.
- Ой, – неловко дернув рукой, она выплеснула немного кофе из полной чашки, слегка намочив кончики пальцев, – Подожди. Я схожу помою руки. Просто хоть не пускай меня в приличное общество…
Владимир остался сидеть, глядя, как она подходит к официантке, что-то спрашивает, благодарно кивает, улыбается через весь зал ему и скрывается за дверью небольшого коридора. Если бы он только знал, что она уходит насовсем, что ближайшие минуты перевернут его жизнь… Он пренебрег бы приличиями, отшвырнул стул и бросился следом. Но он ничего не знал.
И остался сидеть на месте, обдумывая планы на будущее. Ему предстоит защита, летом Анне исполнится 18 лет и он сделает ей предложение. Он любит ее, она любит его, так что странного в том, что он хочет, чтобы она стала его женой? Именно она. Хотя Анна со свойственным ей благоразумием, наверное, скажет, что он сначала должен закончить аспирантуру и защитить диссертацию, а это – еще три года, значит, ему тогда будет 25, а ей – 21. Но, может быть, удастся ее убедить? Он будет работать, он даже уже знает где, и начнет в августе…
Но вот Анна возвращается. На бледном бескровном лице лихорадочным блеском горят огромные глаза, полные боли и невыплаканных слез. Казалось, каждый шаг дается ей с трудом, она сейчас упадет, но, тем не менее, делала следующий.
Владимир вскочил со своего места.
- Аня? Что случилось?!
Она подошла к своему стулу, оперлась рукой на его спинку, второй провела по лбу. Владимир заметил, что у нее мелко-мелко подрагивают пальцы. И ему стало жутко от явственного ощущения, что произошло, или сейчас произойдет что-то непоправимое. Почему-то он не мог сделать один-единственный шаг по направлению к ней, взять за плечи, заглянуть прямо в глаза, обнять. Руки и ноги словно налились свинцом.
- За что, Владимир? Я все знаю. Так ты, оказывается, спорил на меня… - ее голос звенел какой-то высокой нотой, а взгляд стал темно-синим, цвета грозовой тучи, – Ты поспорил со своим однокурсником Писаревым, когда он тоже обратил на меня внимание, что сможешь влюбить в себя наивную первокурсницу. Тогда, на сборе яблок… Помнишь? Конечно, ты помнишь… Скажи мне, как широко разнесся этот слух? Сколько человек, кроме меня находятся в курсе происходящего? А как бы ты доказал, что выиграл спор? И как далеко ты готов был зайти?.. – Анна глубоко вдохнула и продолжила уже совершенно без эмоций, тихо и спокойно – Радуйся, пусть тебя это позабавит. Ты выиграл спор… Как можно спорить – на человека? Ничего не говори. Не хочу слышать. Я действительно любила тебя. Не прикасайся… Видеть тебя не могу.
Анна забрала свою легкую куртку, висевшую на вешалке рядом с их столиком, и резко повернувшись на каблуках, пошла к выходу. Прямая, как натянутая струна, казалось, тронь – и зазвенит. Сорвется, расплачется. Тогда можно было бы объяснить, рассказать, что все это чудовищная ложь, что на самом деле все было не так, что кто-то вывернул наизнанку тот случай. Что никакого спора и быть не могло – честные люди не заключают подобных пари.
Нужно было ее догнать, остановить, пусть бы дала выход чувствам, накричала, даже ударила. Но нет. Они оба тонули в океане отчаяния – она уходила в никуда, он оставался в нигде.
Не догнал, не остановил. Казалось, в голове полностью отсутствуют какие бы то ни было мысли, а сердце стучало: «Вот и все. Вот и все. Вот и все…» И звучали в ушах последние слова Анны: «Я действительно любила тебя». Любила. В прошедшем времени.
А потом почему-то самым важным показалось: узнать немедленно, кто придумал эту чудовищную ложь, кто сказал эту гадость? Невидящим взглядом обвел зал, но не заметил ни одного знакомого лица. Вдруг вспомнился старый принцип римского права: «ищи кому выгодно». Кому это могло быть выгодно? О том случае знали только двое: он сам и Писарев. Владимир мог поклясться самым дорогим, что у него есть в жизни: своей семьей и Анной – он никому не рассказывал. Кому же мог рассказать Писарев? И что именно, чтобы совершенно другой человек решил таким образом отомстить за писаревское оскорбленное самолюбие? Маловероятно. Значит, это он сам! Больше просто некому. А ведь это месть. Причем месть трусливая, исподтишка, из-за угла, по принципу «не в коня – так хоть по оглоблям».
Владимир закрыл на мгновение глаза и застонал сквозь стиснутые зубы. Все его умозаключения правильны, это ясно как божий день, но они совершенно недоказуемы. Как жаль, что сейчас – не та эпоха, когда за оскорбления вызывают на дуэль…
Он оплатил счет и вышел из кафе. Прошло всего несколько минут. На улице шел сильный дождь, первая в том году гроза. А ведь когда они шли сюда, светило солнце, и этой огромной лиловой тучи, заволокшей все небо, перечеркиваемой молниями, не было и в помине. Анны нигде не было. Владимир посмотрел на предмет, который машинально забрал с вешалки вместе со своей курткой. Это был ее зонт.
В тот вечер он напился. На полном автомате дошел до дома Михаила. Что именно он говорил в состоянии «вдребадан» и «в лоскуты» - уже не узнать, Миша военных тайн не выдает. А утром на мобильник позвонил отец и чужим голосом сказал, что ночью умерла мама.
 
***
Потом, уже дома, Владимир сидел, совершенно оглушенный свалившимся горем. Хотелось поднять голову к небу и закричать: «За что караешь, Господи? Почему ты отнял у меня одновременно двух самых главных женщин в моей жизни, маму и любимую? Если я должен что-то понять, то что?»
Как во сне, дурном и муторном, от которого невозможно проснуться, прошли отпевание, прощание, похороны. Он не различал лиц людей, не слышал слов соболезнований, только машинально кивал, потому что так было принято. Все слилось в какой-то страшный хоровод из траурных одеяний, завешенных черным крепом зеркал, заплаканных глаз тети Нади, сестры отца, самого вмиг постаревшего и какого-то потерявшегося отца, стоящего у гроба, венков с лентами, где на черном фоне золотом были написаны какие-то слова… Четко виделось только умиротворенное, спокойное и такое красивое мамино лицо, ее словно восковые руки, сложенные на груди, а потом – ее фотография на памятнике…
Почему-то не было слез. Глаза горели, словно в них пригоршней сыпанули песок, но заплакать он не мог. Разучился. Когда-то, еще в детстве, которое казалось теперь таким далеким, Владимир расшибал коленки или лоб, или получал по носу на тренировке и прибегал жаловаться к отцу. А тот, обняв его, тихонько говорил: «Ну что ты, Володя, не надо плакать. Мужчины ведь не плачут, слышишь? Мужчины огорчаются».
Огорчаются. Да. Только как перенести это огорчение, когда нет возможности даже глубоко вздохнуть, потому что воздух словно раздирает легкие, а сердце будто бы превратилось в колючий кусок льда с острыми гранями и шипами, и кажется, уже никогда не сможет оттаять.
Какое страшное слово – никогда. Словно черная бездонная пропасть, в которую заглядываешь, стоя на ее краю.
Три дня, девять дней. Потом – сорок дней. Если бы не поддержка друзей, он сошел бы с ума. Мысли об Анне Владимир усилием воли загнал глубоко-глубоко. Он, пользуясь одним из выражений мамы – «я подумаю об этом завтра», она всегда говорила, что эта формула действует, когда тебе больно и плохо – запрещал себе думать о любимой.
Поэтому то, что она лежит в больнице с воспалением легких, узнал от Михаила слишком поздно. Так получилось, что у Миши в той же палате терапевтического отделения областной больницы лежала младшая сестра Наташа, заработавшая сильнейшую аллергию. Эпидемия гриппа, неведомым образом задержавшаяся в ту весну в городе гораздо дольше обычного, и объявленный в больнице карантин помешали ему увидеться с Анной, когда он бросился туда со всех ног. Даже любимая тетка, Надежда Ивановна, сестра отца и заведующая тем самым терапевтическим отделением не позволила нарушать режим и строго-настрого запретила племяннику прорываться в больницу. Взамен она обещала ежедневно сообщать свежую и исчерпывающую информацию об Анне. Именно тетя и рассказала, что в тот же день, когда Анна убежала от него, она попала под сильный и холодный дождь. Как оказалось, этого было достаточно, чтобы простудиться. До дома она дошла совершенно промокшей. На следующий день поднялась температура, а еще через день бесплодных попыток вылечить простуду Анну на «скорой» увезли в больницу.
Владимир при этих словах только глухо застонал. Ее зонт, красочная складная игрушка, остался у него. Значит, в том, что она вымокла до нитки, виноват он. А ведь в тот момент он об этом даже не подумал. Казнил себя за то, что отпустил ее в совершенно убитом состоянии, очень боялся, что, идя и не глядя по сторонам, она может попасть под машину… Поэтому потом и набрал телефонный номер ее квартиры, чтобы удостовериться, что все в порядке, что она дома. Голос отца ему ответил, что Аня дома, но подойти не может… И он успокоился. Идиот…
Первая в ту весну гроза обернулась для хрупкой девушки воспалением легких.
Владимир упросил тетку передать Анне маленького забавного игрушечного медвежонка, вылитого мультяшного Умку, и не говорить – от кого подарок. Пусть хотя бы так, анонимно, но у нее будет что-то приятное от него, причем полученное уже после того как они расстались. А у него – будет такой же точно второй, как напоминание о ней. Хотя, какая глупость – как можно ее забыть? Ведь он помнит о ней каждую минуту своего существования.
Потом ее выписали, но они снова не виделись – он боялся прочитать в ее глазах недоверие, отчуждение, еще хуже – враждебность. Как объяснить ей все? Какие слова подобрать? Должно пройти какое-то время, прежде чем она сможет его спокойно выслушать. Просто выслушать, даже не простить. Хотя он ни в чем перед ней не виноват, но французы говорят: «Если женщина не права, попроси у нее прощения». А если не простит? Тогда лучше не знать. Да, это было малодушное решение, и он вполне отдавал себе отчет, что подобно страусу, пытается спрятать голову в песок, но в ту весну и лето все происходило словно без его воли, и он просто плыл по течению – куда вынесет.
Он защитил диплом. Она сдала свою первую летнюю сессию. Иногда в университете он издалека наблюдал за ней: как общается с подругами, идет, смотрит, просто сидит и читает. Сердце вырывалось из груди от желания подойти, опуститься перед ней на колени, взять безвольно лежащие на коленях руки в свои и просто смотреть в глаза. Без слов. И пусть бы окружающие смотрели. Но что-то его постоянно останавливало. Быть может, то, что это было бы слишком театрально, излишне напоказ, словно чтобы произвести впечатление? А может быть еще и потому, что она, такая раньше смешливая и словно изнутри светящаяся – будто потухла, совершенно перестала улыбаться? Нет, конечно, она отдавала дань вежливости, и губы послушно раздвигались в слабом подобии улыбки, но в глазах при этом стыла тоска. Анна похудела, стала бледной до прозрачности, и словно внезапно повзрослевшая Лиза не отходила от нее ни на шаг.
Лиза продолжала общаться с Михаилом, их роман развивался ровно, без легких встрясок и грандиозных потрясений. А Михаил, добровольно взявший на себя роль «засланного казачка», потом тщательно подбирал слова, и, следя за выражением лица друга, делился с Владимиром полученной информацией. От Миши-то он и узнал, что на объединенном семейном совете было решено отправить трио сестер: Платонову и Долгоруких – к морю. До конца лета девушки должны были пробыть в Адлере.
- Миша, все настолько серьезно? Ей плохо?
- Насколько я понял, да, – Михаил вздохнул и положил ладонь на плечо Владимира, – Лиза же еще не говорит половины, она бывает очень упрямой. Если что-то втемяшится в голову, все: пиши пропало, можно только попробовать убедить с помощью логики, но уговаривать или пытаться переупрямить – совершенно бесполезно. Она считает, что ты действительно в чем-то виноват, и лишний раз это подтверждаешь, не пытаясь встретиться с Анной, что у тебя была масса возможностей, но ты ими не воспользовался. Мы даже поругались с ней из-за этого. Она не желает слушать моих объяснений, да и тебя слушать не захочет, говорит, что объясняться ты должен в первую очередь не с ней.
Владимир отвернулся к окну.
- Когда они едут?
- Они уже уехали, Володя… Сегодня очень рано утром. Прости, я сам не знал точное время отправления.
- А раньше – ты не мог сказать? Знал и молчал? – такого бешенства в глазах Владимира Михаил не видел, пожалуй, никогда раньше и даже слегка отшатнулся.
- Лиза мне сама не говорила до последнего момента. Узнал только вчера поздно вечером. Звонил тебе, но дома у вас никто не снял трубку, а твой мобильный был вне зоны действия сети.
- Да мы с отцом на кладбище были! Вчера был мамин день рождения! Я его еле увел оттуда уже в двенадцатом часу…
- Наверное, Лиза боялась, что ты примчишься на перрон…
- Испугалась, что я устрою сцену? – хрипло спросил Владимир, задрав голову и устремив взгляд куда-то в угол, где настенные обои заканчиваются у потолка, – Умная девочка…
Как ему хотелось хватить кулаком о стену, о подоконник, обо все что угодно, только бы унять эту боль в сердце. Пусть лучше ноет рука, чем в горле стоит этот колючий и горький комок, мешающий дышать.
После ухода Михаила он взял в руки книгу, лежащую на столе. Одна их маминых любимых. Темно-зеленый двухтомник с серебристым тиснением названия. Алексей Толстой «Хождение по мукам». Наугад раскрыл страницу, взгляд упал на печатные строчки.
 
Сыплет звезды август холодеющий,
Небеса студены, ночи – сини.
Лунный пламень, тлеющий негреющий,
Проплывает облаком в пустыне.
 
О, моя любовь незавершенная,
В сердце холодеющая нежность!
Для кого душа моя зажженная
Падает звездою в безнадежность?*
____________________________________________________
*стихотворение Натальи Васильевны Крандиевской-Толстой.
 
На следующий день Владимир Корф забрал документы и заявление из приемной комиссии аспирантуры и пошел в военкомат. Сказать, что трое друзей-мушкетеров встали на уши, – это было бы довольно слабым определением. В их университете была военная кафедра, они все после пройденного курса «молодого бойца» имели погоны младших лейтенантов, и служить было не обязательно. Однако еще через день Михаил, Андрей и Александр плечом к плечу наведались в тот же военкомат. Вовремя подключившийся отец Александра, генерал-майор танковых войск в отставке, устроил всем четверым получение назначения в одну из воинских частей ГРУ в Подмосковье.
Всеобщее настроение кратко резюмировал Александр: «Володька, мы не дадим тебе угробиться из-за идиотского комплекса вины. Поэтому – или все, или ни один из нас».
Михаил объяснил Лизе все в письме, на написание которого у него ушла вся ночь. Наверное, еще никогда приморский пансионат Курортного городка Адлера не получал для одной из своих постоялиц такого толстого почтового конверта. Они продолжали переписываться весь долгий год службы. Каждый раз при получении письма у Михаила становилась настолько глупо-счастливое выражение лица, что у Владимира где-то в глубине души тихонько и жалобно тренькала какая-то струнка. Ему самому писали отец и тетя Надя.
После дембеля Андрей и Михаил вернулись в родной город. Владимир и Александр поехали погостить в Санкт-Петербург – по приглашению родителей Сашиной матери. Да так там и остались. На долгие семь лет.
 
***
- Спасибо.
Водитель рейсового городского автобуса, открывший переднюю дверь и выпустивший свою пассажирку на одной из остановок в центре города, посмотрел ей вслед. Молодая, красивая, густые светлые волосы спускаются ниже плеч. И задумчивые синие глаза.
Всю дорогу, пока она стояла, держась за поручень, он поглядывал в зеркало заднего вида, в надежде, что она обратит на него внимание. Но девушка с сумочкой через плечо и небольшим чемоданчиком для бумаг в руках, всего лишь вежливо-благодарно и совершенно безразлично улыбнулась ему дежурной улыбкой. Водитель видел как, выйдя из автобуса, она поправила ремень сумочки, посмотрела на безоблачное небо и пошла в сторону большого серого здания, в котором, он это знал, располагались Фонд имущества, Комитет по управлению областным имуществом и арбитражный суд.
Под шум закрывающего двери и отъезжающего автобуса за спиной Анна посмотрела на небо, где не было ни одного облака, на кроны деревьев парка, окутанных легчайшей зеленой дымкой, на деловито возящихся на тротуаре воробьев и улыбнулась своим мыслям. Только что, в автобусе, она смотрела в окно и прислушивалась к радио, мурлыкавшему в кабине водителя одну из ее любимых песен. Музыкальная композиция, услышанная впервые еще в детстве в телефильме «Тегеран-43» в исполнении Шарля Азнавура, нравилась ей всегда, несмотря на то, что французского языка она не знала. И сейчас Анна загадала: если она успеет дослушать ее до конца до того как автобус остановится на нужной ей остановке и придется из него выходить, должно непременно произойти что-то хорошее…
Солнечная погода всегда благотворно влияла на ее настроение. Вот и сейчас: от утренней меланхолии не осталось и следа, все горькие и грустные мысли унес с собой апрельский ветерок. Легко перепрыгнув через небольшую лужицу, оставшуюся после позавчерашнего дождя, она рассмеялась: «Аня, ты впадаешь в детство. Поверила немудрящему гаданию по песне и скачешь козой…» Порыв ветра забросил конец легкого газового шарфа, элегантно накинутого поверх легкого весеннего пальто, на лицо, и это окончательно ее развеселило. Так что из лифта на нужном ей пятом этаже выходила уже с улыбкой, в ответ на которую судебный пристав, сидящий напротив раздвинувшихся дверей, улыбнулся ей в ответ и в нарушение инструкции не спросил паспорт, не поинтересовался, куда она идет.
Пройдя по коридору, Анна посмотрела на расписание судебных заседаний, висящее на двери под табличкой «судья М.А. Долгорукая», постучала и повернула ручку.
- Привет. Можно?
- О, дорогая, здравствуй, проходи, – сидящая за столом привлекательная женщина средних лет подняла взгляд от лежащих перед ней документов и улыбнулась, – Как жизнь?
- Ой, тетя Маша, все в порядке.
- Ага, значит, бьет ключом, и норовит попасть по голове? Не темни, племянница, – внимательные глаза Марии Алексеевны, от которых, казалось, ничего не может укрыться, в упор смотрели на молодую собеседницу, – Ну, если не хочешь говорить, я не настаиваю. Как родители?
- Хорошо. Вчера им звонила. Ежевечерний отчет, – Анна засмеялась и тут же постаралась перевести разговор в иную плоскость, – Да, кстати о родственниках, по-моему, я сейчас видела Соню, выходящую из здания. Она приходила? Было достаточно далеко, и я не совсем уверена, что это была она.
- Да, ты не ошиблась. Это она забегала на пять минут, – Мария Алексеевна откинулась на спинку своего кресла и весело рассмеялась. – Прилетела, глаза круглые… Иван Иванович по процессу задал им написать решение суда, вот она и забирала образцы после своих занятий, стонала здесь на весь кабинет: «Я не смогу, я не знаю…»
- Сможет, куда денется. Не боги горшки обжигают, мы тоже писали всякое, когда учились… А условия задачи какие?
- А то ты не знаешь своего преподавателя! У всей группы – разные, причем им самим же и придуманные! – таинственным шепотом произнесла тетка, сделав «страшные» глаза.
- Ну и правильно. Иначе попередерут друг у друга словно под копирку, а так – даже в Интернете не найдешь, – отметила Анна вслух. – И не будет у них работ, сделанных под девизом «найди десять отличий».
- Не хочешь, чтобы младшему поколению жизнь казалась медом? – понимающе усмехнулась Мария Алексеевна.
- Это очень заметно?- нарочито-жалобно спросила Анна.
- Все нормально, так и должно быть. Дети должны учиться сами. Держитесь теперь с Лизаветой – Соня вас затерроризирует просьбами о помощи. Ну, с Лизы взятки гладки, она коротко скажет: «Я уже давно не юрист, а ведущая теленовостей, ничего не помню, отстань».
- Да, она слишком хорошо помнит, как в прошлом году Соня изучала уголовный процесс и прокурорский надзор – тогда Миша, бедный, отдувался, помогал ей писать протоколы, заключения, представления всякие… так что Лиза точно не захочет повторения истории, только уже с собой в главной роли помощника…
- Ох, Аня, чует мое сердце – жди гостей у себя!
- Отключу телефон. И забаррикадирую дверь, – угроза прозвучала не слишком убедительно, и сама Анна это почувствовала, – О, придумала, отправлю к Полине.
- Да, Аня, идея просто замечательная: наладить студентку к помощнице ее собственного преподавателя. Пять баллов, – Мария Алексеевна искренне засмеялась, откинув голову, – Дорогая, кстати, если уж мы заговорили о Соне – скажи мне, кто такой Никита?
-Никита?
- Вернее, не так. Кто он такой, я в курсе. Он работает у вас на заводе. Хворостов фамилия, кажется. Что ты знаешь о нем?
-Тетя Маша, ну я же не отдел кадров, чтобы все про всех знать. А зачем ты собираешь такие сведения? – Анна спросила больше для проформы, ответ она знала и так. Приблизительно месяц назад Соня приходила к ней на работу, и на посту внутренней охраны при входе в здание в тот момент сидел именно Никита. Она сама спускалась за Соней, чтобы провести двоюродную сестру, ждущую внизу, к себе в отдел, и видела, как они с Никитой оживленно болтали. – И не проще ли спросить у самой Сони?
- Странный вопрос. Должна же мать знать, что это за парень такой, с которым ее дочь постоянно по вечерам так подолгу говорит по телефону, заразительно при этом смеется. А от самой Сони сложно добиться вразумительного ответа на поставленный вопрос, она только загадочно улыбается.
- Ну если так… Не волнуйся, он хороший парень. Если тебя это успокоит, как говорится, «не был, не замечен, не состоял, не привлекался». Окончил институт, потом служил. Говорят, что у него феноменальная фотографическая память. Сейчас переводится в службу безопасности, его пригласил заместитель директора. Вот, пожалуй, и все что мне известно. А, так это именно Соне нужно сказать спасибо за то, что к вам по вечерам совершенно невозможно дозвониться?
- Именно так. А ты чего пришла, дорогая? Уж верно, не за тем, чтобы просто с теткой поболтать. Что-то случилось?
- Да нет, тетя Маша, я просто отзыв на иск привезла Ивану Ивановичу и решила зайти поздороваться. Ты не знаешь, он на месте?
- Да, уже вернулся. Я его видела. У него лекции по-моему с утра, студенты пошли «учить матчасть», так что он здесь.
- Ну, я тогда пойду. Передавай привет Петру Михайловичу.
- Обязательно. И ты передавай от нас родителям.
Анна вышла из кабинета тетки, поздоровалась с идущей навстречу ее помощницей Татьяной, молодой девушкой, своего рода достопримечательностью суда – у той спускалась по спине длиннющая белокурая коса толщиной в руку, и где бы Таня ни появлялась, на окружающие всегда обращали внимание на такую красоту.
Мария Алексеевна была сестрой Петра, ее собственного отца, вышла замуж тоже за Петра, и стала из Платоновой – Долгорукой. Ее младшая дочь, двадцатилетняя Соня, училась сейчас на четвертом курсе юридического факультета их университета. А Иван Иванович Корф теперь учил «Родину любить» уже ее, вслед за самой Анной, Лизой и Полиной. На курсе Сони он читал лекции по арбитражному процессу и сам вел семинары. Анна вела семинары у третьекурсников, тогда как лекции читал тоже Иван Иванович. Так что Соня была ее ученицей в прошлом году.
 
Постучав в соседний кабинет с табличкой «Судья И.И. Корф», Анна толкнула дверь и вошла. За столом на месте судьи сидела русоволосая девушка с серьезным выражением лица и слегка закушенной нижней губой, по виду – ее ровесница.
- Привет, Полин! Хорошо смотришься.
- Ой, привет! – Полина с облегчением отвела взгляд от монитора и резким движением сорвала с переносицы очки для работы за компьютером, – Все, не могу больше, крыша съезжает. Слушай, ну отчего так? Сегодня пятница и у меня ощущение, будто по мне танк проехал, причем два раза – туда и обратно.
- Тяжко? Что ваяешь? – Анна кивнула на монитор.
- Пишу решение.
- А шеф?
- Доверяет, – с гордостью и шутливой важностью произнесла подруга, – Ты к нему? Сейчас придет.
- А я, когда вошла, думала, ты в какую-нибудь игру «рубишься», наподобие стратегии, уж очень вид был сосредоточенно-азартный, – слегка подколола Анна.
- Я просто торопилась мысль записать, пока она не убежала, вот и строчила как пулемет. Ага! Ну ты скажешь, тоже… От таких «стратегий» Николкина мама скоро слепой останется. Вот, – показала она очки, – Кирилл настоял.
- И как? Помогают?
- А черт его знает, глаза как уставали к концу дня, так и продолжают уставать, разницы особой я не вижу. Единственный отдых – когда в заседании протокол пишу.
- Как Николка?
- Растет. Лопочет, лепечет, – Полина счастливо улыбнулась, – Ты, мать крестная, когда в гости придешь?
- Ой, а когда надо? – Анна рассмеялась.
- Чем скорее, тем лучше. Смотри, а то крестник скоро узнавать перестанет.
- Все, застыдила, я сгораю, – Анна подняла обе ладони вверх жестом капитуляции, – скучаешь по нему?
- Ужасно, – Полина посмотрела поверх головы Анны на дверь и черты лица смягчила теплая улыбка, – Только работой и отвлекаюсь. Но все равно, вечером домой – просто лечу.
- А Николка?
- А Николке не скучно с мамой Варей. Они играют, гуляют, читают, спят – в общем, насыщенная жизнь молодого человека. Но он каждый раз за день бабушке мозги так прокомпостирует и умотает ее настолько, что она счастлива его наконец вечером родителям на руки сдать, – расхохоталась Полина.
- Ты сумасшедшая мать. И что тебе в декрете не сиделось до его трех лет?
- А ты думаешь, там мед, раз рано по утру на работу не бежать?! – смешно возмутилась собеседница, – А то, что я, пока ему год не исполнился, мечтала больше всего на свете о том, чтобы выспаться, это тебе как? И это несмотря на то, что у нас бабушка. И вообще, посмотрю я, какова ты будешь, когда родишь! Взвоешь и на стену полезешь! А еще – мозги без тренировки заржавеют, серьезно. Мне поначалу, когда снова работать начала, казалось, что бестолковая стала – жуть! Все забыла. Чувство было, что не только крыша едет, но и фундамент трескается.
- А сейчас как? – спросила Анна, чтобы переключить Полину с обсуждения перспективы ее собственного замужества и материнства.
- А сейчас уже гораздо лучше. Крыша, отремонтированная мягкими кровельными материалами, встала на место, – Полина фыркнула как большая кошка, – Помнишь, Кирилл говорил так, когда начинал критиковать сданные ему работы? Ой, хорошо-то как, что ты заглянула! Хоть отвлекусь, – она подняла над головой сцепленные замком руки и гибко потянулась, слегка прогнувшись.
 
С Полиной Анна познакомилась перед первым курсом университета, на сборе яблок. Та приехала на четвертый день их пребывания и сама подошла к ней и Лизе, когда Михаил, бывший у них куратором, предложил выбирать, с кем Полине хотелось бы работать.
- Привет. Я Полина.
- Лиза.
- Аня.
- Что такие скучные? Прикидываете, как выполнить и перевыполнить, догнать и перегнать?
- Кого? – сестры недоуменно переглянулись.
- Эх, темнота, – новая знакомая прищурилась и сорвала с ветки красивое спелое яблоко, – Выполнить – пятилетку за два года, догнать и перегнать – трудолюбивых китайцев, – и сама рассмеялась вслед за Анной и Лизой, – А если говорить серьезно, никто не ждет здесь от нас трудовых подвигов, хотя и возлагают определенные надежды. Вы хотя бы знаете, как здесь называют первокурсников? Негры! Это потому что работаем – только мы, старшие курсы, наученные жизнью, не напрягаются. Ах, как вкусно, ням! – потерев ладонью яблоко, Полина примерилась и с наслаждением впилась в его румяный бочок зубами.
- Откуда ты знаешь?
- Про негров? Слышала вот этими вот ушами, так что нисколечко не вру. А про царящие в хозяйстве порядки мне родители рассказывали, они когда-то тоже учились здесь, только тогда это был еще институт, и точно так же ездили собирать фрукты. Предвижу резонный вопрос: и чего я здесь забыла, раз такая умная? Отвечаю: приехала, даже с опозданием на три дня, именно потому, что умная. Родители рассказывали, что именно в стройотрядах, выездных практиках и тому подобном обычно происходит самое интересное. Половина их забавных баек начинается со слов: «А помнишь, когда мы были там-то и там-то…» Так вот, я тоже хочу, чтобы было что рассказывать будущим детям про свою студенческую жизнь. Не одной же мне сидеть, развесив уши… И что смешного я сказала?..
Их звено-тройка было самым веселым в бригаде, шутки и смех доносились из-под деревьев, где они работали, постоянно. «Неразлучное трио» - так позднее девушек называли в группе. Полина, бывшая всегда инициатором различных авантюр, в которые иногда втягивала подруг, в силу непредсказуемости своего характера и способности в одиночку устроить диверсию пользовалась заслуженной славой непревзойденной провокаторши и поджигательницы мировой войны. Это был ураган, смерч, торнадо. Все свои каверзы Полина проделывала под девизом: «Я хотя и Пенькова, но стоеросовыми пнями сейчас сделаю вот этих. Учитесь, пока я жива». Ей ничего не стоило назначить свидания одновременно трем-четырем кавалерам, собрать их в одном месте, а потом наблюдать из заранее выбранного укрытия, как парни сначала спокойно стоят с независимым видом, потом начинают нервничать, потом – коситься друг на друга. Жертвы проходили все эти стадии, вплоть до понимания, что их просто-напросто продинамили, минут за пятнадцать. Если потом кто-нибудь из «кинутых» находил Полину, пусть случайно, и требовал объяснений, в ход шла сказочка о «сестре-близнеце, очень похожей, настоящей оторве». Невинное хлопанье ресницами и возмущенный взгляд «да что выговорите? вот негодяйка!» - были уже тяжелой артиллерией. После такого спектакля несчастная жертва дурела окончательно. Первоапрельский розыгрыш, авторство которого принадлежит также Полине, вошел в анналы истории университета. Вывесив до начала занятий на двери поточной аудитории объявление о том, что лекция состоится в другом, дальнем крыле комплекса, она заставила пятьдесят человек заполошно метаться по коридорам только для того, чтобы, добравшись до нужной двери, они увидели на ней еще одно, «поздравительное» объявление.
На четвертом курсе на кафедру пришел молодой преподаватель Шуленин Кирилл Михайлович и стал читать у них пару учебных дисциплин. Очень серьезный, он делал вид, что совершенно не замечает повышенного интереса к своей персоне со стороны студенток, но на самом деле купался в обожании. Полина, пошедшая методом «от противного», тоже делала вид, но – что ей совершенно не интересны ни он сам, ни то, что он там вещает с преподавательского места. Невнимание на грани пренебрежения со стороны Полины стало катализатором химического процесса. К концу семестра реакция завершилась и Кирилл Михайлович выпал в осадок. А потом и Полину словно подменили: «интересный собеседник», «с ним не скучно», «он совсем не такой сухарь, как о нем думают» - с изумлением слышали Анна и Лиза. Все лето она проходила с совершенно счастливым выражением лица.
А в конце сентября на мокрой от дождя дороге перевернулся на повороте автомобиль, в котором возвращались домой Николай и Марина – родители Полины. Следователем по этому делу был Михаил Репнин, вернувшийся из армии и работавший в ту пору в прокуратуре жених Лизы. Через неделю умерла от инфаркта бабушка. Полинин отец был ее единственным сыном, а его жену она любила как родную дочь.
Утрата подкосила Полину – словно вынули ее внутренний стержень, и на месте уверенной в себе веселой девушки оказался заблудившийся ребенок. После вторых похорон она отказалась ехать к Анне или Лизе, сутки пролежала на диване, не поднимая телефонной трубки и не открывая входной двери. Вечером с балкона квартиры, расположенной этажом выше, спустился Кирилл.
- Ты ничего с собой не сделала? – схватив за руки и тут же с облегчением отпустив, он заглянул Полине в глаза.
- Кир… - слезы полились градом, хотя до того момента она держалась, не давала себе разрыдаться, даже когда опускали в могилу гроб с телом бабушки.
Царь Кир. Это было его прозвище, и он не спорил – в ее устах оно не казалось вычурным или пафосным. Кирилл долго баюкал Полину в объятиях. Рукав рубашки стал насквозь мокрым.
- Полин, у тебя их еще много? – почувствовав, что рыдания стали тише, а вздохи – глубже, спросил как можно мягче.
- Чего? – и получил недоуменный взгляд карих глаз из-под опухших и покрасневших век. И даже такая она оставалась для него привлекательной…
- Слез, чего же еще. Мы сейчас затопим соседей.
В ответ она стукнула его кулачком в бок.
- Собирайся.
- Куда?
- Как – куда? Ко мне. Я теперь тебя одну не оставлю. И мама тебя ждет.
На скромной церемонии регистрации брака, состоявшейся три месяца спустя, свидетелями стали Михаил и Елизавета.
Варвара Андреевна, мама Кирилла, стала для Полины второй матерью. Мамой Варей. Даже маленький Николка звал ее именно так и ни в какую не говорил «бабушка». Есть просто мама – Полина, есть папа – Кирилл, есть также «дядя Миша» и «тетя Лиза» и есть «тетя Аня» - крестная мать. Это именно для Николки Анна с год назад разыскивала Наташу Репнину, которая стала потом еще одной «тетей»… Так у маленького сына Полины постепенно появились все шансы стать забалованным до изнеможения толпой обожателей…
 
- Аня, я к тебе обращаюсь! Спишь как конь в хомуте! – голос Полины прервал ее размышления.
- Да?
- Что – да? Телефон надрывается, а ты и ухом не ведешь. В какие высокие эмпиреи тебя унесло? – с легкой усмешкой Полина наблюдала, как Анна выхватила из сумочки маленький серебристый и заполошно пиликающий телефон. На дисплее высветилось имя вызывающего абонента.
- Привет, Машенька!
- Ань, привет! У тебя ничего не случилось? – голос подруги, слегка искаженный динамиком, прозвучал встревоженно, – Ты долго не отвечала. Ты где? Можешь говорить?
- Да все в порядке, я у Полины, – увидев краем глаза как та улыбнулась, откинулась на спинку кресла и замахала обеими ладонями, фыркнула, – Тебе от нее привет.
- Ей от меня тоже, – было слышно, как голос Маши изменил тональность, стал спокойнее, – Ты ко мне сегодня приедешь?
- Конечно. А что, у тебя что-то переигралось? – Анна подумала, что у подруги могли измениться обстоятельства и запланированная неделю тому назад встреча отменяется.
- Нет, что ты. Просто хочу немного уточнить: мы договаривались на шесть часов. Приезжай ко мне. Хорошо? А то у меня сегодня занятие с учеником перенеслось на четыре часа, оно двухчасовое, как раз – до шести.
- К тебе – это в школу?
- Да.
- Хорошо.
- Ну все, я буду тебя ждать.
Анна нажала кнопку отбоя и посмотрела на Полину. Та хитро улыбнулась.
- Что вы задумали?
- Хотели поболтать, совершить совместный налет на книжный магазин, да и подарок посмотреть заодно. Ты помнишь, что у Репниных скоро годовщина свадьбы?
- Естессьно, госпожа генерал! Ой, только не бей! – Полина увернулась от полетевшего в ее сторону ластика, попавшего под руку Анне, и захохотала, тут же, впрочем, зажав себе рот ладонью, – Ну все, приехали, сейчас люди в коридоре решат, что я здесь совсем сбрендила на почве перенапряжения мозгов… А что придумали в подарок?
- Не знаю пока. Походим, посмотрим. Время еще есть. Ты с нами?
- Ну нет, мы с Кириллом сами что-нибудь придумаем. Этакое, – Полина сделала красноречивый взгляд и неопределенный жест кистью руки, – А может, и из ряда вон.
 
В июне Миша и Лиза должны были отпраздновать четырехлетие совместной жизни. Лиза закончила второй курс университета, когда вернулся отслуживший Михаил. Перед самой защитой диплома она стала Репниной, так что документ о высшем образовании получала уже на новую фамилию. В августе того же года она вышла на работу в Телерадиокомпанию «Город».
Поначалу ей было интересно все – работа юрисконсульта в средствах массовой информации имеет свою специфику: необходимо постоянно помнить об угрозе распространения непроверенных сведений или ложной информации, которые могут сказаться на чьем-либо добром имени, деловой репутации и тому подобном, затем весьма сложные взаимоотношения с рекламодателями и не слишком многочисленными спонсорами, а в довершение всего – ощущение некоторой если не погруженности, то «притопленности» в политические игры, периодически затевающиеся на Олимпе областной жизни и связанные с очередными выборами либо перевыборами. Телерадиокомпания была государственной, собственным добрым именем дорожила, в скандалах и крупных судебных делах замечена не была, и вскоре Лизе стало скучновато.
Именно поэтому все поистине померкло перед перспективой, открывшейся совершенно случайно. Вместо внезапно заболевшего сотрудника, закрывая амбразуры, она провела серию репортажей, время которых отодвинуть было невозможно. Причем, не желая делать их, по ее собственному выражению, «сухими и пресными», она, для привлечения внимания зрительской аудитории, отваживалась на весьма рискованные шаги. Юбилей областного зоопарка подразумевал под собой заход в вольер к животным, чтобы покормить с руки здоровенного зубра, а сюжет о ледоходе на реке снимался в непосредственной близости от идущих по течению, сталкивающихся и грохочущих льдин.
- Лиза, что это за ненужный экстрим? – грохотал на весь дом отец, Петр Михайлович, исполнительный директор телерадиокомпании, – Ты что это себе позволяешь? Я запрещаю тебе рисковать, и вообще, когда ты вернешься к работе? Ты юрисконсульт или погулять вышла?
- Я хочу быть репортером. Папа, меня пригласили, потому что считают, что у меня неплохо получается. И я согласилась.
- Лиза, одумайся, это не каждому мужчине под силу, не то что… - Петр Михайлович благоразумно не стал продолжать фразы, увидев воинственно засверкавшие глаза старшей дочери.
- Это – типичнейший мужской шовинизм, вот что это такое! У нас сейчас не XIX век, чтобы женщина сидела дома и занималась вышиванием!
- Лиза! Что подумают люди, что я продвигаю собственную дочь, развожу семейственность? - был выдвинут последний, казавшийся наиболее убедительным аргумент.
- Те, чье мнение для меня ценно, знают что я представляю сама по себе, а не как дочь Петра Михайловича Долгорукого. Да и потом, я Репнина теперь! А до остальных мне дела нет.
- Как хорошо, что ты все же вспомнила, что ты теперь Репнина, - отец выдвинул на позиции тяжелые орудия, – Миша запретит тебе, ты же никакого удержу не знаешь, ты в следующий раз на строительный кран полезешь!
- И влезу. И замечательно будет – все в лучшем виде сделаю. А Миша меня во всем поддерживает. Пап, да все хорошо будет, вот увидишь, – видя, что отец почти сдался, Лиза обняла его, – Вот увидишь, мы еще всероссийскую телевизионную премию получим.
- Делай что считаешь нужным, – отец махнул рукой, сдаваясь, - Ты уже большая девочка.
А Лизавета сдержала обещание: через три года сделанный при ее непосредственном участии фильм об истории города, о его достопримечательностях и памятниках – занял первое место на всероссийском конкурсе.
Два месяца назад она начала вести новостную программу, и огромное количество людей, включающих телевизоры в шесть вечера в любой будний день, слышали с экрана слова миловидной блондинки: «Добрый вечер. В эфире новости» и «До завтра. С вами была Елизавета Репнина». Михаил, очень довольный, что любимая супруга нашла себе занятие по душе, с радостью ходит на работу и с еще большей – домой, к нему, шутил: «Я лопаюсь от гордости. Жена – звезда телеэкрана. Это сильно»…
 
- Ань, а вы не с Андреем подарок делать будете, как свидетели?
- Андрей что-то задумал совместно с Наташей, так что он независим от меня.
- Ой, заболтались мы с тобой совсем, – Полина посмотрела на часы, – Сейчас Иван Иванович придет. Ты к нему?
- Я сегодня ко всем, – Анна улыбнулась, – Такая вот обширная программа. А вообще-то я отзыв на иск привезла. Для следующей пятницы, ну ты помнишь. Полин, дай, пожалуйста, дело заодно посмотреть.
- Помню я про эту вашу сделку… Давай свой отзыв. А дело смотреть – на, держи, да там ничего нового, противоположная сторона ничего не привозила, так что у тебя все есть. Кстати, ты будешь участвовать в процессе? Знаешь, дело, наверное, будет рассматривать не Иван Иванович.
- Почему? – удивилась Анна.
Полина бросила на нее внимательный взгляд, глубоко вздохнула, собираясь начать говорить, но открывшаяся дверь кабинета помешала ей это сделать.
- Посиделки устроили, барышни? Здравствуй, Аннушка. Какими судьбами?
-  Добрый день, Иван Иванович! Да вот, занесло к вам случайным ветром, решила проявить воспитанность и поздороваться.
Преподаватель и его бывшая студентка, они оба улыбались. В неофициальной обстановке, не связанной протоколом, такие легкие разговоры были в порядке вещей.
- Ты отзыв, наверное, привезла к следующей пятнице?
- Да, я его уже отдала Полине.
- Хорошо. Хотя, знаешь, вполне возможно, что ваше дело будет рассматривать другой судья. Но это еще не точно.
Анна не успела удивиться, как Иван Иванович перевел разговор на другую тему:
- В понедельник будет заседание кафедры, ты помнишь?
- Конечно, у меня как раз перед ним семинар у двух групп, буду собирать письменные работы. Срок сдачи неумолимо приближается. Хотя и сильно сомневаюсь, что все сдадут вовремя. Да, Иван Иванович, как раз по этому поводу я хотела бы с вами посоветоваться – могу ли я давать им поблажки?…
 
Выходя из здания суда, Анна посмотрела на часы. Пять вечера. Время здесь всегда пролетало незаметно и его оставалось как раз, чтобы не торопясь дойти до школы, где сейчас преподавала Маша. Конечно, можно доехать и на автобусе, здесь всего несколько остановок, но тогда придется долго ждать, пока подруга закончит занятие со своим учеником.
Но хотелось просто подышать воздухом. Тем более что погода стояла совершенно сказочная – при полном безветрии и отсутствии облаков солнце потихоньку начинало клониться к закату и казалось, что оно слегка касается крон деревьев парка, словно раздумывая: пора ли уже опускаться дальше или еще можно подарить людям немного ласкового тепла. Его лучи, не жаркие и не слепящие, окутывали город золотистым сиянием. День выдался изумительным с самого утра, и желание пройтись по улице выглядело вполне оправданным. Именно поэтому Анна не стала днем пользоваться служебной машиной, когда уезжала с работы. Ни от кого не зависеть, быть самой себе хозяйкой – ведь это так здорово!
И настроение – совершенно умиротворенное, соответствующее тихому вечеру.
Поправив на плече ремень сумочки, Анна улыбнулась своим мыслям и не торопясь пошла вдоль улицы. Краем сознания промелькнула мысль: а ведь Полина и Иван Иванович так и не сказали, почему мое дело может быть передано на рассмотрение другому судье. Но думать о работе совершенно не хотелось, и она прогнала ее. А еще – на секунду возникло странное и очень сильное ощущение, буквально всей кожей, так, что вдоль спины пробежали мурашки: показалось, будто она чувствует чей-то внимательный взгляд. Чувство было таким реальным, словно кто-то стоял совсем-совсем рядом, почти вплотную, еще немного – и можно дотронуться рукой. Только вот – до кого?
Но оно прошло тут же, как только Анна отскочила с пути какого-то ненормального подростка на велосипеде. Совсем тинэйджеры ошалели. Весна у них – гоняются по тротуарам как подорванные. Влияние Полины было настолько явным и сильным, видимо, сказалось общение – она поймала себя на том, что стала думать словами из лексикона подруги, что даже тихо рассмеялась и обернулась. Проводила взглядом мальчишку и осмотрелась. Конечно, она никого не увидела. Несколько незнакомых мужчин стояли на крыльце и курили, кто-то вошел в здание – открылась дверь и мелькнула тень. Ничего особенного.
 
***
Этого не может быть. Так легко, так просто. Выйти из дома и встретить ее… Таких совпадений не бывает.
Стоя на открытом крыльце большого серого здания в центре города, Владимир смотрел вслед уходящей светловолосой стройной девушке. Сил потянуть за ручку двери и войти в фойе не было. И не было возможности оторвать взгляд. Он узнал Анну сразу. Еще пять секунд назад, на подходе к зданию, он смотрел на деревья парка, расположенного рядом, потом перевел взгляд и увидел ее, спускающуюся по ступенькам.
За эти годы она стала еще красивее. Взрослее. Владимир хорошо представлял себе, как она сейчас выглядит, благодаря присланным Андреем фотографиям. Но разница между застывшим статичным изображением, пусть даже с удачным ракурсом, и живым, дышащим человеком – была словно удар в солнечное сплетение, до состояния перехваченного дыхания. Он совершенно не был готов увидеть воплощенную женственность: изящную фигуру, легкую походку, царственную осанку и тонкий профиль – так близко. Поворот головы, жест, которым она поправила волосы – были такими знакомыми, тысячу раз виденными. И наяву, и во сне.
Удаляющийся стук каблучков по асфальту слегка сбился с ритма и затих на мгновение, когда она немного посторонилась и дала проехать мальчишке-велосипедисту. Владимир с необыкновенной ясностью увидел, как Анна оглянулась, чтобы посмотреть вслед этому оглашенному и улыбнулась каким-то своим мыслям. Клонящееся к закату солнце осветило ее спереди, заставило засиять волосы цвета пшеницы, и, наверное, ослепило – она прикрыла глаза ладонью.
В этот момент, не отрывая от нее взгляда, Владимир отступил на шаг, давая пройти в дверь какой-то женщине, так что она на несколько секунд оказалась как раз между ним и Анной. Считанные мгновения. И Анна отвернулась. Не увидела. Не заметила. А если бы заметила? Узнала бы? Что он смог бы прочитать на ее лице, раньше всегда расцветавшем улыбкой при встрече с ним? Удивление? Потрясение? Владимир все же был не настолько самоуверен, чтобы полагать, что там будет радость. Или она скользнула бы по нему взглядом, нейтральным, как по незнакомцу, сколько их ходит по улицам, и отвернулась? Или – и от этой мысли стало больно – не захотела бы узнать? Притворилась бы? Нет, уж лучше пусть так. Пусть неизвестность. Она – не холодное отчуждение в глазах. Она еще оставляет место для надежды. Владимир вдруг понял, что не перенес бы отстраненного и замкнутого выражения ее лица и взгляда, в котором удивление сменяется вежливостью и кроме сдержанности в нем ничего нельзя прочитать.
- Ты струсил, Владимир.
- Нет. Я был просто не готов к встрече с ней.
- Неправда. Ты приехал сюда именно для того, чтобы встретиться с ней. Ты вернулся в город, где живет она, ради нее.
- Это было слишком неожиданно.
- Довод не принимается. Тебе скоро тридцать, а используешь такие детские отговорки. Где твоя логика, адвокат?
- Хорошо. Я вернулся ради Анны. К ней, за ней – назови это как угодно, суть от этого не изменится. Мне нужно знать, что она меня простила. Мало того, я собираюсь вернуть ее. Я буду самым лучшим, буду совершенством и вновь завоюю ее. Я люблю ее. И любил все эти годы. Кроме нее мне никто не нужен. Ты доволен?
Внутренний голос молчал. Да, Владимир, плохи твои дела. Ты становишься буен. Еще немного – и вполне можно ехать на курорт. В дом с желтыми стенами. Рубашечки от кутюр… с рукавчиками… Такие разговоры с «внутренним голосом» или «гражданской совестью» - люди по-разному называют сей феномен – случались у него изредка. Некстати вспомнилось: «Если ты разговариваешь с Богом – это молитва, если Бог разговаривает с тобой – уже шизофрения».
Усмешка в зеркале фойе выглядела вымученно. Он ее видел. Она его – нет. Все в порядке. Тогда почему же так муторно и неспокойно на душе?
 
Подходя к отцовскому кабинету на пятом этаже, Владимир столкнулся у двери с привлекательной девушкой, шедшей с большой кипой бумаг.
- Извините… Полина?
-  Здравствуй, Владимир. Помоги, пожалуйста, подержи, – она сунула ему в руки все что держала сама и открыла дверь ключом, – Какими судьбами?
- Да вот, обещал отцу заехать. Нужно то ли что-то забрать, то ли наоборот, привезти, знаешь, я так толком и не понял. Отлично выглядишь. Цветешь.
- Боже, я сподобилась получить комплимент от признанного ценителя женской красоты…
- Иронизируешь?
- Ни в коем случае. Это у меня просто такой стиль общения в неформальной обстановке. По-другому не могу. Но все равно, спасибо.
- Володя? – Иван Иванович незаметно подошел сзади, – Хорошо что ты заехал. Какие планы на вечер?
- Не знаю пока. Сейчас заеду на работу, нужно увидеться с Александром.
- Здесь только что была Анна. Ты ее должен помнить, Платонова. Я тебе рассказывал. Ты ее видел?
- Иван Иванович, она ушла минут пять-семь назад. – Полина вклинилась в разговор, переводя взгляд с отца на сына.
- Да? Жаль, что вы разминулись. Она умница. И красавица, – отец коснулся ладонью его плеча, – Извини… Да, сейчас! – он сказал это немного в сторону, когда услышал «Иван Иванович, вас зовут», – я отойду минут на десять, ты не уходи пока, подожди меня.
Отец вышел, а Владимир остался, словно пригвожденным к месту. Две последние услышанные фразы буквально выбили его из колеи: «Ты должен помнить» и «Она умница и красавица», а самое главное – взгляд, который сопровождал их… Ведь отец ничего не знал об их романе с Анной, оборвавшемся восемь лет назад. Знала только мама. А ему Владимир так и не рассказал… Неужели? Господи, это невозможно. Хотя – отчего же? Отец еще совсем не стар, и отчего он решил, что это так? Присмотреться внимательнее и можно увидеть представительного пятидесятипятилетнего мужчину с благородными сединами, так, кажется, говорили в старину, и мягкой иронией во взгляде. И отец часто общается с Анной… Только не это.
Владимир думал, что готов ко всему: хотя он знал, что Анна не замужем, с его стороны было бы слишком глупо надеяться, что у привлекательной девушки ее возраста никого нет рядом. Он был готов завоевывать ее вновь и доказывать, что именно он – ее судьба, а она – его единственная любовь, и что она очень нужна ему. Он был готов к соперничеству. Но на равных. А как прикажете соперничать с собственным отцом? Господи, вразуми. Неужели время упущено, неужели он слишком долго отсутствовал?
Наверное, все эти мысли очень явственно читались на его лице, когда он прислонился затылком к стене и закрыл глаза. Потому что резкий стук карандаша, с силой опущенного на стол, заставил его встрепенуться.
- Ты не обижайся, Владимир, я тебе сейчас умные вещи говорить буду, – голос Полины звенел от еле сдерживаемых эмоций, – Ты дожил почти до тридцати лет, а ума, похоже, так и не набрался. То, что ты сейчас подумал, и даже мне не говори, что это не так – слишком видно по лицу, настолько далеко от истины, что тебе и не снилось. И дело даже не в том, что своими подозрениями ты оскорбляешь отца, а ведь он до сих пор помнит Веру Владимировну, а еще и в том, что ты подозреваешь мою подругу в низости. Анну и Ивана Ивановича связывают исключительно дружеские отношения, причем отношения старшего и младшего, а другого и быть не может, ведь он – твой отец. Ты думаешь, для Анны это совсем ничего не значит? Я могла бы тебе многое рассказать об Ане, но не буду этого делать. Облегчать тебе задачу – перебьешься.
- А ты, оказывается, умеешь быть жестокой, Полина.
- Ошибаешься. Это не жестокость. Я просто реалистка. И тебе тоже не мешало бы столкнуться с реальностью. Ты собираешься вступать в бой за Анну. Бог в помощь. С кем тебе биться – разберешься сам. Только не стоит ревновать ее ко всем фонарным столбам, как ты это только что попытался сделать. Но и не думай, что стоит тебе протянуть руку – и она упадет в подставленную ладонь как перезревший фрукт. Аня – отнюдь не одна из твоих баб, которых, даже не сомневаюсь, у тебя в Питере был целый хоровод. И все же ты мне нравишься, вы были прекрасной парой. Сейчас я скажу тебе только, что буду очень рада, если ты добьешься ее, как задумал. Она заслуживает счастья не меньше других. Хотя, ты-то сам уверен, что являешься ценным приобретением?
 
***
Школьный двор встретил Анну привычным и знакомым с детства шумом. Заканчивались занятия второй смены, во многих классах по случаю тепла были раскрыты окна и, если немного замедлить шаг, можно было услышать, как проходят уроки. Вот здесь – пишут диктант. Размеренный голос учительницы читает что-то из Паустовского. Здесь – урок пения: хор детских голосов в сопровождении старого, видавшего виды фортепиано. Дальше – наверное, учитель вышел и оставил класс – словно рой пчел гудит за окном. Прозвенел звонок. Звук, такой знакомый, будящий столько воспоминаний. Когда-то, теперь уже кажется, словно в прошлой жизни, они втроем: Лиза, Маша и она сама – учились здесь в одном классе, вместе постигали премудрости геометрии и физики, учились отличать активный залог английского языка от пассивного, читали у доски «Письмо Татьяны» и «Плач Ярославны», легко называли три признака революционной ситуации и периоды Великой Отечественной войны. Мечтали, делились девчоночьими переживаниями и своими «страшными» тайнами.
Буквально через минуту после звонка перед школьным крыльцом началось Броуновское движение. У некоторых младшеклассников ранцы за спинами, право слово, – всего лишь немногим меньше, чем они сами. И при всем этом нисколько не мешают бегать.
«И откуда у малышей столько энергии» – охнула про себя Анна, когда какой-то по виду второклассник колобком подкатился к ней, столкнулся и помчался с той же скоростью, но уже в другом направлении.
Пропустив группу чинно идущих девочек лет 12-13, Анна вошла в школьное фойе. Целый мир. Частью которого они втроем когда-то были. До сих пор на втором этаже, около учительской, можно увидеть фамилии: Дармина, Долгорукая, Платонова – в списках медалистов 1996 года. Теперь в этой школе, закончив факультет иностранных языков педагогического института, преподавала английский язык Маша. Мария Федоровна Дармина, классная руководительница у тридцати двух выпускников.
Кабинет Маши, тот самый, в котором и они постигали премудрости английского, был на третьем этаже. Анна пришла как раз вовремя. Без пяти шесть. Ровно в шесть откроется дверь, а пока можно просто постоять в коридоре и посмотреть на школьный сад. Яблони совсем выросли, а вон там, справа, до сих пор есть старая вишня, под которой назначалось неисчислимое множество школьных свиданий, заучивались наизусть любимые стихи.
 
Ах, мир огромен в сумерках весной!
И жизнь в томлении к нам ласкова иначе...
Не ждать ли сердцу сладостной удачи,
Желанной встречи, прихоти шальной?

Как лица встречные бледнит и красит газ!
Не узнаю свое за зеркалом витрины...
Быть может, рядом, тут, проходишь ты сейчас,
Мне предназначенный, среди людей — единый!*
____________________________________________________
*стихотворение Натальи Васильевны Крандиевской-Толстой.
 
Надо же, столько времени прошло, она думала, что забыла, но память с легкостью открывает свои нужные страницы…
От размышлений отвлек звук открывшейся двери, вышла Маша и высокий темноволосый мальчик, по виду лет семнадцати, со смутно знакомым, кого-то словно напоминающим лицом.
- Костя, на следующий раз – перевод и пересказ, упражнения по грамматике сделать обязательно, и так, чтобы я поняла, что ты делал их дома, а не за пять минут до занятия на подоконнике…
- Да, Мария Федоровна, конечно, непременно, будет сделано, все что изволите – дурачился выпускник, пока Мария закрывала дверь на ключ.
- Да уж будь любезен, дружок, – совершенно в тон ему сказала Маша, – Знакомься, Аня, это Константин. Очень серьезный и одаренный юноша, собирается поступать на экономический факультет, пишет стихи.
- Рад  знакомству, – Константин по-гусарски прищелкнул каблуками и склонил голову в четком поклоне, – со столь очаровательной подругой моей любимой учительницы, – в глазах мальчика скакали чертенята, он явно ожидал реакции Анны.
- Артист… Разговорного жанра, – проворчала Мария.
- Ну что вы, сударь, мне очень приятно, много о вас слышала, и только хорошее, – совершенно серьезно произнесла Анна, поддерживая игру.
Все трое расхохотались, смех разнесся по пустому коридору школы, эхо вернулось к ним.
- За мной сейчас приедет брат. Мы могли бы подвезти вас. Куда вам нужно?
- Ты джентльмен, Костя, – Анна с удивлением и уважением посмотрела на него – Но мы не хотели бы мешать вашим планам…
- Да какие могут быть у Сашки планы! Он только недавно приехал, а с друзьями они уже вчера зависали. Да вот, кстати, и он! С одним из своих друзей, – рука Кости, уже вышедшего вместе с девушками на школьное крыльцо, показала в сторону автомобиля, припаркованного неподалеку.
Двое мужчин разговаривали, стоя около него. Услышав возглас Кости, один, стоящий лицом, помахал рукой и что-то сказал своему высокому темноволосому собеседнику, уже направляясь к крыльцу.
 
Дальше для Анны время потекло словно в замедленной съемке. Она и не знала, что так бывает в реальной жизни. Поздоровавшись с братом Кости, молодым человеком с очень знакомым лицом, вот только Анна сразу не поняла, откуда может его знать, с русо-пепельными волосами и внимательными глазами, она повернула голову на звук приближающихся шагов и почувствовала, как заготовленная приличествующая случаю вежливая улыбка медленно сползает с лица.
Владимир. Сердце решило пропустить пару ударов, а потом забилось с утроенной скоростью.
- Здравствуй, Анна.
- Здравствуй… Владимир… – почему же так дрожит голос?
Повисла томительная пауза, во время которой двое не могли найти в себе сил, чтобы оторвать глаз друг от друга.
- Вы знакомы? – Александр, до того смотревший на Марию, повнимательнее присмотрелся к подруге учительницы своего младшего брата, – Вот это да! Аня?
- Саша? – Анна как утопающий за соломинку схватилась за возможность отвести взгляд от темно-серых, глубоких как омуты глаз Владимира, – Я совсем не узнала тебя. Ты изменился.
- Повзрослел? - Александр почувствовал, что нужно спасать ситуацию и брать инициативу в разговоре на себя. Друг, несмотря на поистине олимпийское внешнее спокойствие, выглядел слегка невменяемым, словно стукнутым пыльным мешком. Но, наверное, это было видно только ему одному.
- Ты тоже. Ты стала еще красивее, – почувствовав неловкость, он бросил восхищенный взгляд на Машу, – Вы обе – просто красавицы. Я и не знал, что бывают настолько очаровательные учительницы английского. – Пристально глядя в глаза Марии, он под изумленным взглядом Кости галантно поднес ее руку к губам и поцеловал, – Куда вы направляетесь?
У Анны подкашивались ноги и звенело в ушах. Только предельным усилием воли она заставляла себя стоять прямо и улыбаться. Сердце, казалось, стучало так громко, что его должна была слышать вся улица.
Господи, помоги мне вынести это. Дай мне сил, ведь мои – уже совсем на исходе. Мы не должны были встречаться. Я так виновата перед ним – оттолкнула, не стала слушать, не дала объяснить. Упивалась тогда своей обидой. Глупая девчонка, привыкшая, что мир вертится вокруг нее. Всем суждено умнеть, вот только некоторые делают это слишком поздно…
А я ведь почти забыла, какой он. Помнила только внешность, образ… Мне всегда было очень легко рядом с ним. Радостно. А теперь – невозможно дышать. Оказывается, я совсем забыла, какие у него глаза. Они были теплые, ласковые, со смешинкой. А сейчас – непроницаемые, темные и совсем чужие. И смотрит он на меня как на чужую… А я и есть – чужая. И с этим нужно как-то жить. Вот только как, Господи? Как пройти это испытание?
- Мы собирались к Маше, она живет здесь неподалеку… - маленькая ложь, но она сейчас просто физически не в состоянии сесть с Владимиром в одну машину, находиться в замкнутом пространстве, видеть его рядом с собой, когда можно дотронуться, и понимать, что этого сделать нельзя, и изо всех сил поддерживать светскую беседу. А так – хоть какой-то шанс прервать тягостное испытание, завершить его совсем скоро. Нужно только суметь дойти к Маше домой… Когда-то они все втроем жили неподалеку, учась в этой школе. Потом Лиза и она сама разъехались, а Маша так и осталась во дворе своего детства. Как хорошо, что подруга подтвердила ее последние слова! Удивилась, конечно, но не выдала…
- Да, так что спасибо за ваше любезное предложение, но в этом нет необходимости, – видя, насколько Анне не по себе, Мария пришла на помощь.
- Мы вас проводим – не допускающим возражений тоном произнес Владимир, и сам удивился: голос прозвучал не слишком хрипло.
Анна только тихонько, почти неслышно вздохнула. Эти пять минут ходьбы до Машиного дома словно растянулись на целый час и стали для нее настоящим испытанием, изощренной пыткой, казнью египетской. Входя в лифт, она слегка оступилась, покачнулась на каблуках и схватилась за стену.
- Здесь темно, извините.
Рука, которую она узнала бы и из тысячи, поддержала ее за локоть.
- Все в порядке, – голос Владимира был глубок и совершенно спокоен, – До свидания, Анна.
- До свидания, Владимир…- Как трудно опять произносить его имя.
Фразы. Ничего не значащие, пустые. Просто формулы для того, чтобы скрыть свои чувства… Вот и теперь. Прощание, словно бы с высказыванием намерения встретиться вновь. Но Анна знала – это просто вежливость, отданная дань хорошему тону, логичное завершение ничего не значащего разговора. Она ему никто. Слишком тяжелое оскорбление она нанесла ему тогда. И прошло слишком много времени, чтобы что-то можно было исправить.
Когда-то она сама постаралась, чтобы все было именно так, и винить, кроме самой себя – некого. Вот только очень больно это сознавать.
 
***
Створки лифта с грохотом, казавшимся оглушительным, сомкнулись, и он поехал вверх, увозя обеих девушек. Владимир обессилено привалился плечом к почтовым ящикам и невидящим взглядом посмотрел на исписанную мелками стену подъезда. Корявые надписи неумелыми детскими почерками – ну в точности как его последние слова… «До свидания!» Нет, это же надо было умудриться, произнести настолько официальную фразу, да еще так убийственно-спокойно, тогда как больше всего хотелось во весь голос кричать слова о любви… Но как было позволить себе проявить чувства, рвущиеся наружу, когда рядом находилась ее подруга, и Сашка с Костиком. Похоже, друг любезный, твое хваленое умение владеть собой сегодня сослужило дурную службу.
В аквамариновых глазах Анны, от которых нельзя было оторваться, он увидел сначала удивление, нет, даже скорее потрясение, сменившееся затем неприкрытой болью. Наблюдать, как спокойствие сменяется смятением, как становится беспомощной улыбка, как дрожат ее пальцы на ремешке сумочки, еле сдерживаться, чтобы не накрыть их своей ладонью, а второй едва касаясь провести по волосам, по плечам – наверное, это стало одним из самых тяжелых испытаний в его жизни. Больше всего хотелось дотронуться. Но он знал твердо, что после этого не сможет сдержаться, чтобы не обнять, и никуда уже не отпускать. Никогда. Но нельзя. «Великие мужи никогда не спешат» - напомнил себе и до боли стиснул кулак. Выдержка и еще раз выдержка.
И почему же так трудно, вернее – совершенно невозможно было отвести взгляд? Почему внезапно показалось, что вокруг них – словно безвоздушное космическое пространство, где нет никого и ничего, только свет далеких звезд, обжигающе-холодный, от которого по коже бегут мурашки?
Он смотрел на нее. Так вот, значит, как это должно было случиться.
Да. От судьбы не уйдешь. А я и не хочу. Господи, спасибо тебе. За то, что в этих глазах, в которые я почту за величайшее счастье смотреть всю свою жизнь, нет отвращения. Только грусть, такая сильная, что я физически чувствую ее, и сжимается сердце. Эти глаза печальны, хотя она и улыбается. Я сотру эту печаль, прогоню навсегда, только дай мне такую возможность. Я знаю, Господи, второй шанс ты редко кому предоставляешь… Прошу, позволь мне снова заслужить ее доверие.
- А как же ее любовь? – вновь проснулся ехидный внутренний голос.
- И любовь! – решительно – Позволь мне быть достойным ее любви…
А еще – Владимир слышал ее дыхание, такое тихое и прерывистое. Отчего? Просто от его присутствия? Неужели она настолько его боится? Или здесь есть еще что-то? Может быть, это волнение? Как же разобраться в этой задачке со многими неизвестными?
Строить предположения было совершенно невмоготу. Все силы забрала борьба с собой. Они шли рядом, так близко, что можно было сделать всего лишь полшага и почувствовать ее плечо. И даже о чем-то разговаривали. Спроси сейчас – о чем, и он не сможет сказать даже под угрозой немедленного расстрела.
Когда Анна слегка споткнулась, входя в лифт, Владимир еле сдержался, чтобы не заскочить в него следом и не подхватить ее на руки. А вместо этого только поддержал под локоть. Ладонь словно ударило электрическим разрядом, она до сих пор помнит прикосновение…
- Какая девушка… - к действительности вернул голос Александра, непривычно мягкий, - таких больше нет…
- Полегче на поворотах!
- Да я о Марии… Ты совсем не в себе, Отелло, я, по-твоему, вообще ничего не замечаю? И не видел, как вы с Аней смотрели друг на друга? Знаешь, со стороны – оно всегда виднее. Не упусти ее, Володька.
«Смотрели друг на друга»! Музыка для ушей. Смотрели. Друг на друга. Она тоже смотрела на него. А он и не заметил… Да ты, Владимир Иванович, – просто остолоп, олух царя небесного, каких еще поискать, раз сомневаешься!
- Не упущу. – Словно обещание, зарок, клятва, принесенная самому себе.
 
Не упусти. Уже второй человек говорит ему эти слова…
Все эти годы, пока он жил в Петербурге, у него было множество женщин. В которых он даже не пытался найти ту самую единственную. Просто потому, что она была. Именно была. В прошедшем времени, осталась где-то в его счастливом прошлом. В каждой встречной он искал ее. И не находил.
Поначалу каждая стройная светловолосая девушка, особенно со спины, казалась ему Анной. На что он надеялся? На чудо? На то, что она приедет, неведомым образом разыщет его? Чуда не случилось, она так и не приехала. Потом была обида, что она уехала отдыхать, не сказав ни слова, безропотно подчинилась решению родителей, Лизы, бог весть кого еще. Словно у нее не было собственной воли в поступках. Потом обида сменилась тоской. А потом он привык жить с этой тоской, словно с соседкой по лестничной площадке – утром нужно сказать «здравствуй», весь день она незримо присутствует рядом, за стенкой, и в любой момент может заглянуть, а вечером нужно сказать «до завтра, приятных снов». И так – изо дня в день. Как там у Александра Сергеевича? «Привычка свыше нам дана, замена счастию она…»
Он постепенно становился холодным, почти бездушным. Машина, делающая свою работу, и выполняющая ее на высшем уровне. Его профессиональные успехи рождали слухи и сказки героического толка. Говорили, он застрахован от проигрыша, и многие просто боялись встречаться с Владимиром Корфом на полях правовых баталий. Всегда превосходная подготовка, полное владение вопросом, выдержка и спокойствие стали его визитной карточкой. Равно как и изучающий ледяной взгляд, буквально выбивающий оппонента из колеи, вкупе с чрезвычайно вежливой, учтивой язвительностью. Хладнокровный монстр, волк-одинец. Даже Александр иногда неверяще качал головой, видя, насколько изменился его друг.
 Владимир вел отнюдь не монашескую жизнь, которая, тем не менее, совершенно не затрагивала чувств. Отношения без обязательств и прощания без сожалений, как только его что-то переставало устраивать хотя бы в малейшей степени. Однако последняя «дама сердца» продержалась рядом с ним дольше остальных прочих, даже имен которых он иногда не помнил. Полька по происхождению, Ольга Калиновская была образована, умна, красива какой-то иностранной, словно шляхетской красотой, чем-то напоминающей аристократических героинь молодой Беаты Тышкевич, темпераментна и ничего не требовала. Выдержкой, пожалуй, она нисколько не уступала самому Владимиру и вполне устраивала во всех отношениях, представляясь ему такой же одинокой охотницей, как и он сам. Поэтому столь сильным оказалось изумление от ее последних слов, когда в один прекрасный вечер она объявила, что уезжает. И больше всего потрясло даже не то, что против обыкновения совсем не он был инициатором разрыва, а то, что и как она говорила, перед этим попросив не перебивать:
- Я хочу признаться, что раньше думала о тебе хуже, чем ты есть на самом деле. Ты казался мне самодостаточным и где-то даже самовлюбленным. Ты зачастую вел себя как последний надутый индюк. Возможно, если бы я захотела, я смогла бы приручить тебя. Но я не хочу. Потому что ты давно приручен… Как же раньше я этого не замечала? В твоем сердце просто нет места ни для одной другой. И Она для тебя, – Ольга специально выделила голосом слово «она», – что-то сродни иконы, идеальный романтический образ, поэтому ты никогда не сможешь полюбить кого-то еще. Например, меня.
- С чего такие выводы?
- Считай, что это – женская интуиция. А может и колдовство, – она ослепительно улыбнулась и откинула рукой за спину длинные, немного вьющиеся пышные волосы, – Я не вступаю в борьбу, в которой нет шансов выиграть. Ты вчера назвал меня чужим именем. Сказать тебе, каким? Вот и я думаю, что не нужно. Ты ведь знаешь и так… И ты был совершенно другим. Но вся твоя нежность предназначалась не мне. А я не хочу быть воровкой. И не желаю быть заменой.
- Ты…
- Я уезжаю, Володя. Видишь, я впервые называю тебя так. Позволь мне сказать еще несколько слов. Такая любовь дается раз в жизни, да и то – далеко не всякому. Ее нужно беречь. Ты совершаешь ошибку.
Он отвернулся. Взгляд Ольги, казалось, прожигал насквозь. Ах, Андрей, Андрей, зачем только ты прислал мне эти фотографии… И как хорошо, что ты их прислал!
- Ее любовь ко мне умерла, и давно. А со своей я разберусь сам.
- Ты знаешь это наверное? Про ее умершую любовь? А если она ждет тебя? Запомни, всех тайн сердца женщины не знает даже Господь Бог, куда уж вам, слабым мужчинам! А твою сентенцию я расцениваю как проявление слабости. Не заставляй меня разочаровываться в тебе.
- Прошло слишком много лет…
- Сколько? Пятьдесят? Семьдесят? Всего лишь восемь! Да, я и это знаю… Просто раньше ты не говорил во сне. Ты мне когда-то рассказывал, что в детстве любил книгу «Два капитана» Каверина. И что? Пытаешься стать оклеветанным и оскорбленным в чувствах Саней Григорьевым в жизни? Так вот позволь тебе сказать, что аналогия не уместна. Тебя не обвиняли в фактическом убийстве. Но уж если ты настолько хочешь быть похожим на своего любимого литературного героя, так иди до конца, как и он. Ты помнишь? «Бороться и искать, найти и не сдаваться». А ты – сдался. Вы были почти детьми. Может быть, стоит уже повзрослеть?
Разговор с Ольгой вымотал его до предела. Настолько, что он потом совершенно бесцельно шел по улице, чего не позволял себе уже очень давно. Вечерний город жил своей жизнью. Вокруг стояла предпраздничная суета. Витрины магазинов украшали светящиеся гирлянды и наряженные искусственные елки, деловито сновали люди. Приближался Новый Год. Праздник, когда в нас по-детски оживает вера в непременное чудо, в стоящее за дверью волшебство. Нужно лишь открыть ее, эту дверь…
Усмехнувшись собственным мыслям, Владимир потянул на себя первую попавшуюся дверь, вошел и очутился в книжном магазине. Ни с чем не сравнимый запах свежей типографской краски и новеньких переплетов, разноцветные шеренги различных изданий на высоких стеллажах. Анна очень любила ходить среди книг. Могла делать это часами, не замечая бега времени, легко касаться корешков кончиками пальцев, осторожно вынимать томики с их привычных мест на полках, почти благоговейно перелистывать страницы. Однажды они вместе зашли в маленький книжный магазин, и он сам увидел, как от восторга горели ее глаза, как бережно и трепетно прижимала она к груди приобретенную по его совету книгу…
Тряхнув головой, чтобы отогнать непрошеные воспоминания, Владимир не глядя потянул с места небольшой томик. Ее любимая Цветаева, «Избранное». Вспомнив небольшое шуточное гадание, которому его когда-то научила опять же Анна, наугад раскрыл книгу где-то посередине и опустил взгляд.
 
Рас-стояние: версты, мили...
Нас рас-ставили, рас-садили,
Чтобы тихо себя вели
По двум разным концам земли.
 
Рас-стояние: версты, дали...
Нас расклеили, распаяли,
В две руки развели, распяв,
И не знали, что это - сплав
 
Вдохновений и сухожилий...
Не рассорили - рассорили,
Расслоили...
Стена да ров.
Расселили нас, как орлов-
 
Заговорщиков: версты, дали...
Не расстроили - растеряли.
По трущобам земных широт
Рассовали нас, как сирот.
 
Который уж, ну который - март?!
Разбили нас - как колоду карт!
 
***
- Аня, тебе нехорошо? На тебе лица нет, словно привидение увидела, – закрывая за собой дверь, Мария встревоженно посмотрела на подругу.
- Нет, Маш, сейчас все пройдет. Вот только посижу немного, – Анна устало опустилась на круглый пуфик в уютной прихожей, – извини, мы, наверное, сегодня уже никуда не пойдем.
- Естественно. Я тебя никуда и не потащу, у тебя сейчас совершенно «разобранное» состояние. Аня, это был он, да? Может, ты мне все-таки наконец расскажешь, кто он?
- Расскажу, только не сейчас, хорошо? Потом. Вызови мне такси, пожалуйста.
- Ань, может быть, побудешь у меня? Я обещаю, с расспросами приставать не буду.
- Да я и не боюсь. Спасибо тебе. Но мне лучше поехать домой. Просто нужно подумать.
Последнюю фразу она произнесла совсем тихо, почти шепотом, но Маша услышала. Покачав головой с выражением лица «да уж, ты, пожалуй, надумаешь…» и ничего не сказав, она потянулась за телефонной трубкой.
- Служба такси? Будьте добры…
 
Сидя рядом с водителем, Анна из окна автомобиля смотрела на мелькающие за окном улицы ее родного города. И почти ничего не видела.
Он здесь… Господи, он приехал. Зачем? Лучше было бы не знать. Ведь я же привыкла жить без него. И зачем было нужно, чтобы мы встретились? А я стояла, как последняя дура, ни единого слова нормально произнести не могла, так, чтобы дыхание не перехватывало… Что он теперь обо мне подумает? Что я его испугалась? Что я – слабонервная? А впрочем, не все ли равно… Или еще хуже: он решит, что я на что-то надеюсь? Нет. Нет, прошлого не вернешь. Ведь он и раньше приезжал, просто мы ни разу не виделись. Значит, ему это было не нужно. И больше не увидимся, скорее всего. Он вскоре опять уедет в свой Питер, а я – успокоюсь. Я обязана успокоиться вновь, потому что уже проходила через это несколько лет назад и знаю, как это делается. Значит, смогу и сейчас.
На звук открываемой входной двери из комнаты, потягиваясь, вышел Маркиз. Зевнул, показав белые клыки и встопорщив длинные усы, сел в дверном проеме, обернув лапы пушистым хвостом. Зеленые немигающие глаза уставились на хозяйку, буквально рухнувшую в кресло и не поднявшую с пола ключи, сидящую, опустив лицо в ладони. Потом кот подошел, потерся о ноги, грациозно и мягко запрыгнул на колени, потерся мордочкой о щеку, уткнулся лбом в подбородок. Ласковое урчание успокаивало лучше любого лекарства. Кот всегда тонко чувствовал настроение Анны и обязательно приходил, когда ей было тяжело на сердце или грустно.
Маленький озорной котенок, обожавший спать под включенной настольной лампой, играть веревочкой с привязанным бантиком, гонять без устали по полу все, что способно кататься, и охотиться за руками – давно превратился в красавца-кота с густой блестящей шерстью, роскошным хвостом и умными глазами. Когда Анна переезжала от родителей, в свою самостоятельную жизнь она забрала частичку полудетской прошлой. Кота, подаренного ей Владимиром.
- Котейка, ведь ты, наверное, и не помнишь своего спасителя…
Так хорошо было сидеть, слушая ласковую кошачью песню и ощущая под ладонями мягкую шерсть. Мур-мур-мур-мрррррр… Словно обещание, что у нее все еще будет хорошо.
Иногда Анне казалось, что Маркиз понимает не только то, что она говорит, но и о чем молчит – вообще без слов, по одному только взгляду. Вот только ответить он не может, но если она постарается, то все прочитает в зеленых глазах на лукавой мордочке.
- Котейка, почему же мне так плохо?..
 
Этой ночью сон долго не шел к Анне. Казалось, что в лежащей на подушке голове стучит метроном. Стоило смежить веки, и вместо бархатной ласковой темноты, всегда предшествующей сну, перед глазами возникали какие-то абстрактные светящиеся фигуры, линии красных точек.
Гораздо проще было лежать и смотреть через незадвинутые шторы, как в доме напротив одно за другим гаснут окна. Глубокая ночь, кот, свернувшийся калачиком на углу одеяла, и девушка наедине со своими мыслями.
Прошло долгих восемь лет с тех пор как они с Владимиром виделись в последний раз. Тогда она испытала сильнейшее потрясение, и чувство, что ее предали, что она сама обманулась, что захотела быть обманутой – было осязаемым физически, словно тяжелый давящий груз, опустившийся на плечи и пригибающий к земле. Словно стала героиней глупого водевиля, этакой Тосей Кислицыной из «Девчат». Хорошо было смотреть фильм, и совсем иное – почувствовать в реальной жизни, на себе, каково это, когда первый парень на деревне заключает на тебя пари… Слишком счастливым, по-видимому, было ее детство, и настолько любящей – семья, что совершенно не нужно было быть осторожной, ждать подвоха или удара из-за угла. И вот что из всего этого вышло. Казалось, в тот день разом закончилась жизнь, но она почему-то продолжала дышать, хотя с каждым новым вдохом в ее легкие словно проникал ледяной арктический воздух, нещадно колющий миллионами острых игл.
Она сама виновата – ничего не захотела слушать… А потом, когда уже могла и очень хотела – было слишком поздно, между ней и Владимиром пограничной разделительной чертой пролегли грустные события, случившиеся в жизни обоих, и многие километры расстояния, которого не преодолеть так просто на поезде или самолете. Как бы сильно этого не хотелось.
Она сама убедила себя в том, что не хочется. Потому что совсем скоро почувствовала себя очень виноватой, ведь поверила чужому, незнакомому человеку и его словам, сказанным даже не ей самой, а кому-то третьему – словно бы о ней. Приняла те слова на веру, а Владимира, которого знала не первый день – даже и слушать не стала. И еще по прошествии некоторого времени – почувствовала себя ненужной ему.
А дома так много напоминало о Владимире: зеленоглазый шаловливый котенок, и книга на полке, купленная и прочитанная по его совету, и несколько ее продолжений, приобретенных потом уже самостоятельно, но все равно – словно бы в память о нем, и маленький белый мягкий игрушечный медвежонок, вылитый мультяшный Умка, переданный ей в больницу. Правда, она не сразу узнала, от кого был тот подарок. В больнице она сначала не хотела его видеть, потом – ждала каждый день, потом – скучала и тосковала. Но никаких посетителей не было из-за карантина, не было и того, кто был ей нужен больше всех на свете. Владимир все не шел. Если бы не Наташа Репнина и не врач Надежда Ивановна, устроившая как-то для двух девчонок гадание на кофейной гуще… Именно Надежда Ивановна принесла однажды утром игрушечного мишку, чтобы поддержать и хотя бы немного развеселить никак не поправляющуюся пациентку. Мультфильм про Умку всегда был одним из ее самых любимых, а игрушка была точной копией этого забавного медведика, и понравилась ей настолько, что она сразу же прижала его к своей щеке, ощутив мягкий белый ворс.
Уже при выписке, подойдя к двери, на которой была прикреплена табличка «Заведующая терапевтическим отделением Н.И. Корф», она чуть не потеряла равновесие, пол в коридоре внезапно решил накрениться, подобно палубе корабля в шторм. А она-то думала, что это простое совпадение, и ошиблась. Владимир знал, насколько ее умиляет Умка, и периодически необидно подшучивал на эту тему.
Дома, несколько вечеров подряд она слушала длинные гудки в телефонной трубке после набора его номера, а однажды мужской голос на просьбу позвать Владимира ответил: «Его нет дома и сегодня, наверное, он придет очень поздно. Что-нибудь передать?» Осторожно, словно хрустальную, она опустила трубку на рычажки. Нет, ничего не нужно передавать. Извините за беспокойство.
Больше она не звонила. И он не звонил. А казалось, совсем недавно, они вечерами намертво занимали телефонную линию, так, что всем другим дозвониться не было никакой возможности, а мама только слегка качала головой, видя сияющие глаза и слыша веселый смех своей такой маленькой и одновременно такой взрослой дочери. Долгие разговоры, начавшиеся с обмена впечатлениями о «Волкодаве», которого она начала читать вслед за ним, и читала всю ночь до рассвета, не в силах оторваться. «Отгорел закат и полная луна облила лес зеленоватым призрачным серебром…» - как долго потом она не могла заставить себя взять в руки и раскрыть том, которого касался он. Первые же строки любой главы сейчас же начинали расплываться перед глазами.
 
Неслышные тени придут к твоему изголовью
И станут решать, наделенные правом суда:
Кого на широкой земле ты подаришь любовью?
Какая над этой любовью родится звезда?
 
А ты, убаюкана тихим дыханием ночи,
По-детски легко улыбнешься хорошему сну,
Не зная, не ведая, что там тебе напророчат
Пришедшие властно судить молодую весну.
 
И так беззащитно-доверчива будет улыбка,
А сон - так хорош, что никто не посмеет мешать,
И, дрогнув в смущеньи, хозяйки полуночи зыбкой
Судьбы приговор погодят над тобой оглашать.
 
А с чистого неба льет месяц свой свет серебристый,
Снопы, и охапки, и полные горсти лучей,
Черемуха клонит душистые пышные кисти,
И звонко хохочет младенец - прозрачный ручей.
 
И что-то овеет от века бесстрастные лица,
И в мягком сиянии чуда расступится тьма,
И самая мудрая скажет: "Идемте, сестрицы.
Пускай выбирает сама и решает сама".*
______________________________________________
* Стихотворение взято из романа «Волкодав» Марии Семеновой.
 
Вот она и выбрала, и решила все сама. Любовь легко пришла к ней, и так же легко ушла, оставив после себя пустоту. И когда все рухнуло, рассыпалось и исчезло – ни на кого кроме самой себя потом уже не обижалась.
Стараясь быть честной с самой собой, Анна однажды поняла, что даже если бы было можно повернуть время вспять, она не стала бы ни от чего отказываться, и ничего не хотела бы изменить. Кроме того, памятного, самого последнего их разговора. Ведь так просто было на миг остановиться, перестать слушать только себя и дать возможность сказать ему. И в ее жизни снова появился бы светлый рыцарь, благородный герой. Темноволосый парень, стоящий с полотенцем на плече на берегу реки…
Но в одну воду действительно нельзя войти дважды. Право оказалось расхожее выражение. Оказалось, что и на один берег – не ступить больше одного раза. Теперь не суждено ей смотреть в невозможные серые глаза, умеющие быть и внимательно-сосредоточенными, изучающими, выжидающими, как стальной клинок кинжала, тихо-тихо, медленно вытаскиваемого из ножен; и теплыми, как море на рассвете, ласковыми, как растекающийся дымкой туман на вечернем лугу летом и дарящий покой, приглушающий звуки – всегда, когда его взгляд был обращен на нее… Кроме самого последнего раза. Тогда его глаза впервые стали чужими, помертвевшими.
Эти глаза для нее остались в прошлом. Надежно сохраненные памятью, но не скрытые пеленой забвения. Все последующие годы она пыталась забыть, как жила, обласканная взглядом этих глаз, постоянно чувствующая себя под его защитой. Был ли это самообман? Ведь он же так ничего и не объяснил…Кому же она позволила обмануть себя? Владимиру? Или тому незнакомцу? Теперь не узнать уже никогда.
 
Способность спокойно размышлять вернулась уже потом, много позже, когда отступило отчаяние и притупилась боль. А вместе с этим пришла решимость забыть обо всем плохом. И внешне она стала прежней Анной – улыбалась, могла засмеяться. Вот только никому больше не позволяла застать себя врасплох и увидеть тоску на дне глаз.
Все силы души Анна направляла сначала на учебу, которая давалась ей легко и просто, потом уже – на работу. Двоюродная сестра Елизавета часто сравнивала ее с трамваем, который катается взад-вперед по накатанным рельсам привычным маршрутом «дом-университет», потом «дом-работа». Видя полное отсутствие у сестры какой бы то ни было личной жизни, она часто пыталась познакомить Анну с весьма достойными по ее мнению молодыми людьми, уговаривая, убеждая или подстраивая «случайные» встречи, – на выдумки неутомимая Лиза была мастерица. Однако практически все ее усилия пропадали втуне: «Лиза, я бы с удовольствием, но сегодня занята» либо «мне, к сожалению, некогда, может быть, в следующий раз» - отговорки не отличались большим разнообразием. На самом деле Анна просто не хотела начинать с кем-либо встречаться, просто ради того, чтобы заполнить пустоту в душе. Иногда Лиза даже начинала сердиться: «Ты такая правильная, что даже зубы сводит. Так нельзя».
В конце концов, случайная встреча, хотя, насколько она была случайна, нужно было бы поинтересоваться у Лизы, принесла ей новое знакомство. Алексей был привлекателен внешне, образован, воспитан, остроумен, легок в общении и не позволял себе в отношении нее никаких вольностей. Сходив на несколько свиданий, причем Анна даже не сразу поняла, что это были именно свидания, настолько естественными и непринужденными были приглашения в театр и кино, она однажды позволила себя поцеловать. С ее стороны это были всего лишь чистый интерес и симпатия, ничего больше, однако, подумав: «почему бы и нет?», она не стала отстраняться, когда поняла, что этот привлекательный молодой человек сейчас коснется ее губ своими. И – ничего. Анна совсем ничего не почувствовала. Никакого учащения пульса, даже легкого головокружения, такого знакомого из ее прошлого… Словно со стороны она наблюдала за собой, отстраненно и спокойно, но, когда ладонь Алексея скользнула по ее спине от лопаток ниже, а рука напряглась, прижимая хрупкое тело крепче, на нее словно вылили ушат холодной воды. И наступило отрезвление.
С тех пор все молодые люди, обращавшие на нее внимание, понимали рано или поздно, что красивая и неглупая девушка с глазами цвета фиалок ничем не выделяет их из череды таких же многих. Со всеми она общается ровно, по-дружески. У кого-то хватало ума, пусть даже в надежде на будущее, согласиться на подобный стиль общения, кто-то отчаливал к другим берегам, искать более легкой добычи.
Сама Анна не задумывалась до поры, отчего так происходит. Нет, намеренно она никого не сравнивала с Владимиром. Она о нем старалась вообще не думать. И иногда это получалось. Но никогда больше у нее не возникало того сладостного чувства легкости во всем теле и беспричинного счастья, как тогда, когда за руку ее брал он.
Позже пришло осознание того, что счастливой ей в этой жизни, по всей видимости, уже не быть. Притворяться, чтобы сделать кому-то приятное, чтобы человек начал на что-то надеяться – она не могла. И не хотела.
Однолюбка. Это приговор. Однажды, услышав в многажды виденном художественном фильме «Одиноким предоставляется общежитие» слова главной героини: «И тогда я сказала себе – заблудилось, видно, Вера, твое счастье. И никогда не найдет к тебе дорогу. И стало как-то легче жить…», Анна вздрогнула. Вот она – формула. И сама для себя наконец решила: да, это больно. Но можно только так. Чтобы ни на что не надеяться. Она могла бы быть счастлива только с одним человеком. Но этого не может быть, потому что не может быть никогда. У него давно своя жизнь, отдельная от ее. Поэтому ее удел – жизнь без неожиданных поворотов, где каждый день чем-то похож на предыдущий.
А для остальных, людей попутных, встречных и поперечных, высказывающих от большого вероятно ума недоумение об одиночестве молодой очаровательной девушки, была давно заготовлена и тщательно отрепетирована ослепительная улыбка и фраза, которую надлежит произносить самым спокойным и любезным тоном: «Я в неволе не живу». Так ей удавалось создавать видимость для окружающих, в которую, в конце концов, можно поверить и самой.
 
Весь следующий день, субботу, Анна намеренно занимала себя домашними делами, которые всегда отвлекали от забот. Перед вербным воскресеньем нужно было успеть переделать множество дел, поэтому в стиральной машине болтались шторы, окна мылись после зимнего сезона, пылесос гудел – до позднего вечера присесть было совершенно некогда, и, что немаловажно, посторонним мыслям в голове места тоже не находилось.
Когда после завершения генеральной уборки она триумфально осмотрела свой дом, то было заметно, что из баталии с пылью победительницей вышла именно она. Но сил порадоваться этому факту тоже не было.
Зато после столь праведных трудов она заснула, едва донеся голову до подушки, и спала сном младенца – крепко и без сновидений. Чего и добивалась.
 
Мерный гул закипающего электрического чайника, слившийся с требовательным и громким «Мяу!», раздавшимся откуда-то со стороны обеденного стола, вывел Анну из состояния задумчивости. Нахальные зеленые, выжидающие глаза Маркиза, его стоящие торчком уши и вся поза, свидетельствующая о том, что кот вот-вот влезет на стол – заставили ее рассмеяться. Нет, эта киска точно не станет есть вискас – на ум почему-то пришел навязший в ушах рекламный слоган. Привереда признавал только натуральную свежую пищу, и, получив от хозяйки порцию вкусненького, обычно принимал совершенно равнодушный вид, гордо отворачивался. Но стоило выждать паузу и не сразу по приходу на кухню начать заниматься кошачьими деликатесами – тут же начиналось представление под названием «я начинаю скакать по столам». Маркизу было категорически запрещено влезать на горизонтальные поверхности, расположенные выше уровня табурета, но он периодически предпринимал поползновения проверить – не изменит ли Анна своего решения по поводу доступных ему территорий. Это была игра, правила которой были прекрасно известны им обоим. Точно такая же, как в случаях чрезвычайной Маркизовой сытости – его обязательный приход на кухню в моменты стояния Анны у плиты и настойчивые попытки выпросить еще кусочек путем громкого урчания, требовательного мяукания (как сейчас), отработанного до малейшего движения трения о ноги, протягивания вверх пушистых передних лап. Все это предпринималось котом просто так, из спортивного интереса, для поддержания формы.
- Маркиз, нельзя! Идем, к нам кто-то позвонил, – кот, задрав хвост трубой, уже скачками несся к входной двери, – Давай посмотрим, кто это? Странно, для Лизы еще рано, сейчас половина двенадцатого, а мы договорились на полдень, и она всегда пунктуальна, хоть часы проверяй.
- Кто там? – а руки, не дожидаясь ответа, уже открывают замки и тянут дверь на себя. Нет, ничему не учат ее многочисленные жуткие истории, слышанные где только можно, о таких же вот беспечных людях.
- Анна Платонова? – стоящий на площадке и лучезарно улыбающийся молодой человек был ей совершенно не знаком, – Доставка цветов от салона «Венеция». Это для Вас, – продолжил он, дождавшись ее утвердительного кивка.
- Спасибо… - в замешательстве произнесено единственное слово, и на руки ложится букет из пятнадцати нежно-розовых роз, крупных полураскрытых бутонов на длинных стеблях, аранжированных веточками гипсофилов с маленькими белыми цветами. Все это великолепие обернуто вокруг прозрачной пленкой с прикрепленным логотипом цветочного салона и обвязано лентой из фетровой бумаги.
Букет похож на сказку – настолько красивы и свежи цветы, а их тонкий аромат – едва уловим, он почти не чувствуется, только если поднести розы к самому лицу, и глубоко вдохнуть, почти касаясь губами лепестков.
В полной растерянности она стоит посреди комнаты и держит это чудо на вытянутых руках, словно не в силах поверить в их реальность. Даже когда букет устанавливается в большой вазе с растворенной в воде таблеткой аспирина, на ум все так же не приходит ни одного правдоподобного предположения. В букете нет ни карточки, ни открытки.
- От кого же ты, головоломка?
Сплошное мельтешение мыслей и чувств, из которого, кажется, вот-вот удастся выхватить одну и рассмотреть. Но нет, не получается. Какой-то сумбур. И непрошеные воспоминания. Сколько же их было за последнюю пару дней? Они словно живут своей, самостоятельной жизнью, подолгу спят в глубинах памяти, потом внезапно прорываются наружу, оставляя после себя глухую тоску, горькое сожаление или светлую печаль…
 
Три нежно-розовые розы на длинных стеблях в руке Владимира в день ее последнего экзамена первой зимней сессии на первом курсе. Чувство легкости и освобождения, предвкушения трехнедельных каникул, и его улыбка, теплый внимательный взгляд темно-серых глаз.
- Это тебе. Поздравляю, теперь ты настоящая студентка.
- Ой, спасибо! Какие красивые… И какой цвет, словно краешек неба на рассвете.
- Ты помнишь? «Вышла из мрака младая с перстами пурпурными Эос…» Мне цвет тоже напомнил именно это. Эос… это ты, моя богиня утренней зари.
- Володя…- она смущенно опускает глаза и старается держать цветы аккуратно, чтобы не повредить лепестки и не уколоть пальцы об острые шипы, а еще – спрятать замешательство, – Какие поэтические сравнения.
- Не стоит смущаться. Ты сейчас сияешь как майское утро.
И розы в ее руке – с тончайшим словно флер, еле уловимым ароматом. Разве пахнут розы зимой?..
 
Громкая трель дверного звонка – и снова кот пушистой молнией летит к двери, ластится к ногам вошедшей Лизы.
- Привет, котяра! Ах, какой же ты! – Маркиз подхвачен под микитки, его гладят, тискают и тормошат, а кот, умильно жмурясь и повиснув всеми четырьмя лапами, с обреченным видом позволяет ерошить себе шерсть на загривке и чесать за ухом. Он знает, что двоюродная сестра хозяйки не сделает ему ничего дурного.
- Ань, привет! – Лиза рассмеялась, – Вот, как обычно, засмотрелась на твоего зверя. Ну до чего же великолепен! Как вижу – обо всем забываю. Это тебе. – Она одновременно разувается, опускает Маркиза на пол, еще раз проводит ладонью вдоль его спины и протягивает Анне букетик веточек вербы с распустившимися пушистыми почками. В детстве они называли их «заячьи хвостики», - Сегодня же вербное воскресенье, ты помнишь?
- Лиза, ты прямо как Юлий Цезарь, сотня дел и все одновременно. Проходи в зал.
- Подожди, а чем это у тебя пахнет?
Сестра, сделавшая несколько шагов, не смогла сдержать возглас восторга:
- Вот это да! Какие красивые! От кого они?
- Я не знаю, Лиза.
- Как это? – недоумение в глазах Лизы смешано с ласковой насмешкой, – моя кузина, красавица и умница, не знает имени поклонника, заваливающего ее букетами? Или – о, как романтично – это тайный поклонник! Аня, да это же здорово! Ты только представь: неизвестный обожатель, роковые тайны, загадочные письма, веревочные лестницы, шпаги и дуэльные пистолеты… - она возбужденно жестикулировала – Слушай, прямо какой-то коктейль из «Графа Монте-Кристо», «Мушкетеров» и «Гардемаринов».
- Ой, Лиза, ты неисправима! Какой полет фантазии. Тебе только повод дай, мигом теорию разовьешь, – Анна решила перевести разговор в иную плоскость – Ты лучше скажи, как это ты букет учуяла из другой комнаты? Ты же никогда не отличалась тонким обонянием… - и замолчала, увидев широкую счастливую улыбку Лизы.
- Ну, продолжай, продолжай! Да, и запахи теперь тонко чувствую. И еще – солененького хочется и тошнит по утрам. Все классические признаки, – Лиза закружилась по комнате, смеясь, – Я такая счастливая. Просто невозможно. До безобразия.
- Лиза, я поздравляю тебя! А это точно?
- Точнее не бывает. Я уже у врача была. Срок – приблизительно шесть недель.
- А Миша…
- Конечно, он все знает. Он теперь с меня пылинки сдувает. Дай волю – дома бы держал. Еле вырвалась к тебе вот. Мы даже с ним повздорили слегка. Но не волнуйся, уже снова помирились. Кстати, если уж ты такая догадливая и удивить тебя у меня не получилось, как ты относишься к перспективе еще раз стать крестной мамой?
- Уже подбираете кандидатуры? – Анна, обняв Лизу за плечи, усадила ту на диван, – Я очень рада за вас.
- Спасибо. – Лиза потерлась щекой о ее плечо, – Так как насчет крестин?
- С удовольствием. А кто крестный папа?
- Не знаю пока. Над этим думает Миша. Хотя, – проворчала она, немного понизив голос, – есть у меня одно предположение… ну, даже если ты еще не знаешь – это всего лишь вопрос времени… Ты знаешь, что Владимир приехал?
- Да, знаю, – спокойно прозвучал голос отвернувшейся Анны, – Иван Иванович, наверное, рад, что сын приехал в отпуск.
- Ань… Он не в отпуск… Он насовсем вернулся, – Лиза смотрела глазами, исполненными сочувствия.
Весь оставшийся день Анна старательно приучала себя к мысли, что это вполне в порядке вещей – жить с ним в одном городе, ходить по одним и тем же улицам, смотреть на одни облака, солнце, дождь или снег. Одновременно. И врозь.
 
Весь понедельник, в течение всего рабочего дня, Анна часто ловила себя на том, что совершенно бесцельно смотрит в окно, причем если бы ее в тот момент спросили, о чем она думает, то вряд ли получили бы вразумительный ответ. Ни о чем. И обо всем. Причем собственно работа в этом «всем» занимала далеко не главное место.
- Анна, ты хорошо себя чувствуешь? Не заболела?
- Нет, Сергей Степанович, все в порядке, не беспокойтесь.
- Ты какая-то задумчивая сегодня. Ничего не случилось?
- Все хорошо, правда.
Да, совсем плохи твои дела, Анна Петровна, если даже начальник заметил встрепанные чувства. И главное, встрепались-то они – совершенно безосновательно! Все, меланхолии конец, стоп разыгравшемуся воображению, работаем… Так, что у нас там в пятницу предстоит?
Проведя пальцами по лбу, словно что-то стирая, она потянула к себе папку с документами для суда, и, постаравшись выбросить посторонние мысли из головы, углубилась в чтение.
 
- Аня, подожди! – мужской голос, раздавшийся сзади, прозвучал гулко, отразившись от стен широкого коридора университетского корпуса. Сейчас в этом крыле здания было тихо – уже началась пара, и студенты, обычно в великом множестве снующие из одной аудитории в другую, или бесцельно слоняющиеся – в большинстве своем были на занятиях. В коридорах стояла тишина, и только у дверей аудиторий был слышен тихий гул, из которого можно было разобрать отдельные слова и фразы.
- Привет, Кирилл! – Анна обернулась и улыбнулась нагоняющему ее молодому мужчине с русо-рыжеватыми волосами и лукавыми глазами на серьезном лице. Этот контраст совсем не бросался в глаза, и был заметен только тем, кто достаточно хорошо знал, насколько легко казалось бы совершенно далекий от юмора и в чем-то даже суровый преподаватель может перейти к шуткам, розыгрышам и приколам. Не в первый Анна подумала: насколько же Кирилл с Полиной подходят друг другу.
- Здратиньки. Давай сюда. – он протянул руку и забрал у Анны увесистый пакет, который она несла – Ого! – покачав его на вытянутой руке и прикинув вес, заглянул внутрь. Брови поползли вверх. – Что это? Ты решила вспомнить пионерское детство и заняться сбором макулатуры на досуге?
Теперь они смеялись уже оба.
- Скажешь тоже. Только что был семинар, мои студенты письменные работы сдали.
- О, счастье-то… - иронично протянул Кирилл, – Увесисто, однако. На кафедру понесешь?
- Да нет, домой проверять заберу. Теперь увлекательное чтение гарантировано на неделю.
- Весьма сочувствую.
- Да ну? Что-то не слышно в голосе должного участия. Не хочешь помочь?
- Проверять? – это было сказано с ужасом – Нет уж, благодарю покорно. У меня уже тоже потянулись сдавать, первые ласточки, самые сознательные и дисциплинированные. К этим придираться буду меньше. Так что премного благодарен, самому предстоит вовсю наслаждаться. Помнишь, как говорит заведующий кафедрой? – «Один использованный источник порождает плагиат, два – компиляцию, три – диссертацию». Так что посмотрим, на что способны «профессора» этого курса. Давай я тебя лучше домой подвезу после заседания кафедры, тяжело ведь. Ты ведь туда?
- А то куда же, конечно, – это прозвучало с такой тихой обреченностью, что Анна улыбнулась совершенно непроизвольно, – Слушай, а может, можно не ходить? Все равно ведь знаем наперед о чем речь пойдет: предстоящая защита курсовых, зачеты, потом экзамены…
- Это еще что за пораженческие и упаднические настроения в наших рядах? Аня, ну пожалуйста, ну пойдем, а то я там с тоски помру, и моя преждевременная смерть во цвете лет будет на твоей совести! А то мне ведь нельзя не ходить, я ж все-таки кандидат наук, младший научный сотрудник, раб божий… Ну не бросай меня одного, а? А я тебя в благодарность за твою доброту вместе с макулатурой домой отвезу…
- Подлизываешься?
- Ага! Заметно? – со смехом заявил Кирилл, видя, что она не собирается уходить, – Идем-идем. Послушай, Ань, ты какая-то не такая…
- Как это?
- Не знаю. Не такая как обычно. Словно перевернутая какая-то…
- Не выдумывай, – Анна убыстрила шаг, вырываясь немного вперед, – Ну что же ты? Догоняй!
 
- И все же у тебя что-то произошло, что бы ты ни говорила – Кирилл, поднимающийся по лестнице вслед за Анной к ее квартире, произнес это уверенным тоном. Всю дорогу до ее дома он искоса посматривал на свою спутницу, раздумывая, как продолжить разговор, начатый три часа назад. Дома Полина делала какие-то туманные намеки, чтобы присмотрел за Анной… Теперь всю душу вытряхнет расспросами. Поэтому он и вызвался быть добровольным помощником до конца, провожая Аню до самой квартиры.
- Что? – его спутница резко развернулась.
- Цезарь, ты волнуешься, значит, я прав, – Он внимательно посмотрел на стоящую двумя ступеньками выше девушку, – Ты хотя бы слово слышала из того, что было сказано на собрании?
- Слышала. К чему ты ведешь? – Анна вздернула подбородок.
- Куда там… Ты считала ворон!
- Я смотрела на заведующего кафедрой!
- Да, таким мечтательным взором, словно у него узор пастелью на лице! Все, не сердись, лучше посмотри, что у тебя на двери, – продолжил Кирилл, кивнув головой на что-то, находящееся за ее спиной.
Медленно и осторожно повернувшись, Анна сделала несколько несмелых шагов и подошла к собственной двери. К ручке лентой была привязана нежно-розовая роза на длинном стебле. Ее тонкий нежный запах чувствовался даже на лестничной площадке.
Она коснулась лепестков осторожно, словно цветок был хрупким, до последнего момента не веря своим глазам. Аккуратно отвязала и поднесла к губам.
- Все ясно, – голос Кирилла был до предела серьезен, но чувствовалось, что его удивила и приятно поразила вся эта ситуация, – Да, не разучились еще в наше время красиво ухаживать за дамами.
Вытащив из пальцев Анны ключи, он отпер дверь, внес в прихожую увесистый пакет, ради которого как бы и стал ее оруженосцем, потом осторожно взял девушку за плечи и перевел через порог. Она совершенно не смотрела под ноги, кажется, вообще ничего не замечала, кроме одного-единственного предмета, который держала в руке – розовой полураспустившейся розы. Потом, все так же не говоря ни слова, тихо закрыл за собой дверь и удовлетворенно услышал, как щелкнула собачка замка. А то, пожалуй, Анна в том состоянии, которое у нее сейчас, вполне способна оставить дом нараспашку.
А Анна еще долго стояла, прислонившись спиной к своей двери, закрыв глаза, держа точно такой же, как уже стоявшие у нее в вазе, цветок возле самых губ, чтобы можно было дышать его ароматом, и улыбаясь своим мыслям.
Кирилл немного постоял у ее двери, послушал царящую в квартире тишину, усмехнулся и пошел вниз. Дома его ждали мама и маленький сын, наверное, уже пришла с работы Полина.
Недалеко от подъезда, где жила Анна, стояла темная легковая машина. Причем автомобиль стоял так уже некоторое время – его он заметил, когда они с Анной только подъехали, и еще заметил, что на месте водителя кто-то сидит: через стекло был ясно виден красноватый огонек горящей сигареты. Вот и сейчас там снова курили – боковое стекло было слегка опущено, чтобы в салон проникал свежий воздух. Наблюдательность у Кирилла всегда была на высоте. Человек на водительском месте явно кого-то или чего-то ждет, если за пять истекших минут не тронулся с места, никуда не уехал. Какой-нибудь современный Ромео дожидается свою Джульетту – лирические мысли были явно навеяны только что виденной картиной. Ну, бог тебе в помощь – он от души пожелал удачи загадочному незнакомцу, поворачивая ключ в замке зажигания.
Выезжая со двора, в зеркало заднего вида Кирилл увидел, что машина тоже тронулась и поехала следом. Странный какой-то… Чего ждал, спрашивается? За мной, что ли, следить надумал, Штирлиц? Что еще за детские игры? Нет, свернул в другую сторону.
 
***
Успел. Он все же успел доехать до дома Анны до ее возвращения. Но по-другому и быть не могло, ведь не зря же с помощью Полины был разработан целый план военной кампании. Владимир усмехнулся, вспоминая, с какими сложностями ему пришлось столкнуться, чтобы добраться до заветной двери.
С Андреем его постигла крупная неудача: друг был способен запросто нарисовать план, схему, карту с ориентированием по сторонам света и указанием розы ветров – все что угодно, чтобы объяснить, как найти дом Анны, но точного адреса он, к своему огромному стыду, вспомнить не смог. Поняв, что район – новый, что когда он уезжал, это была окраина города и дома там только начинали строиться, а также учитывая свой опыт общения с аборигенами: «третий поворот налево от пятого столба, потом кругом по кольцу, потом вправо и немного назад, вдоль забора и вот, упрешься…», Владимир понял, что с нарисованными от руки весьма приблизительными ориентирами он будет искать до скончания века, плюнул с досады, поблагодарил Андрея и решил раздобыть более точные сведения.
Обладательницей этих самых более точных сведений должна была быть Полина, и не только из-за своего статуса близкой подруги, но и по причине возможности посмотреть копию Аниной доверенности в материалах любого судебного дела, в котором она участвовала. Немного поиздевавшись над Владимиром, как она сама сказала, «для профилактики и поддержания в тонусе», Полина все же смилостивилась и назвала точный адрес. Кроме того, она же выдала ценнейшую военную тайну, что Анна вернется домой никак не раньше пяти часов вечера из-за своей занятости в университете.
Поэтому у Владимира было предостаточно времени для того чтобы доехать до цветочного салона, где он в воскресенье утром поставил на уши и заставил бегать всех продавцов-консультантов, попросив их выбрать самые красивые и свежие розы, купить еще один цветок, ничуть не уступающий по своей красоте тем, найти нужный дом и подъезд, тихонько подняться к двери, и, чувствуя себя влюбленным подростком, привязать розу предусмотрительно захваченной лентой к дверной ручке. Потом, уже сидя в машине, он подумал: «Вот интересно, что бы подумали люди, если бы кто-нибудь застукал меня за организацией сюрприза?». Но никто ему не помешал: жилой район был «спальный», взрослые в это время еще на работе, дети в большинстве своем – в школах или детских садах.
По идее нужно было бы уже уезжать – устраивать встречу с Анной лицом к лицу сегодня он не планировал, но почему-то продолжал сидеть, положив руки на руль. Наверное, хотел просто ее увидеть, посмотреть со стороны, как, погруженная в свои мысли, она идет по собственному двору, приветственно кивает знакомым.
Минуты ожидания тянулись медленно, и, не выдержав, Владимир все-таки потянулся к пачке сигарет, завалявшейся в бардачке. «Да уж, бросишь тут курить, пожалуй. Волнение – еще не повод начхать на собственное решение и твердое намерение избавиться от вредной привычки» - подумал, просто констатируя факт полного отсутствия выдержки. Заметив краем глаза подъехавший автомобиль, он почти отвел от него взгляд, но успел увидеть, как вышедший с водительского места молодой мужчина обошел машину и, учтиво открыв дверцу, помог выбраться приехавшей с ним девушке. Девушка была молодой, стройной и светловолосой. Владимир буквально впился в нее глазами. Анна… И она была не одна. Мужчина, несший в руках что-то, по всей видимости достаточно увесистое, вошел в ее подъезд вслед за ней.
«И ради вот этого зрелища стоило сидеть и ждать? Ну что же, Владимир, вот ты и увидел своего соперника… И чего ты, спрашивается, сидишь, как примороженный, стиснув руль? Ага! Давай-давай, выкури еще одну сигарету, успокой нервишки».
Отмахнувшись от своего внутреннего голоса, Владимир приоткрыл окно, чтобы выпустить дым из салона и снова увидел спутника Анны, выходящего из ее подъезда. Первой мыслью было, что ее кавалер, увидев на двери сюрприз, мог приревновать, распсиховаться и ретироваться. Но, вопреки предположению, мужчина не выглядел расстроенным, наоборот, он даже слегка улыбался, подходя к своей машине. Открывая дверь, он пристально посмотрел в сторону автомобиля Владимира. И в этот момент Владимир узнал его по фотографии, которую видел сегодня на столе Полины.
«Ну ты и мавр, Владимир Иванович, однако! И фамилия твоя, похоже, вовсе даже и не Корф, а скорее – Отелло. Полина уже высказалась как-то на тему, что ты способен приревновать Анну ко всем фонарным столбам. Вот, сейчас – как раз тот самый случай. Полина обхохочется, если узнает, что ты записал ее благоверного в ухажеры ее же подруги».
Пообещав себе, что эта сигарета – точно была самой последней, Владимир не поленился выйти и выбросить окурок вместе с пачкой в ближайшую урну. Потом вернулся и решительно завел двигатель. Выезжая из двора, он свернул в сторону, противоположную выбранному Кириллом направлению.
 
***
Каждый последующий день на этой неделе: вторник, среду, четверг – Анна, придя домой после работы, находила крупную розу на длинном стебле, привязанной к ручке входной двери своей квартиры.
Вечером вторника это снова стало неожиданностью. В среду – оправдавшейся робкой надеждой, что цветок, крупный полураспустившийся бутон нежно-розового цвета снова будет ждать ее, словно напоминание. В четверг она, поднимаясь по лестнице, закрыла глаза и последние шаги делала наугад, держась рукой за перила, и уже зная, что когда она разрешит себе посмотреть вперед, на собственную дверь, она увидит цветок, оставленный им.
Именно им. Относительно этого факта у Анны была одна сумасшедшая надежда и – практически никаких сомнений. При цветах не было ни записок, ни карточек, ничего, что могло бы хоть как-то подсказать имя таинственного мистера Икс. Но это просто не мог быть никто другой, она чувствовала это сердцем. Но отчего-то даже мысленно, даже про себя она боялась произнести имя Владимира, имя, которое когда-то давалось ей так легко. Это было бы словно констатировать факт, что постоянно думаешь о нем, гонишь от себя мысли, но они возвращаются и не дают покоя. Это означало бы признаться наконец самой себе в чувствах к нему, которые, казалось, так давно уснули в душе. Не умерли, просто затаились на очень долгое время, но сейчас все, что было в где-то глубоко-глубоко в сердце, прорвалось наружу и постоянно напоминает о себе. Вот так, очень просто, словно не выдержала, треснула и рассыпалась ледяная стена, когда-то казавшаяся очень прочной, ее осколки разлетелись в разные стороны и растаяли, а на месте снежной корки расцветают первые весенние цветы. Называемые подснежниками. Которые способны жить и расти среди темноты и холода, для того чтобы однажды показать миру, отвыкшему от красок, свои нежные побеги и бутоны цвета неба.
И еще это означало бы принять как данность, а не как предположение, что и он – тоже думает о тебе, помнит и … что еще? Неужели – любит? Столько лет?...
Но все же это не мог быть никто иной, она не может ошибаться. И Анне совсем не было нужно, чтобы все эти цветы были от кого-то другого.
Поэтому, поднимаясь по лестнице, она дала себе слово, что, если увидит сейчас розу, привязанную к дверной ручке, то обязательно найдет возможность встретиться с Владимиром. Они должны, просто обязаны поговорить. Что она скажет? Она не знала, даже приблизительно не представляла. Просто надеялась, что сумеет найти нужные слова.
…К ручке двери лентой снова был привязан душистый полураспустившийся крупный бутон розовой розы.
 
Дверцы лифта разошлись в разные стороны, выпуская Анну на пятом этаже. Перехватив поудобнее ручку портфеля с документами, она глубоко вдохнула и ступила в вестибюль суда. Пятница подошла незаметно и стремительно.
Анна всегда волновалась перед выступлениями в суде, как бы хорошо не была подготовлена, но это было уместное и нужное волнение. Всегда старалась поставить себя на место оппонента и попытаться угадать, какие доводы и аргументы в сложившейся спорной ситуации он может выдвинуть, и как их можно парировать. Это всегда похоже на теннисную партию, где два соперника посылают друг другу мяч из фраз, в надежде, что другой будет недостаточно расторопен или подготовлен, чтобы его вовремя отбить. Иногда это бывало похоже на шахматную партию – состязание спокойных, корректных и холодных умов, когда каждое передвижение фигур на клеточках доски означает предугадывание действий противника на два-три шага вперед, вплоть до понимания самим проигрывающим, что ему поставлен шах. Мат – окончательное решение – объявляется судьей.
Вот и сейчас – пока поднималась в лифте, сердце громко и взволнованно стучало. Но стоило словно перед прыжком в холодную воду сделать глубокий вдох – и готово: голова прояснилась, дыхание стало спокойным. Она готова к бою.
Встретившаяся в коридоре спешащая Полина приветственно кивнула головой и торопливо протарахтела практически без пауз: «Привет, ваше дело все же передали, рассматривать будет Христофорович, топай, потом загляни, ну все я полетела!»
Анна улыбнулась при виде умчавшейся как метеорит Полины и от упоминания этого прозвища. Не так давно по телевидению был показан мелодраматический сериал в исторических декорациях первой половины XIX века, и именно поразительное внешне сходство с актером, исполнившим в нем роль исторической фигуры – шефа тайной полиции императора Николая I – а вовсе не, как можно было бы подумать, похожие черты характера, принесло Александру Борисовичу бешеную популярность, особенно среди женщин-судей и представительниц сторон. Тем более что с тем персонажем Александр Борисович были тезками. Все это его изрядно смущало, но отнюдь не мешало внимательно выслушивать являющихся в процесс представителей и делать нужные выводы.
Анна повернулась и пошла в противоположную сторону. У двери с табличкой «Судья А.Б. Андреев» она присела на массивную деревянную скамейку, специально предназначенную для ожидания. Вытащив из портфеля свои бумаги, углубилась в чтение. Нужно было еще раз освежить в памяти то, что предстояло говорить совсем скоро, убеждая судью, а также снова попробовать представить дополнительные доводы истца, потому что было довольно трудно поверить, что представитель явится на сложное дело без каких-нибудь козырей в рукавах.
Увлекшись, Анна не заметила, как еще кто-то подошел к этой же двери и остановился напротив ее. Даже звука шагов, хотя на слух она не жаловалась никогда, слышно не было. Лишь почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд, словно прикосновение ладони к волосам, она подняла глаза и оторопела от неожиданности. У противоположной стены стоял Владимир.
- Здравствуй. Ты сюда?
- Здравствуй… да…
Она молчит. Почему же она молчит, когда есть так много, что нужно сказать? Но как, с чего начать? Мысли разлетелись, подобно стайке вспугнутых воробьев. Она не может разомкнуть губ, и голос, кажется, пропал навсегда. Как же не показаться навязчивой, тем более что он – тоже молчит и смотрит спокойно, без тени улыбки или тепла в глазах. Он просто смотрит, и как же трудно вынести этот прямой взгляд… И отвести свой – невозможно…
А где-то на задворках сознания промелькнула ужаснувшая мысль: я ошиблась? это не он? Господи, какая наивность…
 
***
Владимир знал, что им с Анной предстоит пересечься сегодня в одном судебном процессе, и просил Полину ничего не говорить заранее. Он все должен сказать сам, не перекладывая на чужие плечи. Но – здесь? За те пять минут, что им остались до начала? Как все это глупо. Он не может подобрать слов, мысли теснятся, но на поверхности – ни одной дельной. Его основанные на таинственности военные хитрости летят ко всем чертям, потому что в реальной, не выдуманной жизни для объяснения сейчас – не время и не место. Поэтому он сейчас просто стоит и смотрит на нее, и замечает, как в ее глазах удивление очень быстро сменяется растерянностью, а потом становится грустной уверенностью. А ведь он мог бы поклясться чем угодно – еще минуту назад в них было что-то напоминающее радость, словно это опять были глаза студентки-первокурсницы. Самые красивые в мире…
Что же ты делаешь, Владимир, черт тебя подери совсем?! Чего ты добился? О чем сейчас думает Анна – ты можешь только догадываться, но эти мысли явно не веселые и жизнерадостные. У нее только что пальцы не дрожат… Теперь она все забудет от волнения… Идиот несчастный! Великолепный тактический ход – вывести представителя противоположной стороны из душевного равновесия перед самым заседанием – единственное, что можно сделать, когда стратегия твоего доверителя в целом не годится даже для взятия местечковой водокачки, не то что для решающего сражения. Это, знаешь ли, приемы из арсенала грязных игр. Ты в них в свое время наигрался и знаешь, как лучше всего ловить рыбу в мутной воде, но использовать такую тактику против нее – это низко. Моли сейчас всех богов, которых знаешь, включая истуканов острова Пасхи, чтобы она не сделала такие же выводы. Потому что если она их сделает… тебе будет очень трудно доказать, что ты не верблюд.
 
Пауза, грозящая обернуться неловкой и молчание двоих людей, способное растянуться до бесконечности, были прерваны голосом помощника судьи: «Стороны на пятнадцать двадцать? Пожалуйста, проходите». И наваждение пропало. Здесь не место чувствам и эмоциям.
Они отрывают взгляды друг от друга, проходят в кабинет. Владимир учтиво пропускает ее вперед, давая возможность выбрать место у правой или левой стороны стола.
Анне только и остается, что вежливо поблагодарить его кивком и пройти мимо с очень прямой спиной и развернутыми плечами. Она на работе. Ничего личного.
 
Голос судьи произносит обычные для любого заседания фразы: «Слушается дело… в составе… представители сторон… ваши доверенности, пожалуйста… доверяете составу суда?» А Владимир с трудом может заставить себя не смотреть безотрывно на Анну, находящуюся так близко – можно протянуть руку через стол и коснуться ее, и так далеко – в ее глазах читается один профессиональный интерес. Кажется, что все эмоции, все чувства этой девушки остались в коридоре, за дверью.
Он выступает первым, очень уверенно и в достаточной мере убедительно, хотя прекрасно сознает, что все его теперешние слова – всего лишь попытка достойного проигрыша, что ситуация изначально была тупиковой. Он все это знал с самого начала. И все же взялся, когда Александр сказал, что именно Анна будет его противником. Тогда разом, будто их и не было никогда, исчезли все сомнения в целесообразности его участия, и шел он сюда с удивительно легким сердцем. Он знает, что проиграет, и проиграет именно ей. Ну и пусть. Профессиональный аспект сегодня его не волнует ничуть. Гораздо важнее – наконец объясниться. Он и так откладывал решающий разговор, выжидал непонятно чего, подгадывал подходящий момент, хотел как лучше, а получилось – как всегда, и чуть было все не испортил. Хвала высшим силам, Анна, кажется, не успела прийти к ошибочным выводам. И он теперь не позволит ей этого сделать. Однажды, восемь лет назад, такое уже было. И было – в первый и последний раз.
Следующей, после того, как задала пару восхитивших его вопросов – несмотря на придуманные им дополнительные доводы, она все же не позволила сбить себя с толку и запутать; выступает Анна. До того она слушала его очень внимательно с непроницаемым выражением лица, слегка склонив голову и делая какие-то пометки карандашом на сложенном вдвое листе бумаги. Но он все же еще помнит ее привычки и может делать выводы: вот этот непроизвольный жест – поднесенный к губам карандаш означает для нее сигнал «внимание»… Она говорит спокойно и уверенно, не глядя в его сторону, повернувшись вполоборота и устремив взгляд на окно. Словно на стекле нанесены видимые ей одной строчки, которые сейчас нужно всего лишь четко прочесть вслух. Мелодичный голос не сбивается, на лице не дрогнет ни одна черта. Можно лишь поразиться ее самообладанию. Она с легкостью, словно знала все заранее, приводит контрдоводы и для утверждений, к которым у нее была возможность подготовиться, и для неожиданных, только что озвученных им. Тонкие пальцы держат листы распечаток с мелким текстом, кое-где помеченным цветным маркером, цитаты нормативного материала – как говорится, к месту и ко времени.
Одна часть его словно раздвоившегося сознания фиксирует сказанные ею слова, анализирует фразы, другая – просто смотрит, любуется. Какая же она красивая! Вот так, вблизи, в азарте работы – еще красивее, чем издали.
Калейдоскопом мелькают минуты. Владимир почти не отдавал себе отчета, сколько именно прошло времени до финальных фраз любого судебного заседания: «Оглашается резолютивная часть решения». И, наконец, звучит то, к чему он был готов с самого начала: «Именем Российской Федерации… истцу в удовлетворении заявленных требований отказать… изготовленный текст решения стороны получат через пять дней… до своего вступления в законную силу решение может быть обжаловано в апелляционную инстанцию арбитражного суда в месячный срок… представители сторон свободны». Он видит, как Анну отпускает часть напряжения. Она стоит спокойно, но волнение выдает затаенное прерывистое дыхание, которое он почему-то слышит через стол. Или чувствует…
Она так переживала за исход дела? Или – волнуется, потому что рядом – он? Да, скажем прямо, такое допущение – чрезвычайно смелое, но как же хочется в него поверить! Осталось совсем немного до того момента, как он окончательно выяснит – не напрасны ли были все его надежды. Нужно всего лишь сделать последние шаги.
…Он проиграл здесь, и проиграл именно ей, но просто обязан выиграть в шахматной партии с судьбой.
 
Выйдя первой из кабинета судьи в коридор, Анна якобы для того, чтобы было удобнее убирать бумаги в портфель, на минуту отвернулась к стене. На самом деле – собиралась с мыслями и словами, которые вот уже сейчас нужно произнести, и так, чтобы они не выглядели пустыми.
Всего лишь минута, жалкие шестьдесят секунд. Но тогда, когда она, щелкнув застежкой, решительно повернулась лицом, рядом с ней уже никого не было. Он ушел, а она даже не заметила когда. Куда? Это было уже не важно.
На глаза навернулись непрошеные слезы. Глупая девчонка! Фантазерка. Навыдумывала себе невесть что… А на самом деле все очень просто: это не он. И все эти цветы были – не от него. Он только что смотрел на тебя совершенно безразлично, как на постороннюю. Ты ему не нужна. На что ты осмелилась надеяться? Прошло уже восемь лет, он наверняка женат и счастлив… Ты же не обратила внимания на безымянный палец его правой руки, да и до того ли тебе было, когда взгляд от лица, от глаз его оторвать не могла. Да даже если бы ты и посмотрела специально, это еще ничего не значит – очень многие мужчины не носят обручальных колец.
Воображение тут же услужливо нарисовало образ жены Владимира – красивой женщины с длинными и темными, как у него, волосами. И его – рядом с ней.
Как больно. И как глупо… События последних дней всколыхнули в душе и сердце все, казалось бы, давно забытое, но только разбередили старые раны. Ведь они совсем не зажили, не смогли зарубцеваться и все так же продолжают кровоточить. И любовь, оказывается, никуда не ушла из сердца. Она все эти годы была там.
 Кого ты пытаешься обмануть, Анна? Ты все это время, когда между вами было расстояние во многие километры, продолжала любить его.
 
Никто ничего не отнял –
Мне сладостно, что мы врозь!
Целую вас через сотни
Разъединяющих верст…*
 
Ты любишь его сейчас, и сможешь ли разлюбить потом? Но тебе необходимо раз и навсегда убедить себя забыть обо всех мечтах, связанных с Владимиром. Это откровенно отдает мазохизмом, причем изысканным.
 
Нежней и бесповоротней
Никто не глядел вам вслед…
Целую вас – через сотни
Разъединяющих лет.*
_________________________________________
* Строфы из стихотворения Марины Цветаевой.
 
Как хорошо, что ты не успела сказать ничего, что позволило бы Владимиру понять все. Ни к чему ему знать о твоих чувствах. Для него они лишние.
Внезапно сильно заломило виски. Анна прижала ладони к щекам, на несколько мгновений закрыла глаза.
- Вам нехорошо? – участливый голос раздался где-то над ухом, чья-то рука тронула за локоть.
- Нет. Все в порядке. Простите, – не глядя по сторонам, Анна быстро пошла к лифту. Уже внутри него вспомнила, что Полина просила ее заглянуть, когда все закончится. Ну и хорошо, что она забыла – подруга сразу поймет, что с ней творится что-то не то, да и Владимир вполне мог зайти к отцу. А притвориться и сделать вид, что все отлично она сейчас не способна.
Из-за подступивших слез в полутемном лифте Анна нечетко видела кнопки вызова этажей. Она как раз успела моргнуть несколько раз, подняв лицо, прежде чем створки разошлись. Торопливо простучав каблучками по мраморному полу вестибюля, она вышла на улицу и подставила лицо весеннему ветерку. Беззаботный апрельский вечер принял в свои объятия девушку с блестящими глазами, остановившей взгляд на кронах деревьев парка, окутанных легчайшей дымкой молодой листвы, и птиц, пролетающих над крышей соседнего здания.
 
Держать лицо! – мысленный приказ самой себе, столько раз выручавший ее. – Ну вот, уже почти хорошо. Теперь нужно попробовать слегка улыбнуться. Когда-то она прочитала, что человек может сам быть хозяином всего хорошего настроения, может как бы запрограммировать его. Нужно лишь заставить себя улыбнуться и пробыть так какое-то время. И на душе станет легче. Этот старый способ действительно действовал безотказно всегда, когда нельзя было никому показывать, насколько на самом деле грустно.
Погруженная в невеселые мысли, Анна не сразу почувствовала легкое прикосновение к плечу. Человек, стоящий за ее спиной, подошел очень тихо. И так же тих был глубокий голос с бархатными интонациями, произнесший ее имя.
Анна даже не сразу смогла поверить, что это не сон, что это происходит на самом деле.
Этого не может быть. Сейчас я повернусь, а там никого не будет. Это просто не может быть Владимир. Ведь это было бы слишком похоже на сказку. А сказок не бывает.
- Аня…
Вот, уже второй раз. Что же я трушу? Ведь так просто – повернуться. Всего одно движение. И так сложно.
- Володя… - она едва смогла сказать единственное слово, и почувствовала, как снова перехватывает дыхание, подступают и норовят пролиться слезы. В поле зрения все словно поплыло: его лицо с какой-то мальчишеской, застенчивой улыбкой, взъерошенные легким ветром волосы, темно-серые глаза, тепло и с мягкой лаской смотрящие на нее. И нежно-розовый крупный полураскрытый бутон розы на длинном стебле в его правой руке. Точно такой же, как все те, другие.
- Это ты, – чувствуя, как из уголков глаз все же предательски скатились соленые капли, только и смогла произнести Анна.
- Ну почему ты так быстро убежала? – второй рукой Владимир осторожно провел пальцами, стирая слезы, потом тыльной стороной ладони коснулся ее щеки и оставил так, неотрывно глядя ей в глаза, – Не плачь. Ну что же ты? – Владимир придвинулся ближе, обнял ее за плечи и притронулся губами к виску, потом – к волосам.
- Это ты… как хорошо, что это – ты. Извини. – Анна смахнула слезы и попыталась улыбнуться. Свободной, не занятой портфелем рукой она притронулась к его пальцам на своей щеке, немного наклонила голову навстречу его ладони и закрыла глаза, из которых не переставая текли счастливые слезы.
- Не извиняйся. Это – тебе. – Он осторожно вложил ей в руку цветок, так чтобы она не укололась об острые шипы.
Анна поднесла розу к самым губам и вдохнула ее аромат. Такой знакомый. Точно так же пахли все цветы, которые стояли сейчас у нее дома.
Владимир, вглядывающийся в ее лицо, заметил, как поднялись до того опущенные пушистые ресницы и открыли совершенно счастливые аквамариновые глаза. Самые красивые в мире. Как долго он был лишен возможности смотреть в них, видеть их так близко. В них читалось именно то, о чем он мечтал и на что надеялся. Любовь.
- Я буквально на минуту забежал в кабинет отца, взять ее для тебя, – он взглядом показал на розу. – Тут врывается Полина и говорит, что сейчас настучит мне по макушке чем-нибудь тяжелым, вот только найдет – чем, потому что ты с остановившимся взглядом идешь к лифту. Я рванул за тобой, но тебя уже и след простыл, – держа Анну за плечи, и продолжая смотреть ей в глаза, сказал Владимир, потом ласково коснулся кончика ее носа, – Эх ты, торопыга. Удрать решила?
И, не отрывая взгляда от синих глаз, притянул за плечи чуть ближе и наклонился к самым губам, дотронулся до них едва-едва. Сначала. Прикосновение, мягкое и нежное, было подобно удару молнии и стало поцелуем с солоноватым привкусом. Ощутив, что розовые губы без следа помады раскрылись навстречу, Владимир потерял чувство времени. Сколько мгновений пролетело до того, как он с сожалением заставил себя оторваться от нее? Это было все вместе: возвращение, признание в любви, обещание быть рядом всегда. Окружающий мир словно перестал существовать, а где-то в душе звучала изумительная музыка. Он прижал Анну к себе, с наслаждением чувствуя, что вот она – здесь и никуда больше не уйдет, и коснулся своим подбородком ее макушки.
- Я тебя больше никуда не отпущу.
- Володя, прости меня. Если бы я тогда тебя выслушала…
Он глубоко вздохнул и коснулся пальцами ее губ.
- Нет, это ты меня прости. Я должен был рассказать тебе все и сразу. Мы и так потеряли очень много времени. Давай больше не возвращаться к этой теме, ведь мы это прошли – прожили и пережили. Пусть все останется в прошлом. Давай лучше думать о будущем.
 
- Володя, я все же хочу сказать. Я ведь очень виновата перед тобой. За то, что поверила, поверила сразу, тому, что услышала. Помнишь, я ушла мыть руки?
- Да. Вернулась ты уже совершенно другой, – глуховатым голосом, так не похожим на свой обычный, произнес он. – Аня, я не понимаю, зачем тебе нужно вспоминать все это, лишний раз рвать себе сердце? Я уже все забыл. Я так счастлив, что ты сейчас здесь, со мной.
- Пожалуйста, не перебивай, выслушай меня. Если я не скажу этого сейчас, то уже, наверное, не отважусь. А мне очень не хотелось бы, чтобы между нами оставалась хоть какая-то недосказанность, даже слабая тень призраков прошлого. Так вот. Я тогда остановилась в холле перед большим зеркалом в полный рост и уже собиралась возвращаться, как до моего слуха донеслись слова человека, стоящего у стойки бара и разговаривающего с барменом. Слова были о тебе и обо мне. О том, что ты… Ты, наверное, помнишь, что именно тогда я тебе заявила, – Анна глубоко вдохнула. Чтобы продолжать, требовалось много сил. – Это уже гораздо позже я поняла, что они были сказаны излишне громко, именно в расчете на то, что их услышу я. Все было подстроено. Слишком много было совпадений: и громкость, и содержание, и смысл. Тот человек, видимо, рассчитывал на то, чтобы доставить неприятности, причем скорее всего – тебе.
- А почему ты исключаешь вероятность, что это было направлено против тебя?
- Потому что, во-первых, этот человек не был моим знакомым, и даже знакомым моих знакомых, это точно. А во-вторых, если бы хотели доставить неприятности мне, то, тогда скорее уж сказали бы что-нибудь обо мне тебе. Но ты бы, скорее всего, не поверил. В отличие от меня. Или, по крайней мере, потребовал бы от меня объяснений…
- Аня, все. Не продолжай. Знаешь, я много думал над тем, что с нами случилось. Жизнь каждую минуту предоставляет человеку право выбора. И все зависит от нас, вплоть до того, куда мы свернем, дойдя до развилки дороги: вправо или влево, поспешим вперед или немного задержимся. Из множества вероятностей мы выбираем единственную и следуем ей. Все могло бы быть совершенно иначе, не пойди мы тогда именно в то кафе, или если бы ты не пошла мыть руки, или пошла, но чуть позже… Или если бы я рассказал тебе все раньше. Если бы ты не попала в больницу. Если бы я тогда наплевал на ваш карантин и пришел к тебе… Все было бы по-другому. Мы потеряли так много времени, когда оба свернули не туда. А сейчас – вернулись.
 
Пожилая женщина-вахтер, сидевшая в холле первого этажа, с легкой грустью смотрела сквозь стекло дверей на красивую пару, стоящую на верхней площадке большого крыльца. Пять минут назад молодая светловолосая девушка с расстроенным лицом торопливо прошла к выходу. Она еще посочувствовала красавице – настолько грустные были у той глаза. Буквально через полминуты вслед за ней выскочил, будто за ним гнались, высокий темноволосый парень привлекательной внешности. Он остановился за спиной девушки, потом она повернулась к нему.
Они были удивительно красивой парой. Она это заметила, потому что они стояли к ней в профиль и что-то говорили друг другу. Она не слышала тех слов, да это и не требовалось. Достаточно было просто увидеть лица, чтобы почувствовать, как их постепенно отпускает тревога и из глаз уходит безнадежность, чтобы понять, что их словно обоих разом коснулась кончиком своего крыла пролетевшая где-то рядом птица счастья. И они очень нежно смотрят друг на друга счастливыми глазами. И поцелуй их, долгий и на глазах почти у половины города – нельзя было даже мысленно назвать чем-то близким к распутству. Хотя она, воспитанная иначе, и не одобряла нравов современной молодежи, но не смогла бы повернуть языком, чтобы сказать хоть что-то плохое. Это было словно благословение.
Они потом говорили что-то еще. Сначала начала говорить девушка, которую стоящий вплотную молодой человек прервал и потом говорил сам, волнуясь и торопясь, держа ее за плечи и смотря прямо в глаза. Убеждая. Он говорил, а она словно бы начинала светиться изнутри.
Не каждому человеку дано увидеть, как выглядит со стороны чужое, настоящее и искреннее счастье.
И потом, когда он взял ее за локоть, помогая спуститься по ступенькам, и они пошли куда-то вместе, смотря не под ноги, а только друг на друга, ставшая невольной свидетельницей пожилая женщина украдкой, пока никто не видит и не слышит, прошептала: «Будьте счастливы».
 
***
Оказывается, молчание порой может сказать куда больше, чем самая долгая и содержательная беседа. Фразы не нужны, когда все понятно без слов, когда молчание – уютное, нисколько не тягостное. Достаточно просто идти рядом по знакомым с детства улицам, чувствовать в своей руке ладошку и тонкие пальцы своей единственной, той, которая нужна больше всего на свете и без которой он, такой большой и сильный, мгновенно сломается.
Если немного повернуть голову и бросить украдкой взгляд, можно увидеть ее нежную улыбку и счастливые глаза. И знать, что она тоже время от времени бросает на него осторожные взгляды, словно чтобы удостовериться, что это – именно он идет рядом. Эти взгляды чувствуются физически, словно щеки касается дуновение легкого ветерка, и тогда еще больше теплеет на душе и по спине пробегают щекотные мурашки.
Слова не нужны. Нужно просто встретиться глазами, и тогда произойдет безмолвный разговор, понятный лишь двоим. В вечер предпоследнего дня апреля, когда они шли не торопясь и не расцепляя рук, не замечая убегающего времени и пройденного расстояния, Владимир знал, что так действительно бывает: смотреть одними глазами, слышать и воспринимать одно и то же, и понимать – будто на уровне обмена мыслями. А если говорить – то, даже не особо вдумываясь в смысл сказанных фраз, просто слушая голос друг друга, и знать, что другое сердце бьется сейчас в такт твоему. И так будет всегда.
И пусть прохожие сколько угодно удивляются, видя двоих взрослых людей, идущих сквозь прозрачный весенний вечер, шум города, возню воробьев и шелест ветра в кронах деревьев, взявшись за руки, подобно влюбленным подросткам. Этот серьезный темноволосый мужчина и синеглазая девушка с волосами цвета липового меда имеют сегодня право идти рядом, касаясь рук друг друга, и улыбаться счастливо.
 
- Мы пришли. – Анна чуть крепче сжала его руку.
Владимир оглянулся. За последние несколько дней он изучил этот двор в одном из новых районов, образуемый несколькими многоэтажками, настолько, что знал твердо, сколько шагов нужно сделать, чтобы дойти от угла до ее подъезда. Когда он уезжал восемь лет назад, здесь только начинали строиться новые дома, а сейчас был уютный двор с молодыми деревьями, газоном, детскими качелями и лазилками, скамейками, на которых сидели молодые мамы, гуляющие с колясками.
- Ты здесь живешь, – не вопрос, скорее утверждение.
- Да, и ты это знаешь. – Она улыбнулась светло и радостно. – Уже год я живу здесь, после того как родители, сочтя, что я уже достаточно взрослая и разумная, чтобы жить самостоятельно, отселили меня. А они живут там же. Пойдем.
- Ты приглашаешь меня? – Владимир поймал ее руку и удержал.
- Да. – Анна серьезно посмотрела ему в глаза и потом улыбнулась.
-  А я хотел сам пригласить тебя куда-нибудь, но совершенно забыл обо всем. Я рядом с тобой становлюсь восторженным склеротиком. И еще, пока не совсем в курсе, какие места в нашем городе входят в разряд приличных, чтобы можно было пригласить любимую девушку, многое изменилось за прошедшее время.
- Вот и хорошо. Значит, до следующего раза, когда ты снова захочешь меня пригласить, у тебя есть возможность выяснить это, а пока: ты проводил меня, и мой долг – накормить тебя ужином. – Анна от неожиданности споткнулась, услышав слово «любимую», и решила пока не акцентировать на этом свое внимание. Все было слишком похоже на сказку, чудесный сон.
- Долг? – он шутливо возмутился – Всего лишь?
- Не только. Еще мне будет очень приятно, если ты примешь мое приглашение. У меня, конечно, ничего особенного нет…
- С благодарностью принимаю. И душевным трепетом. Но тебе совсем нет необходимости прокладывать дорогу к моему сердцу через желудок, – вспомнив известнейшее изречение и заметив легкое замешательство Анны, он решил не торопить события, хотя это и было очень сложно, и постараться обратить все в шутливую форму. – Ты и так держишь мое сердце на своих ладошках. – Он поднес ее руку к своим губам и поцеловал, а потом решил соблюсти приличия и хороший тон. – Я тебе не помешаю?
- Володя… - от неожиданности его последнего вопроса ее голос прозвучал очень укоризненно, даже почти обиженно, она заметила это сама и мстительно добавила тоном, исполненным ехидства, – ну, если только ты боишься, что некоторые сочтут твое появление у меня вторжением на территорию…
- Когда это я боялся трудностей? Постой, а кто такие – эти некоторые? – несколько театральная бравада в его голосе сменилась настороженностью.
- Увидишь. Идем. – Уже открывая дверь, Анна искоса посмотрела на серьезного Владимира и проговорила – Он всегда встречает меня с работы. – И еле смогла сдержать смех при виде как сначала расширились, а потом сузились зрачки Владимира, а крылья скульптурного носа воинственно раздулись.
 
О чем это она? Неужели у нее все-таки кто-то есть… И едва не расхохотался своей ревности, рассмотрев, кто вышел встречать их в прихожую. Большой кот, пушистый красавец с роскошным хвостом вопросительно смотрел прямо на него зелеными глазами.
- Старый знакомый. Какой ты стал…
- Ты помнишь?
- Обижаешь. – Владимир присел на корточки, нимало не заботясь о том, что могут окончательно измяться брюки, и протянул руку к Маркизу, но не коснулся головы кота. – Ну, здравствуй, Маркиз. Ты разрешишь тебя погладить?
Маркиз, распушив поднятый трубой хвост, сделал пару исполненных достоинства шагов на мягких лапах и подошел ближе, ткнулся лобастой головой в подставленную ладонь, потом приблизился и потерся о ноги.
- Ах, какой великолепный зверь… А на руки тебя можно взять? Тяжелый. Балует тебя хозяйка… - Кот сидел совершенно спокойно, лишь довольно жмурился и нисколько не протестовал против легких почесываний за ушами.
Анна со все возрастающим удивлением наблюдала за этой картиной.
- Ты знаешь, очень странно – он сразу признал в тебе своего. А обычно он очень настороженно относится к незнакомым людям, которые приносят новые запахи.
- Ну, меня-то он знает. И потом, мы, мальчишки, всегда поймем друг друга. – Владимир осторожно опустил кота на пол, как только почувствовал его легкое движение, направленное на то, чтобы освободиться из его рук.
- Теперь мой руки, – очутившись дома, на знакомой и привычной территории, Анна почувствовала себя немного увереннее и показала рукой, – это там. У меня тепло, поэтому пиджак, если хочешь, можешь повесить вот сюда.
Сама она, успев пристроить верхнюю одежду на вешалку и заведя руки за спину, уже повязывала кухонный фартучек поверх своего делового платья без рукавов.
Через три минуты, в течение которых он успел вымыть руки и бегло осмотреть двухкомнатную квартиру Анны, Владимир переступил порог уютной светлой кухни. Беглый поверхностный осмотр по всем правилам уголовной науки – стоя на месте, по часовой стрелке, не упуская деталей – показал полное отсутствие следов мужчины, причем даже его эпизодического пребывания. Типичное жилище молодой женщины: очень светло, чисто, уютно, приятный запах сухоцветов, смешивающийся с ароматом букетов роз, один из которых стоит в вазе на черном фортепиано в зале, другой, поменьше, из пяти разрозненных цветов, причем пятый она добавила туда только что – в спальне на туалетном столике; и в ванной – всего одна зубная щетка. Тем лучше, усмехнулся он про себя, – не придется объясняться с соперником, по крайней мере, в ближайшее время. Владимир нисколько не опасался конкуренции и не сомневался в своих силах, но было очень приятно сознавать, что сейчас Анна не связана никакими отношениями. Словно она ждала именно его.
- Давай я помогу тебе. Я не боюсь кухни, как это может показаться на первый взгляд. Скажи, что нужно делать.
- Я не собираюсь брать тебя в рабство, Володя, и принуждать трудиться у своей плиты, – она засмеялась, отложила нож, которым резала овощи, и обернулась.
У Владимира перехватило дыхание, настолько ослепительно и в то же время очень по-домашнему выглядела Анна: с подколотыми кверху волосами и выбившейся на стройную шею легкой светлой прядкой. Именно так, как он хотел бы, чтобы она выглядела, ожидая его с работы в их доме. Он не сомневался, что будет именно так, и радость, рождающаяся в душе, неудержимо раздвигала губы в широкой улыбке. Такой: с нежной полуулыбкой и ласковыми фиалковыми глазами – должна быть его жена и мама его детей. Тут же промелькнула мысль: а ведь у нас уже мог бы быть ребенок. Владимир вспомнил фотографию Николки, сына Полины, виденную им сегодня у той на столе. И сердце сжалось в груди: у нас мог бы быть такой же сын. Или дочка…
Пришлось себя призвать к порядку: ты торопишься. Она еще не дала своего согласия, да и ты пока не делал предложения.
- Но, если ты настаиваешь, тогда порежь, пожалуйста, хлеб.
 
***
За ужином, сидя друг напротив друга за столом в ее кухне, они оба – и слушали, и говорили, порой даже перебивая друг друга. Было так много всего, что следовало рассказать.
Владимир многое знал об Анне из писем Андрея, и то, о чем она говорила – события ее жизни, в большинстве своем не были для него новостями. Поэтому иногда он словно «выключался», больше слушал ее голос, как музыку, передающую чувства, эмоции, нежели несущую информативную нагрузку. Он просто смотрел, как она улыбается, порой задумчиво смотрит поверх его головы, когда что-то вспоминает или подбирает слова, рассеянно заправляет выбившуюся прядь медовых волос за маленькое ухо, или пододвигает к нему поближе тарелку с чем-то вкусным, ни на миг не забывая об обязанностях гостеприимной хозяйки. В очередной раз, когда она опустила руку на ложку, чтобы подложить салат в его тарелку, он коснулся ее пальцев своими, как бы невзначай, тоже потянувшись к чему-то, и задержал их так, глядя ей в лицо. Щеки Анны немедленно окрасились нежным румянцем смущения, она осеклась на полуслове, но взгляда не отвела. Сколько они так просидели, пока он не задал какой-то ничего не значащий вопрос, вернувший ее к реальности? Сердце Владимира восторженно замирало в ответ на ее легкие жесты, на наклон головы, на широко распахнутый, такой доверчивый взгляд, говорящий о том, что она – внимательно слушает его, что ей действительно интересно все то, что он говорит. Опять он испытывал ощущение, уже полузабытое, что это означает – купаться в сиянии ее глаз.
Для непринужденного поддержания очарования момента у него нашлось множество тем: работа, жизнь в Северной столице…
- Знаешь, там очень красиво. Настолько, что полностью нельзя пересказать простыми словами. Тебе обязательно нужно увидеть Петербург. – Заметив ее мечтательную улыбку в ответ на его последние слова, Владимир твердо решил, обязательно отвезет туда Анну в их медовый месяц. Может быть, тогда этот город, знакомый до мелочей и своей парадной стороной, и обычной, – сможет стать мне ближе. Ведь в нем будешь ты. Так вот в чем дело – он так и не сделался мне родным, потому что в нем не было тебя…
Пить ароматный кофе, сваренный в турке по какому-то особенному, восточному рецепту, они переместились на диван в зале. Анна совершенно естественным движением забралась на него с ногами, уютно усевшись вполоборота к Владимиру, так, чтобы было удобнее его слушать и видеть, и подперла голову рукой, положенной локтем на спинку дивана. Искреннее внимание в ее глазах побуждало его заливаться соловьем, только чтобы отвлечь самого себя от картин, появляющихся в воображении. Это была мужественная борьба с самим собой, ради того, чтобы побороть стойкое желание начать ее целовать. Потому что тогда он уже не смог бы остановиться.
Протянув руку, чтобы поставить пустую чашку на столик, Анна немного сместилась, сев боком чуть ближе к Владимиру, и он одной рукой обнял ее за плечи, не прерывая рассказа. Другой – забрал чашку из ее пальцев, но отстраниться назад не позволил, легко и властно прижав ее к себе.
- Тебе будет неудобно, – слабо запротестовала она. Как хорошо, сидела бы так вечно, не позволяй мне отсесть…
- Мне будет очень удобно. – Не уходи, пожалуйста, – Он легонько поцеловал ее в висок. От волос пахло чем-то неуловимым, цветочным, душистым. – Ну, так вот…- Еще полчаса, и я точно охрипну.
Анна наслаждалась его голосом и ощущением близости теплого плеча, прислонившись к которому, она сидела. Ну и что, что постепенно темнеет за окном. Ее словно уносило куда-то вдаль, как будто качали ласковые морские волны – чувство приходило, если прикрыть глаза. Как будто волны Балтийского моря, о котором он сейчас рассказывает… Она так и сделала – закрыла глаза. Его голос, его рука на ее плече – Господи, разве же могут быть у мужчины такие руки? Разве можно быть такой счастливой?
 
Владимир испытывал чувство счастья, безмятежности и покоя, давно позабытое и сильное, оттого, что рядом с ним, позволяя себя обнимать, сидела девушка, дороже которой у него не было на этом свете. Она мягко прислонилась к нему, а ее светлые волосы, рассыпавшиеся по хрупким плечам, немного щекотали руку. А он продолжал говорить и говорить, словно снизошло какое-то вдохновение.
Взглянув на окно, он с сожалением увидел, что прозрачные синие сумерки уже успели смениться густой темнотой, которая отсюда, из освещенной комнаты, казалась совсем чернильной, с вкраплениями ярких пятен – горящих окон дома напротив. И этих пятен было не слишком много. Сколько же времени? На часах было пятнадцать минут первого ночи.
Уже наступил новый день, суббота, последний день апреля, а он совершенно не заметил, как убежали прочь минуты и часы. Да и Анна, по-видимому, тоже. Хотя она явно устала – он это чувствует, даже если она и не говорит. Почему-то последние минут десять она привалилась к нему чуть тяжелее, чем до этого. Он только обрадовался и обнял ее крепче. Но, бросив на нее взгляд, Владимир увидел опущенные пушистые ресницы и спокойное умиротворенное лицо.
Она задремала, а он и не услышал ставшего глубоким и размеренным дыхания, заливался здесь, как курский соловей, рассказывая бесконечные истории и оттягивая момент, когда нужно будет откланяться. Проститься, хотя бы и только до завтра.
Ну и как прикажете теперь ему быть? Владимир осторожно встал с дивана и уложил Анну, пристроив ей под голову маленькую подушку. Потом присел рядом и притронулся к ее бархатистой щеке. Анна глубоко вздохнула, счастливо улыбнулась и не проснулась..
Владимиру стало очень жаль нарушать ее сон, глубокий и спокойный, как у ребенка. Все таки сегодняшний день забрал у нее много сил. Она просто переволновалась, перенервничала и это дало вполне прогнозируемый результат. Мужественная девочка. Так вот почему она решила сварить кофе! Который ей совершенно не помог… Нужно бы написать записку и отыскать второй комплект ключей от ее квартиры, чтобы закрыть дверь снаружи – кажется, он видел его в прихожей на полке рядом с зеркалом. Уходить очень не хотелось, но и оставаться было нельзя. Поэтому самым правильным решением представлялось отнести Анну в ее комнату, положить на софу и накрыть пледом. А на туалетном столике оставить записку. Не нужно, чтобы она провожала его, пусть лучше встретит завтра утром.
Осторожно, чтобы не разбудить, он подхватил Анну на руки и почти не ощутил веса ее тела. Действительно, своя ноша не тянет – успел подумать и сделать пару осторожных шагов, прежде чем почувствовал, как две нежные руки обняли его за шею. Совсем рядом был взгляд фиалковых глаз, о которых он мечтал столько времени, сейчас – очень серьезных. В этот момент он видел только их, сияющих на окрасившемся нежным румянцем лице, и еще – ее розовые губы, дрогнувшие, что-то прошептавшие. Сердце замерло, и в перерыве между его двумя ударами Владимир услышал нереальное, невозможное, тихое как шелест:
- Не уходи…
- Аня… ты уверена? – неужели это происходит на самом деле? Сердце будто рванулось с места, как застоявшийся нетерпеливый скакун, застучало как сумасшедшее, но он все-таки сумел разобрать еле слышное:
- Да. Останься. Пожалуйста…
 
Рубашка вдруг стала тесной, настолько, что почти невозможно было вздохнуть. Владимир как во сне наклонил голову еще немного, коснулся губами ее губ, розовых, нежных, мягких и зовущих, и упал в поцелуй как в омут, когда вода смыкается над головой, и ты погружаешься на дно, а вокруг становится все темнее… Анна с готовностью ответила на поцелуй, закруживший их обоих, и два дыхания слились в одно.
Вся эта ночь отпечаталась в памяти отдельными эпизодами, четкими и яркими, перемежающимися с периодами дурманного жаркого забытья.
Несколько шагов, которые он все-таки сумел сделать с Анной на руках, и отброшенное одним движением покрывало с ее постели, на которую он осторожно и бережно опустил ее, не отрываясь от губ, словно светящаяся изнутри во мраке ее сливочная кожа. Он целовал каждый миллиметр постепенно освобождающегося под его руками от плена одежды стройного тела, прокладывая дорожки горячих поцелуев от маленького ушка по шее, ключице, умещающейся в ладонь груди, и ниже, к бархатистому плоскому животику, бедрам, изящным длинным ногам, коленкам, и возвращался назад, вновь сливаясь с ее устами. Спускаясь вниз, ласкал ладонями и языком соски, захватывал их губами и чувствовал, как постепенно отпускает ее напряжение, как тело становится гибким, горячим. Вначале смущенно закрытые, глаза Анны с расширившимися во всю радужку зрачками, в забытьи стали просто полуприкрытыми, ее золотистые волосы в беспорядке рассыпались по подушке, а тонкие руки почти невесомо, с постепенно проходящей робостью прикасались к его рукам, плечам и спине, пальцы ласково зарывались в его волосы, а из груди иногда вырывались тихие стоны. Она откликалась на каждый поцелуй, каждое прикосновение, каждую ласку. Прикоснувшись к шелковистым волоскам внизу ее живота, Владимир понял, что у него больше нет сил продолжать сладкую пытку и сдерживать себя, и накрыл ее своим телом. Она вздрогнула, словно от озноба, но не отстранилась, лишь еще крепче прижалась к нему, вся подалась навстречу.
И следующее яркое впечатление, навсегда отпечатавшееся в памяти – это его собственная сумасшедшая радость от осознания, что все эти годы именно он был и оставался для нее единственным любимым, жданным и желанным. Благодарность. И пришедшее следом огромное желание подарить ей всю нежность, на которую только он был способен, показать, что ее ожидания не были напрасными. Он стал частицей ее, а она – необходимой и неотделимой половинкой его самого. Все чувства, все ощущения обострились настолько, что казалось, он чувствует прикосновение простыни к ее обнаженной спине. Никогда раньше он не испытывал ничего подобного. И наслаждение, подобное океанской волне, во власть которой нужно отдаться с радостью, и она подхватит и понесет, или прыжку в пропасть, от которого замирает сердце и перехватывает дух, но только ведущему вверх, куда-то к звездному небу, стирающее воспоминания обо всех других женщинах, – пришло одновременно с тем, как он почувствовал дрожь, родившуюся где-то в глубине тела Анны, как она напряглась в его объятиях подобно натянутой струне и расслабилась. Не произнесла, словно выдохнула: «Я люблю тебя!». Вершины, к которой он шел сам и вел ее, они достигли вместе, одновременно.
Последним полусознательным движением, перед тем как провалиться в бархатную темноту сна, было – обнять ее, уютно устроившуюся у него на плече, и накрыть руку, доверчиво лежащую на его груди, своей.
 
Так вот, оказывается, каково это – впервые в жизни проснуться рядом мужчиной. Любимым и единственным. Желанным. И нисколько не жаль, что все произошло именно так. Она знает, что никогда ни о чем не пожалеет.
Когда вчера вечером Анна слушала его голос, закрыв глаза, слух обострился настолько, что до него доносилось биение его сердца и дыхание. Она словно провалилась в мягкую темноту на его полуслове, потом, казалось, через минуту, – открыла глаза уже у него на руках, и поняла, что просто не переживет, если он сейчас уйдет. Если она его отпустит. Тогда наутро она решит, что все это сон, прекрасный, но всего лишь сон. Мечта о несбывшемся. Сознание было ясным, четким. Оно само повелело обнять его за шею, прижаться теснее, а потом – отключило все мысли, оставив только чувства.
И даже сегодня, при ясном свете утра, все казалось таким правильным. Она не забудет до самой смерти, как таяла под его прикосновениями и поцелуями ее робость, как тело начинало наливаться истомой, сладкой, кружащей голову. Она никогда не пожалеет о жарком забытье, охватившем ее, о его огненных ласках, горящих глазах на потемневшем лице, напряженных мышцах рук, которых она касалась, и они подрагивали под ее пальцами, влажных волосах надо лбом и шепоте «Я люблю тебя!», одновременно с чувством, что вот еще совсем немного – и она умрет от счастья и наслаждения. Словно перед глазами взорвался разноцветный фейерверк, небо раскололось на тысячи сияющих осколков, а она – взмыла вверх, к высоким облакам, став легкой, как пушинка. И отчего-то такая непередаваемая легкость чувствуется сейчас во всем теле, что кажется: потянись – и взлетишь.
Осторожно, чтобы не разбудить Владимира, она повернула голову и встретила внимательный взгляд темно-серых глаз, теплеющий от мальчишеской улыбки. Его прикосновение к ее щеке было легким, словно перышко, бережным, а объятие – стало крепче.
- Доброе утро! – произнесли они одновременно, и поцелуй, сначала почти невесомый и нежный, стал глубоким, страстным, растворяющим, дарящим негу.
 
- Аня…
- М-м-ммм?
- Пообещай мне, – рука Владимира запуталась в шелке ее волос.
-     Что именно? – она изумленно посмотрела на него своими аквамариновыми глазами, словно в душу заглянула, и у него в который уже раз замерло сердце. Как можно привыкнуть к тому, что она – такая красивая? И любит его…
- Сначала пообещай, потом узнаешь, – он накрыл тонкие пальцы своей ладонью.
- Володя, именно потому, что от тебя я не жду никакого подвоха, – засмеялась она, - Могу обещать все, что в моих силах. Чем бы ни было то, о чем ты собираешься просить.
Он победно улыбнулся, коснулся ее губ легким дразнящим поцелуем и опустился на одно колено около софы, на которой сидело его единственное, настоящее счастье с рассыпавшимися по плечам волосами и нежной улыбкой, действовавшей на него как наркотик. Сделал глубокий вдох и выпалил, взяв обе ее руки в свои:
- Обещай, что выйдешь за меня замуж.
Взгляд Анны стал серьезным, а между бровей пролегла складочка.
- Володя, послушай, что я тебе сейчас скажу. Если ты это делаешь из-за того, что между нами произошло, как благородный человек чувствуешь себя обязанным, то я сама этого хотела и знала, на что иду. И вовсе не для того, чтобы поймать тебя…
- Ш-ш-шшш… - он притронулся пальцами к ее губам, останавливая поток слов, – Помнишь, я вчера сказал тебе, что мы потеряли слишком много времени? – дождался утвердительного кивка и продолжил, не смотря на непонимающий взгляд, – Я прошу тебя об этом, потому что люблю тебя. Люблю давно. И хотел просить тебя стать моей женой еще тогда, просто ждал, когда тебе исполнится восемнадцать. И решил это вовсе не сейчас, под влиянием эмоций… Глупенькая моя, я жизни своей не представляю без тебя. Я очень давно понял, что именно ты – моя половинка, которую мне в награду неизвестно за какие заслуги посчастливилось встретить. Помнишь, мы с тобой где-то читали что человек – это ангел с одним крылом, и только вместе с другим человеком он способен приобрести второе, чтобы подняться в воздух. Только обнявшись, можно взлететь. Любовь дала мне крылья. Анна, я хочу, чтобы у нас был ребенок, а еще лучше – двое, и чтобы они были похожи на нас обоих разом. Хочу состариться с тобой вместе, рядом. Ты станешь моей женой?
- Володя, я люблю тебя, – на длинных ресницах фиалковых глаз повисли маленькие слезинки, но губы улыбались.
- Я это знаю. Не плачь, Анечка!
- Это от счастья. Я стану твоей женой. – И через несколько мгновений очутилась в кольце его сильных рук, о которых, не решаясь признаться самой себе, она все же втайне мечтала несколько таких долгих и пустых лет.
 
 
ЭПИЛОГ
 
Писала я на аспидной доске,
И на листочках вееров поблеклых,
И на речном, и на морском песке,
Коньками по льду и кольцом на стеклах, -

И на стволах, которым сотни зим,
И, наконец - чтоб было всем известно! –
Что ты любим! любим! любим! - любим!
Расписывалась - радугой небесной.*
_________________________________________
* Строфы из стихотворения Марины Цветаевой.
 
Из окна больничной палаты Анна смотрела на парк. Уже появилась на земле между пушистыми молодыми соснами молодая ярко-зеленая трава, группа белоствольных берез чуть дальше и левее уже успела слегка приодеться в нежную зеленоватую дымку из клейких листочков. Даже отсюда, из окна, были видны сломы веток, сделанные на высоте около человеческого роста. Еще вчера к ним были привязаны две бутылки для сбора сока – молчаливый символ упорного противостояния между заведующим отделением и старой нянечкой Фаиной. Каждый новый день оно выходило на новый виток: вечером под лекцию о вреде народных средств емкости изымались (надо сказать, уже пустые), и каждое утро на сломах веток уже были новые.
Еще десять дней назад Анна не отказалась бы от подобного угощения, но сейчас предпочитала не рисковать. Она с раннего детства любила березовый сок, который стойко ассоциировался у нее с наступлением весны, новым пробуждением природы, точно так же как букетики первых подснежников, длинные сережки ольхи и березы, когда на них еще совсем нет листвы, и одуряющий аромат цветущей черемухи, а потом – тюльпаны и нарциссы на клумбах города, и еще чуть позднее – цветущие вишни и яблони в садах: белоснежные шары, в которые превращаются деревья, и в кипени цветов оттенка первого снега – легчайшее, почти неуловимое вкрапление розового.
Но все это будет чуть позже. А пока – безоблачное, синее, глубокое небо, гомон беззаботных птиц в кронах зеленеющих деревьев, и горячие лучи солнца, согревающие даже сквозь оконное стекло, словно светило, отдохнувшее за зиму, стремилось отдать людям все свое тепло щедрыми горстями.
С того памятного последнего дня апреля, когда она сказала Владимиру, стоящему перед ней на одном колене, как светлый рыцарь перед прекрасной дамой, свое «да», прошел ровно год. Потом, в середине июня, ею было сказано еще одно «да», через неделю после того, как Наташа сказала свое «да» Андрею. В тот день перестала существовать Анна Платонова. В присутствии друзей они обменялись кольцами с выгравированными на их внутренних сторонах именами друг друга: Анна – для него, Владимир – для нее, и из дверей Дворца Бракосочетания Владимир Корф вынес на руках свою жену, Корф Анну.
Бывшая рядом в числе приглашенных Лиза, одетая в струящееся платье свободного покроя, скрывающее уже немного располневшую талию, поправила складочку на юбке свадебного Анниного наряда и сказала:
- Сияешь так, что больно смотреть, – и поцеловала в щеку, – Ты здесь самая красивая.
Вспомнив, как волновалась в тот день, да так, что холодели руки, Анна улыбнулась. Все переживания улетучились без следа при одном только взгляде в любимые темно-серые глаза, светящиеся теплым и ласковым светом, и на ободряющую улыбку. Одно прикосновение его руки – и в нее словно перелилось удивительное спокойствие.
Потом, выполняя данное обещание, Владимир увез ее в Петербург. Три недели, которые они провели там, стали чудесной сказкой. Лучшего гида по одному из красивейших городов мира нельзя было и пожелать. В своем стремлении показать Анне место, где жил без нее семь лет, Владимир не забыл ничего: и Эрмитаж, в котором они провели три дня с утра и до вечера, то примыкая к экскурсиям, то бродя по залам самостоятельно, и бастионы Петропавловской крепости, и Исаакиевский собор с его удивительными, уникальными мозаичными картинами, и церковь Спаса на крови – яркая, необычная, так не похожая на всю строгую архитектуру строений Петербурга, около которой Анна долго стояла, вспоминая все, что знала о человеке, пережившем на этом месте последнее из предсказанных ему покушений. И дышащие живой историей громада Зимнего Дворца, и плиты Сенатской площади, и Михайловский замок – как памятник любви императора Павла, приказавшего выкрасить его стены в цвет любимых перчаток женщины, в которую он сам был влюблен, и мосты, и каналы, и место, где Большая Нева сливается с Малой, и дальше уже в едином широком русле несет свои воды к морю, и фонтаны Петродворца, от самого известного из которых – Самсона – они вдоль канала дошли до самого залива. Анна, до того момента видевшая лишь южное Черное море, была совершенно очарована безбрежным, насколько хватало глаз, простором воды цвета насыщенного ультрамарина, наполненным множеством солнечных бликов, и белоснежными чайками над волнами, и огромными светлоствольными стройными соснами на песчаном берегу.
- Да, теперь я понимаю, что именно это море может рождать чудо, называемое янтарем. Слезы сосен, подхваченные волнами, кусочки солнечного света, – она глубоко вдохнула морской воздух с запахом йода и обняла мужа, прижавшись к его груди, там, где бьется сердце.
Он обхватил ее обеими руками и зарылся носом в волосы.
- Я рад, что ты именно так это поняла. Мне тоже всегда так казалось.
Однажды Владимир привел ее на пересечение двух питерских проспектов, к мечети с двумя минаретами – повыше и пониже – и сказал: «Смотри, ее купол и минареты – цвета твоих глаз. Когда я раньше проходил или проезжал мимо, то вспоминал тебя. Словно чувствовал твой взгляд. Всегда. И сразу становилось на душе так, словно это ты улыбнулась мне».
Дни были для них наполнены насыщением красотами Северной столицы, когда Анна впитывала подобно губке все, что видела широко раскрытыми глазами восторженного маленького ребенка, а Владимир наблюдал с улыбкой и искренне наслаждался, видя, как его жена реагирует на все новое для себя. А белые июньские ночи, когда город тонул в сумеречном тумане, скрадывающем очертания и меняющем расстояния – дышали для них любовью, страстью и нежностью.
По возвращении домой они взяли за правило перезваниваться по несколько раз в течение рабочего дня, просто для того, чтобы услышать в трубке телефона самый любимый голос с оттенком улыбки, говорящий «Привет». А вечерами спешили друг к другу.
В конце сентября Анна пришла домой с ярким букетом кленовых листьев. Пора сухой «золотой осени», расцветившая ненадолго городские деревья в золото и пурпур, и устилающая улицы цветным ковром, принесла им волнительную новость. Когда она сказала Владимиру, что ждет ребенка, он слегка оторопел, а потом счастливо рассмеялся, откинув голову, и подхватил ее на руки, закружил по комнате, а потом очень осторожно, словно она была хрупкой и могла сломаться от прикосновения чуть сильнее, чем необходимо, опустил на диван. Его поцелуй был нежным, ласкающим.
Все время беременности Владимир предугадывал малейшие желания Анны, баловал и нежил. Может быть, именно поэтому она перенесла ее достаточно легко, без всех этих ужасов, связанных с токсикозом или необходимостью лежать в больнице на сохранении, о которых столько читала.
Однажды, когда малыш уже начал вовсю толкаться, Владимир присел рядом с креслом, на котором сидела жена, и, бережно приложив ладонь к ее животу, серьезно спросил:
- Ну, кто ты там, маленький? – и помолчал, словно ожидая ответа, а потом продолжил, – Сыночек? Или дочка? – и засмеялся, – Аня, готовься, она сказала…
- Она?
- Она! Она толкнулась именно на моем втором вопросе. Ты только представь: косички-бантики, платьица, туфельки, и на тебя чтобы непременно похожа. Такая же красивая. Я знаю, что ты сейчас скажешь: что многие мужчины больше хотят сыновей, но, наверное, я просто не такой как все. Поверь, мне это совершенно не важно. Лишь бы малыш был здоров. Я очень люблю тебя, и буду любить ее или его как продолжение тебя и себя.
- Володя…– Анна положила руки ему на плечи. – Господи, я так счастлива!
Они ждали ребенка вместе. И потом, когда наступило время ему появиться на свет, когда Анна уже лежала в родовой палате, она знала – сейчас он находится рядом, где-то там, в коридоре, за дверями, и никуда не уйдет. Все эти несколько долгих часов, казалось, растянувшиеся до бесконечности и слившиеся в какое-то марево, где не было ощущения времени, ей не было страшно. Она чувствовала поддержку и любовь мужа.
Девять месяцев. Несколько часов. И вот все закончилось. Хотя нет. Когда ей дали подержать ее новорожденную девочку, Анна поняла, что это – только начало.
Настенька. Настя. Анастасия. Это имя они выбирали вдвоем. Означает «воскрешенная», словно символ их возвращенной к жизни любви, которую, они были уверены, что потеряли. Такое нежное имя, оно очень подходит маленькой папиной дочке, темноволосой, как он.
Владимир передал ей в палату записку, как только узнал, что все завершилось благополучно: «Родная, спасибо тебе. Я люблю тебя, люблю вас обеих и очень-очень жду домой. Ваш папа».
И через день, когда Анне разрешили встать, а Настеньку принесли на кормление, она с дочкой на руках подошла к окну и показала Владимиру, стоящему около больничного корпуса, маленький белый сверток. Кто еще может похвалиться, что видел блестящие от эмоций глаза Владимира Корфа, и это было заметно даже со второго этажа, искреннюю радость тридцатилетнего мужчины, обычно такого сдержанного и почти холодного. Со всеми, кроме друзей и особенно нее.
В тот же день пришли записки от Полины: «Анечка, поздравляем! А мы с Киром все думали: кто будет нашему Николке – друг или невеста?» и от Лизы с Мишей: «Аня, дорогая, мы очень рады за вас с Владимиром. Теперь у меня будет компания для прогулок с коляской. Ваша Настенька и наш Саша будут расти вместе, как мы с тобой, и он будет оберегать и защищать младшую сестренку. Это ли не чудо?» Сашеньке, Александру Михайловичу Репнину, родившемуся в середине ноября, было уже пять месяцев.
Сейчас Анна стоит у окна и ждет, когда принесут дочку. Сегодня их выписывают. Внизу, она видела недавно подъехавшую машину и его с огромным букетом цветов, ждет Владимир. Он заберет их, и они втроем поедут домой, где уже все готово к встрече маленького члена семьи.
Несколько последних дней Анна постоянно вспоминала о том самом гадании, которое в период пребывания в больнице сделала ей на кофейной гуще Надежда Ивановна, как оказалось позднее – родная тетка Владимира. Анна никогда особо не верила в подобные вещи, но Наташе было интересно, а идти одна подруга почему-то боялась. В конце концов решив, что человек верит в то, во что очень хочет поверить, в том числе – в гадания и предсказания, она поддалась на уговоры и тоже пошла к заведующей отделением. Тогда Анна отнеслась к картине приоткрывшейся ей судьбы с благодарностью – Надежда Ивановна вселила в нее немного оптимизма, когда было очень плохо. Словно пообещала что-то хорошее. А потом Анна, после долгой работы над собой, постаралась успокоиться, все забыть, в том числе – и гадание.
И вспомнила уже здесь, в больнице. Ей приснился очень яркий и красочный сон о ее прошлом. Вот она снова сидит за столиком в маленьком кабинете, напротив Надежды Ивановны, и пьет сваренный той кофе из чашки. Чашку нужно держать обеими руками, обхватив пальцами, потом – осторожно перевернуть над специально подставленным блюдцем, чтобы вытекли остатки жидкости. Затем Надежда Ивановна берет чашку в руки и внимательно смотрит узоры, образованные гущей, на ее донышке и стенках.
- Сначала – о твоем прошлом, просто чтобы ты отнеслась ко всему этому серьезно… Ты единственный ребенок в семье, отлично училась в школе, сразу поступила в институт. У тебя есть три очень близкие подруги: две – со времен раннего детства, и одна – с ней ты познакомилась меньше года назад. Ну, как? – Женщина посмотрела на удивленную Анну и довольно улыбнулась. – Что же, идем дальше. Недавно ты пережила сильное потрясение, ты считаешь, что ошиблась в человеке, и тебе больно. Но вот что я тебе скажу, девочка, это пройдет, поверь. Иногда вещи и события – совсем не такие, какими кажутся на первый взгляд. Порой бывает полезно посмотреть на все с иной точки зрения. Или – просто попытаться поставить себя на место другого человека. Так, достаточно об этом. Теперь – о том, что тебя ждет. Ты найдешь работу, которую полюбишь. Проживешь долгую жизнь, воспитаешь детей и будешь нянчить внуков. Будешь любить и будешь любимой. Очень любимой. Он несколько старше, но у вас всегда будут общность взглядов, интересов и взаимопонимание. Выйдешь замуж ты нескоро, лет через восемь, но зато – на всю жизнь. Почти сразу после свадьбы забеременеешь. Первым ребенком будет девочка. С небольшим разрывом во времени – год или чуть больше – будет мальчик, сын. Дети будут красивыми, похожими на родителей, и здоровыми. Ну вот, пожалуй, и все. – Надежда Ивановна улыбнулась, перевела дыхание и отставила чашку в сторону. Потом снова взяла ее в руки и еще раз внимательно посмотрела на донышко, повернув его к свету. – Для тебя всегда будут важны весенние месяцы, особенно апрель. Запомни: несколько дней в конце апреля будут способны перевернуть твою жизнь…
Анна еще горько усмехнулась тогда: апрель – ну что же, это вполне возможно. Очень даже похоже на правду. Только вот не конец, а уж скорее – его середина. Но, тем не менее, была благодарна, потому что настроение все же улучшилось.
Наташе Надежда Ивановна гадала раньше. Что та сказала подруге – Анна не знала, она сидела тогда в маленьком смежном кабинете, пока Надежда Ивановна и Наташа тихо разговаривали за дверью. Потом, провожая их обеих в палату, заведующая отделением сказала:
- Девочки, вы выйдете замуж почти одновременно…
Досмотрев свой сон, Анна проснулась. Внезапно, словно ее тронули за плечо, а потом долго лежала на спине, глядя в темноту.
А ведь почти все предсказанное сбылось… И свадьба почти одновременная, и Владимир, и то, что все изменится, и конец апреля, и дочка. Ведь сейчас – тоже конец апреля. Вот и не верь гаданиям…
 
Наконец открылась дверь палаты, улыбающаяся нянечка Фаина положила ей на руки белый конверт, перевязанный двумя красными лентами с бантами.
- Мы готовы. Иди, Анечка, там папа ваш внизу ждет, уже весь извелся. Ну что ты, девочка, - она смущенно притронулась ладонью к морщинистой щеке, в которую Анна ее поцеловала.
- Спасибо, тетя Фаина.
- Иди уж! Неси свою красавицу.
Одной рукой держа маленький сверток, свою отныне самую драгоценную ношу, Анна немного приподняла с личика дочери кружевную пелеринку и осторожно притронулась пальцем к нежной, мягкой, словно замшевой щечке. Настенька спала, глазки цвета лепестков фиалок были плотно закрыты. Не разбудить бы ее …А то у малышки звонкий голосок.
И отчего-то подумалось: сын? Через год или около того? А хоть бы и так!
Теперь Анна поверила в старое гадание. Оказывается, они действительно могут перевернуть жизнь и принести счастье – всего лишь несколько дней в конце апреля.
 
КОНЕЦ.

Форум "Бедная Настя"