Название: "Анна, или история счастливой наложницы, рассказанная ей самой".
Рейтинг: R
Сюжет: Альтернатива.
Переписка Анны с Соней.

*****

20 мая 1843 года

Милый ангел мой, Сонечка!

Душа моя изболелась о тебе. Получила ли ты письмо моё с дружескими утешениями и советами? Не жалеешь ли об откровенности, с коей описала мне первую свою ночь после венчания? Не стыдись, моя милая, что была искренна со своей сестрой. Кому как не мне понять сомнения твои и печали. Кому, как не мне ободрить и приласкать. Подробная и простодушная твоя исповедь заставила меня вспомнить первую нашу ночь с Владимиром, коего ты считаешь образцовым супругом и заботливым отцом. Не отнимая этих достоинств у мужа моего, хочу я ответить откровенностью на твою прямоту и поведать, что сама пережила, лишаясь невинности.

Мне было всего семнадцать, когда добрый мой благодетель барон Иван Иванович Корф скончался от сердечного удара. До сих пор при воспоминании об его внезапной кончине сердце моё сжимается, и глаза увлажняют горькие слёзы. А в ту пору рыдания мои были бесконечны. День и ночь скорбела я о бароне, взявшем меня, крепостную сироту, в свой дом и воспитавшем, словно родное дитя. С потерей дорогого дядюшки, как привыкла называть я Ивана Ивановича, жизнь моя остановилась. Единственный близкий человек покинул меня, перейдя в иной, счастливый мир. Не стало доброго наставника и друга, дарившего меня отеческой любовью и заботой. Мало кого холили и лелеяли, наряжая и балуя изо дня в день, как меня, простую холопку. Редкая барышня в моем уезде могла похвастаться столь блестящим воспитанием, которое по душевной щедрости Ивана Ивановича получила я, крепостная. Жизнь моя была похожа на волшебную сказку. Тем страшнее оказалось нежданное пробуждение от неё.

Однако не сразу осознала я всей беды, которую безжалостная судьба обрушила на мои хрупкие плечи. Я продолжала, как и ранее пользоваться особыми привилегиями, дарованными моим благодетелем. Сын его и наш новый хозяин Владимир Иванович воевал тогда на Кавказе. Батюшка молодого барона завещал ему заботиться обо мне. Посему никто не осмеливался обидеть названную сестру хозяина. С волнением ожидала я возвращения Владимира, с коим последний раз виделась год назад. В ту пору детская наша дружба давно уж кончилась. Осознав, что милая его подруга всего лишь крепостная, Владимир отдалился и стал холоден и высокомерен. Едкие насмешки его больно ранили меня, заставляя ночами плакать в подушку. Но днем держалась я с достоинством, и мой мучитель даже помыслить не мог, какие страдания мне причиняет. Напускное спокойствие моё раздражало молодого красавца. И частенько ловила я на себе сердитый взгляд его серых очей. Тщетно я гадала, как ко мне отнесется осиротевший Владимир, ибо в наивности своей даже помыслить не могла, что готовит мне судьба.

Молодой барон приехал в усадьбу, когда мы уж отчаялись дождаться его. Сдержанно поздоровался он со мной, ласково утешил взволнованных дворовых и отправился на свежую могилу отца. Вернувшись, новый хозяин наш надолго заперся с управляющим, и вышел из кабинета только к ужину. Увидев, что стол сервирован на двоих, на мгновение нахмурил он черные брови, но не вымолвил ни слова. В полном молчании проходил этот странный ужин. Несколько раз собиралась я было заговорить, но при виде мрачного Владимира мысли мои путались и странное волнение перехватывало горло. Только когда подали десерт, барон обратил на меня строгий свой взор, и невинная душа моя затрепетала в ужасном предчувствии. Медленно скользнул он взглядом по моей девичьей прическе, скромному платью и задумался, разглядывая кончики маленьких туфелек, чуть видневшиеся из-под подола широкой юбки. Чувствуя, что решается моя судьба, я застыла в ожидании приговора.

Но Владимир не спешил открывать свои намерения. Неторопливо встав из-за стола и молча протянув руку, он крепко сжал мою дрожащую ладонь и, так же ни слова не говоря, повел меня наверх. Подойдя к своей спальне, он на миг остановился и произнес глухо, но отчетливо.
- Аня, забудь мечты о вольной. Ты слишком красива, чтобы я отпустил тебя. Участь твоя давно предначертана. Ни тебе, ни мне не избежать своей судьбы. Ты моя крепостная и останешься ею. А я твой хозяин и буду делать с тобой всё, что захочу.
С этими словами распахнул он тяжелую дубовую дверь и, всё так же крепко держа меня за руку, ввел в комнату. Ноги мои были, словно ватные. Невинная, в смятении вспоминала я читанные мною романы, и лишь одно слово "обесчестить" приходило мне на ум. Но как происходит это, по неопытности своей не догадывалась, ибо в романах, столь любимых мною, дальше поцелуев дело не шло. Дать пощечину, я не смела, ибо боялась озлобить вспыльчивый нрав барона. Вырваться и убежать - не было сил.

Видя моё беспомощное состояние, Владимир поморщился и, поняв, что я не в силах идти, подхватил на руки и усадил на широкую кровать. Крепко прижала я ладони к губам, надеясь помешать поцелуям и грядущему бесчестью, и словно сквозь сон услышала насмешливый голос.
- Вижу, ты не добралась до запретных романов Лакло и Дефо, надежно припрятанных батюшкой. И правильно, всему своё время. Нынче, мой ангел, ты узнаешь, что невинность может подвергнуться разным атакам. И хоть поцелуи сладки, но есть кое-что более желанное.
Говоря эти слова, он начал медленно расстегивать пуговки на моём платье. Поняв, что меня ждет что-то опаснее поцелуев, я задрожала от страха. Слезы хлынули из моих глаз. Руки судорожно попытались остановить бесстыдные пальцы, почти справившиеся с застежкой.
- Пожалуйста, Владимир. Пожалуйста, - бессвязно умоляла я: - Отпустите меня. Вспомните, ведь я была Вам как сестра.
На мгновение тень раскаянья мелькнула на его красивом лице, но тут же бесследно исчезла.
- Всё равно это случится рано или поздно. Зачем тебе терзаться в ожидании неведомого. Сегодня ты станешь женщиной, и больше не будешь меня бояться, - почти уговаривал бархатный голос.
- Но ведь это грех.
- На тебе его не будет. Ты крепостная и обязана подчиниться. А на мне столько грехов, что этот я как-нибудь переживу.
С этими словами он спустил платье с моих плеч, восхищенно погладив белоснежную кожу.

Я ещё раз попыталась остановить барона.
- Владимир, не губите меня. Счастье женщины в семье. А кто женится на обесчещенной, - с мольбой произнесла я, сама не зная, откуда взяв силы. Владимир, слушая сию взволнованную тираду, продолжал ласкать меня, и я с ужасом ощущала, как уверенные мужские руки спускаются всё ниже и аккуратно вынимают из корсета мою трепещущую грудь. К тому времени, как я замолчала, Владимир полностью высвободил два упругих молочно-белых полушария и принялся нежно поглаживать их. Я подумала было, что барон совсем не слушал меня, но ошиблась. Бережно, но крепко он сжал тонкими, сильными пальцами мои соски, сладко содрогнувшиеся от его прикосновения, и, устало вздохнув, произнес как заученную фразу:
- Аня, кто может жениться на тебе? Дворянин никогда не сделает этого. Или ты хочешь стать женой крестьянина?
При этом он чуть сильнее сжал пальцы, и напрягшиеся соски болезненно заныли. В ужасе от происходящего я едва промолвила:
- Хочу, пусть у моих детей будет отец.
Серые глаза Владимира потемнели, как мнилось мне от злости, красиво очерченный рот приблизился к моему уху и прошептал, словно по секрету.
- У твоих детей будет отец. И доля их ждет более счастливая, чем мужицких.
Дразня, он куснул моё маленькое ушко, которое не скрывали высоко убранные волосы, и снисходительно добавил:
- Ну, что ещё не так, малышка?
- Я не люблю Вас! - на одном дыхании выпалила я, ощущая легкое прикосновение его губ к моему виску. Молодой барон замер на мгновение, а потом неприятно рассмеялся:
- А разве спрашивают об этом твоих подруг? Разве не выдали Лизоньку Долгорукую за противного Забалуева? Может, именно сейчас с ней то же самое делает отвратительный и мерзкий старик.

Представив противного Забалуева, раздевающего милую мою подругу, содрогнулась я от ужаса. Никогда прежде наивная моя головка не задумывалась о сих интимных подробностях. Никогда прежде Лизонькино замужество не мнилось мне столь отвратительным. Привыкши жить по воле Ивана Ивановича, я твердо полагала, что детям следует чтить родителей и слепо подчиняться их решениям. Но гадкая картинка, столь отчетливо вдруг представшая в моем воображении, пошатнула эту уверенность. Раньше дядюшка легко разъяснял все сомнения мои и тревоги, но ныне приходилось полагаться мне лишь на себя. В смятении я глядела в безжалостные очи Владимира и не знала, что ему возразить. Холодный и блестящий ум барона привык побеждать в любом споре. И не мне, наивной, было по силам совладать с его железной логикой. Беспомощные слезы катились по моим щекам. Нужные слова не шли на онемевший язык. Наконец, в отчаянии я прошептала:
- Такова была воля Лизиных родителей, я не смею судить их.
Владимир усмехнулся.
- Ты права, за подругу твою решили родители. Почему же за тебя не может решить твой хозяин?
С этими словами Владимир властно взял лицо моё в свои ладони, уверенно накрыл мои губы своими, протолкнул в сопротивляющийся ротик твердый язык и начал плавно и размеренно водить им по моему дрожащему нёбу. Дыхание моё перехватило, голова закружилась, и я стремительно полетела в вязкую, туманную бездну, успев наивно подумать, что верно от таких поцелуев и рождаются дети. Прошла вечность, прежде чем Владимир отпустил мои истерзанные губы и, сместившись ниже, приник к набухшим соскам. Я опустила отяжелевшую голову и с удивлением обнаружила, что корсета на мне уже нет, юбка задрана, и мужские руки по-хозяйски гладят мои стройные ножки чуть выше завязанных чулок, там, где кожа обнажена. Стыд на мгновение отрезвил меня, я попыталась оттолкнуть обидчика, но силы наши были неравны. Крепкие руки опрокинули меня на шелковое покрывало и, бесстыдно лаская, начали освобождать от остатков одежды. Я металась и противилась из последних сил, с ужасом чувствуя, что мне становятся приятны прикосновения Владимира, что мне нравится, когда длинные его пальцы, распустив мои локоны, играют с ними, что я таю, когда его жадные губы целуют меня даже там, где рука моя не смеет коснуться, что я грешница, которая мнила себя ангелом. Погружаясь в сладкую истому, я вдруг отчетливо осознала, что уже сдалась во власть своего хозяина, и теперь он действительно может делать со мной всё, что хочет. Словно почувствовав эту перемену, Владимир на мгновение отстранился и быстро скинул с себя одежду. Глядя на его сильное, мускулистое тело, я невольно замерла от восторга, и он снисходительно улыбнулся моему восхищению. Смутившись, я потупила взор. Лучше бы я не делала этого. Огромный, набухший, нетерпеливо пульсирующий жезл гордо торчал кверху, словно указывая на мою грудь.
- Что это? - в ужасе воскликнула я. Барон проследил мой взор и, весело сверкнув очами, ответил:
- Это то, что подарит тебе много сладких ночей, ангел мой.
- Нет, - испуганно отпрянув, прошептала я.
- Да, не бойся. - Владимир ласково погладил мои золотистые локоны. - Прости, но в первый раз тебе будет немного больно. Я не в силах ничего изменить. Но клянусь, позже тебе очень понравится, может быть даже сегодня.
Так ничего и не понявшая, но немного успокоенная его мягким голосом, я словно завороженная следила за бароном, медленно опускающимся на роковое ложе. Внезапно мне почудилось, что я просто сплю и вижу сон, что сейчас проснусь в девичьей своей постели и посмеюсь над ночными страхами. Но горящие глаза Владимира жадно взглянули на меня, властные руки сжали дрожащие плечи, жаркие губы накрыли испуганный ротик, и мучительный кошмар продолжился. Опять оказалась я во власти своего хозяина, снова тело моё затрепетало в его объятиях, нежные поцелуи закружили голову, и я погрузилась в постыдное и пленительное томленье, чувствуя, как где-то внизу живота рожаются сладкие волны и, поднимаясь к затвердевшей груди, накрывают меня с головой. Руки Владимира прикоснулись к источнику моего наслаждения, и бережно гладя, заставили задрожать в чарующем восторге. Но предчувствия говорили мне, что главное впереди. Когда загадочный и пугающий жезл коснулся влажного лона моего и медленно двинулся вглубь, я вдруг догадалась, что мне предстоит, и чувства мои раскололись надвое: сладко ноющее тело умоляло наполнить его, страх сковывал по рукам и ногам. К счастью или несчастью, но от меня ничего уже не зависело. Владимир широко развел онемевшие мои колени, крепко обхватил за талию и одним умелым движением погрузился в меня, огромный и трепещущий от нетерпения. Вскрикнув от боли, я зарыдала. Сладкая пелена слетела с моих глаз, и понимание позорного падения ранило в самую душу. Горькая правда завладела моими мыслями и принялась терзать, упрекая в том, что очарованная ласками хозяина, я забыла стыд и сама отдала ему девичью невинность и чистоту. Испуганный бурными рыданиями, Владимир крепко обхватил ладонями мою голову, приподнял её и, заглянув в глаза, громко потребовал сказать, что со мной. Резкий его крик остановил слёзы. С трудом разомкнула я дрожащие губы и жалобно прошептала, что мне стыдно.
- А больно? Скажи мне, тебе больно? Ну не молчи же, Анечка! - выпытывал побледневший барон. Отведя взгляд и покраснев, я тихо промолвила, что чувствую боль внизу живота, но вполне могу её терпеть. Услышав это признание, Владимир заулыбался и плавно качнулся внутри меня.
- Ангел мой, прошу, не стыдись и потерпи чуть-чуть. Я постараюсь не утомить тебя.
Осторожно прикоснулся он к влажным моим щекам и виновато вытер слезы. Нежно обнял и покрыл теплыми поцелуями. Под ласковыми его руками мир задернулся для меня туманной дымкой, в которой, словно по волшебству, утонули все печали. Снова погрузилась я в знакомую истому. Снова понесло меня по сладким волнам в такт мерным движениям Владимира. Забыв обо всем, я тихо застонала от удовольствия. Тело стало невесомым и уже не принадлежало мне - Владимир безраздельно владел им. Я послушно встречала его, огромного и жаркого, всё глубже и глубже вторгающегося в меня. Каждое новое соприкосновением с ним становилось всё слаще и слаще. Наконец, во мне что-то вздрогнуло, и неземное наслаждение пробежало по телу, наполняя его до краев. Охраняя моё безумное удовольствие, Владимир на мгновение замер, а потом я почувствовала, как глубоко внутри меня он сладко взорвался и мощно запульсировал. Открыв глаза, я увидела счастливое его лицо. Блестящие серые глаза нежно смотрели на меня. Теплые губы шептали что-то ласковое. Дрожащие руки бережно поправляли мои растрепавшиеся локоны. Никогда ещё барон не казался мне столь красивым и столь близким. Перекатившись на спину, он крепко прижал меня к своей груди и принялся баюкать словно младенца. Глубокий сон тут же сморил усталое моё тело, и я заснула, спокойная и почти счастливая.

Таково было моё расставание с девичеством. И хотя минуло немало времени, до сих пор я храню в памяти каждое мгновение роковой ночи. Не забыты ни мучительный стыд, терзавший меня, ни чарующее удовольствие, подаренное Владимиром. Могла ли я в ту пору по безжалостному поведению барона помыслить, что питает он ко мне что-либо, кроме грубого вожделения. Могла ли вообразить, что крыло Амура осеняло позорное наше ложе. Воспитанная, как и ты, на французских романах, грезила я о любви романтической и совершенной. Полная возвышенных мечтаний, надеялась найти в избраннике душу тонкую и деликатную. Пережитое наслаждение мнилось мне грешным и пагубным. Бесстыдные ласки Владимира страшили. Да, милая Сонечка, я изведала чувства, схожие с твоими, с тем лишь различием, что барон не был супругом моим, а завладел, словно вещью, на правах хозяина. После ночи с Владимиром полагала я себя лишенной надежды на семейное счастье, а жизнь свою загубленной. Но даже в сей серой беспросветности улыбнулась мне фортуна. А ты, ангел мой, обвенчана. Супруг твой в церкви клялся беречь жену свою. Посему молю тебя, поговори с мужем прямо и искренне, расскажи о сомнениях своих и обидах. Поскольку, вспоминая трогательное его отношение к тебе, не в силах я поверить, чтобы в сердце князя не было любви. Надеюсь, моя откровенная история заставит тебя, ангел мой, вспомнить, что жизнь не похожа на французские романы, и, подумавши, ты новыми глазами посмотришь на случившееся с тобой. Заклинаю, не сердись на супруга своего, который всё же доставил тебе истинное удовольствие. Попробуй понять его и простить, ибо, как видишь, даже у вполне счастливых браков бывает далеко не радостное начало.

Жду твоего ответа, милая моя сестричка.
Нежно целую твои розовые щечки,
любящая и волнующаяся за тебя Анна.

*****

31 мая 1843 года

Милый ангел мой, Сонечка!

Как рада душа моя скорому твоему ответу. А ещё более я счастлива, что после вашей искренней беседы супруг твой признал неправоту свою и раскаялся. Как хорошо, что не ошиблась я в князе и в нежной его любви к тебе. Милая сестричка, прошу, прислушайся к новому моему совету: не пытайся воспитывать мужа своего, заставляя вновь и вновь переживать вину за однажды содеянное. Прости его всей душою и навеки забудь о плохом. В письме своем ты дивишься, как извинила я Владимиру безжалостный его поступок? Ангел мой, нелегко было прогнать обиды из памяти. Много времени потребовалось, чтобы душа моя очистилась от теней печального прошлого. Зато ныне я вовсе не вспоминаю былое. Но коли просишь ты рассказать далее сию историю, изволь. От тебя нет у меня тайн. Надеюсь, милая сестричка, этот рассказ послужит тебе житейским уроком и сделает мудрее и терпеливее.

Возмущаясь поведением барона, предполагаешь ты новые обиды и мучения, пережитые мною по его милости. Напрасно. Утреннее пробуждение в объятиях Владимира показалось мне приятным. Впервые после смерти дядюшки я спала так сладко, а, очнувшись, чувствовала себя столь спокойной и беспечной. Головка моя лежала на упругом и крепком плече барона, тело нежилось, прижимаясь к теплой и сильной его груди, ноги наши были сладко сплетены. Долго не открывала я очи, малодушно пытаясь продлить счастливые мгновения, и с наслаждением ощущала, как пальцы Владимира нежно гладят моё плечо, вырисовывая на нем затейливые вензеля. Столь надежно и хорошо мне было рядом с ним, что хотелось вечно лежать так, не думая ни о чем. Но время шло, и Владимир по затихшему моему дыханию и дрожащим ресницам догадался, что я проснулась. Склонив голову, весело поцеловал он меня в губки и пожелал доброго утра. Нехотя открыла я глаза, встретила нежный его взгляд и сразу вспомнила вчерашнее. Слезы сами покатились по моим щекам. Горькая действительность прогнала блаженную негу. Видя сию печаль, барон принялся заботливо утешать меня. Ласково уговаривал он не кручиниться о потерянном девичестве, обещая взамен вечную свою заботу. Бархатным голосом рассказывал, как буду я счастлива, сколько радости и новых любовных восторгов ждет нас. Настойчивые его увещевания остановили запоздалые слёзы, но не прогнали обиды с моей души. С укором глядела я на Владимира, когда он, бережно взяв меня на руки, отнес в приготовленную загодя ванную и нежно смыл с тела моего воспоминания о вчерашней боли. Грустно молчала, когда заботливо расчесывал он золотистые мои локоны, ибо считала себя новой его игрушкой, с которой барон позабавится и, натешившись, выбросит. Стыдясь позора своего, не хотела я выходить из комнаты, сказав, что не буду завтракать. Но Владимир уговорами и ласками всё же заставил меня спуститься вниз. Сидя за столом и наблюдая настороженные лица дворовых, я тотчас поняла, что падение моё уже всем известно. Люди испуганно отводили глаза, ибо барон пригрозил выпороть каждого, кто расстроит меня. Но я не знала о том и с горечью думала, что заслужила всеобщее презрение.

После завтрака Владимир повел меня в сад, но ходить показалось мне болезненным. Тогда, усадив меня в кресло на зеленой лужайке, он срезал карминовые левкои и, устроившись на траве у ног моих, стал складывать букет. Я удивилась, что барон помнит любовь мою к сим цветам, но ничего не сказала и молча приняла подарок. Какая-то неодолимая апатия владела мною. Ласковый летний день не радовал. Заботы Владимира казались насмешкой. Всем своим видом я показывала, что желаю остаться одна, но барон словно не замечал сего и терпеливо продолжал развлекать меня. Весь день он не отходил ни на шаг. Несколько раз я видела, как старая кухарка наша Варвара издали с грустью поглядывает на меня, словно хочет сказать что-то. Но даже с доброй женщиной, вынянчившей нас с Владимиром, не хотелось мне говорить. Да и что нового я могла услышать. Что бы ни сказала Варя, как бы ни ласкал меня Владимир, я была наложницей. Любая крестьянка, имевшая мужа-пьяницу, могла с презрением смотреть на барскую любовницу. Впрочем, к вечеру стали меня тревожить иные мысли. И пожаловавшись Владимиру на боль, якобы ещё мучающую меня, я попросила разрешения удалиться к себе в спальную. Но он ласково велел мне остаться, и я в смятении подумала, что вновь подвергнусь томительному насилию, но ошиблась. И эту ночь, и следующую барон хоть и спал рядом, но был бережен со мной, как с младенцем. Терпение его потихоньку побеждало мои опасения, а милые заботы начинали возвращать к жизни. Наконец, на третий день, когда за завтраком я весело рассмеялась над шутками Владимира и совсем забыла о ночных своих страхах, он подхватил меня на руки и отнес в спальную, предавшись любовным восторгам. В этот раз мне уж не было ни больно, ни стыдно. Ни на что уже не надеясь, я смирилась со своею судьбой и отдалась своему хозяину. С тех пор дни и ночи для нас смешались в одно целое и полетели сладкой чередой. В сумасшедшей истоме месяц прошел, как один день. У тела моего больше не было тайн от Владимира, но душа моя осталась для него закрыта. Трепетно охраняла я сердце от чувств к барону, всё время помня, что я лишь забава для него. Даже когда тела наши сливались на ложе страсти, в мыслях моих звучали сии слова. И хоть видела я, что внутренний мой холод тяготит Владимира, меняться не собиралась.
Погрузившись в печальные свои переживания, я забыла, что барон лишь в отпуске и вскорости должен вернуться в полк. Посему прощание наше вышло неожиданным. В то утро разбудил меня шумный ливень. Подняв с подушки голову, я увидела, что Владимира уж нет рядом. Впервые он встал, не дождавшись моего пробуждения, и я с усталой обидой подумала, что, наконец, надоела своему хозяину. Лишь успела я надеть любимое розовое платье, как вошел барон, облаченный в мундир и готовый к отъезду. Со строгим лицом протянул он мне гербовую бумагу и промолвил:
- Аня, вот моё завещание. Сегодня я еду на Кавказ. Если погибну, ты получишь вольную и унаследуешь моё состояние.
Растерявшись, я не знала, что ответить. Не смотря на все обиды, сердце моё не желало барону зла. Но когда в волнении я прошептала, что буду ждать его возвращения, Владимир хмуро взглянул на меня и сказал, что доброта моя тут ни к чему.
- Лучше молись, чтобы хозяин твой не вернулся. Ибо если я останусь жив, всё будет, как раньше.
Усмехнувшись, Владимир на миг прижал меня к груди и, не говоря ни слова, быстро вышел прочь.
После отъезда барона ушла я в свою спальную, опустилась беспомощно на кровать, в которой давно уж не ночевала, и долго плакала, уткнувшись лицом в подушку. Никогда ещё не было мне так плохо. Казалось, следовало бы мне возрадоваться избавлению от своего обидчика, а я ещё более упала духом. Пока Владимир был рядом, ежечасная забота его и ласки прогоняли мои печали. Ныне же была я одинока перед бедой. Рассудок язвительно нашептывал мне - вспомни о своем унижении, не лучше ли будет, если господь накажет барона за грехи его, и вы больше не свидитесь. Но сердце жалобно стонало от сих мыслей, не в силах забыть ни бездонных глаз Владимира, ни нежных его рук, ни сладких речей. И хоть твердила я себе, что была для барона минутной забавою, но совладать с чувствами не могла. Поступки Владимира оставались загадкою для меня. Почему безжалостно отняв моё девичество, стал он потом терпеливым и ласковым? Почему столь щедро одарив в завещании, ныне не дал мне вольной? Даже зная с детства переменчивый нрав барона, не могла я ответить на вопросы, мучившие меня.
Не ведаю, много ли часов прошло, может два, а может три. Дождь за окном начал стихать, а с ним и мои слезы. Сев перед зеркалом, взяла я любимый костяной гребень, провела им по спутанным локонам и задумалась, как стану жить дальше. Уезжая, Владимир приказал управляющему выполнять все мои прихоти. Теперь могла бы я продолжить любезные сердцу занятия пением, прекратившиеся со смертью Ивана Ивановича, но всегдашняя моя любовь к музыке куда-то пропала. Взглянув на стройную свою фигурку, отражающуюся в тяжелом трюмо, я с тоской призналась, что все помыслы мои и желания убивает страх. Ибо безумно боюсь я, что сладкие ночи с Владимиром не останутся для меня безнаказанными, и тайный грех станет явным. Конечно, для дворовых не было секретом ни подневольное моё положение, ни близость с Владимиром, но прочие видели во мне благородную воспитанницу старого барона. Обман, так долго тяготивший меня, продолжался, и ныне к одному постыдному секрету прибавился другой.
За грустными сими мыслями не заметила я вошедшей Варвары. Не говоря ни слова, добрая женщина обняла меня и, долго сидела рядом, согревая своим теплом. Ласковое её молчание сделало больше, чем любые слова утешения. Ибо именно тогда я почувствовала, что не одинока на белом свете, что жизнь ещё не кончена и надобно надеяться на лучшее. Поклявшись не поддаваться унынию, принялась я заниматься домашними делами: сначала через силу, а потом всё более находя в том удовольствие. Управляющий наш был суров на вид, но сердце имел доброе. Услышав про желание моё разобраться с учетными книгами, взялся он терпеливо наставлять меня в трудной науке. К удивлению моему оказалось, что освоить сию премудрость не сложнее, чем спрягать французские глаголы.
Дни шли. Вскоре поняла я, что грех мой остался без позорных последствий, и радостно сообщила о том Владимиру. Барон к тому времени был на Кавказе. С дороги прислал он мне несколько веселых писем, где подробно и увлекательно описывал своё путешествие. С интересом перечитывала я сии послания, представляя, что еду рядом с ним и сама вижу забавные сценки. Но на моё довольное письмо Владимир ответил сухо и коротко, словно не был счастлив избавлению от забот о нежеланном ребенке. На мгновение мне даже почудилось, что искренняя моя радость обидела его. Расстроившись, я подумала, что никогда не смогу понять барона. Впрочем, переписка наша продолжалась. Отвечая, подробно живописала я дела домашние, с сожалением понимая, что рассказы мои не столь интересны, как описания красот Кавказа и обычаев аборигенов, и что вряд ли в тихой жизни нашего уезда есть что-либо интересное Владимиру.
Но скоро привычное наше существование было прервано немалым потрясением. Погода тем летом стояла необычайно переменчивая: то изнурительная жара терзала людей и животных, то холодало так, что впору было шубы доставать. Толком не знаю, но видимо перепады эти послужили причиною страшного урагана, не тронувшего нашу усадьбу, но разрушившего окрестную деревню. Два крестьянина погибло, а раненых считали десятками, были среди них и совсем маленькие дети. Доктор Штерн, приехавший по просьбе моей, сбивался с ног, не успевая лечить всех больных. Устроив пострадавших в бальной зале и с трудом пересилив страх перед кровью, начала я помогать Илье Петровичу перевязывать раненых. Думаю, сначала выходило у меня ужасно, но похвалы доктора сделали своё дело, и скоро он вполне справедливо назвал меня своей помощницей. К несчастью, ураган натворил бед не только в нашей деревне, и Илье Петровичу пришлось ехать далее, вверив мне сей импровизированный лазарет. Несколько ночей спала я по два-три часа, чтобы не оставлять больных своих без присмотра, перевязывала им раны, давала лекарства, прописанные доктором, старалась приласкать и ободрить. Варвара ругала меня, боясь, что от неустанных забот здоровье моё пошатнется. Но я напротив, чувствовала себя повзрослевшей и более сильной, начиная понимать, как смешны и мелки мои беды перед настоящим горем. К счастью бог был милостив, и более никто не умер. Через месяц в лазарете моем почти не осталось больных, а деревня начала отстраиваться заново. Посоветовавшись с управляющим, разрешили мы крестьянам рубить лес безо всякой платы и далее помогали, чем могли.
Случившееся несчастье подружило меня с доктором Штерном, часто заезжавшим проведать раненых. Видя старания мои и успехи, стал он прибегать к моей помощи, не всегда успевая ко всем больным сразу, и я была счастлива оказаться полезной. Не смотря на разницу в возрасте, нашла я в докторе истинного товарища, с которым могла поговорить и посоветоваться обо всем. И однажды, в искренней беседе не удержалась и рассказала ему правду о своем происхождении. Илья Петрович был удивлен, но не изменил своего отношения ко мне и стал даже более уважителен и внимателен. А в следующий приезд он со всей серьезностью предложил мне руку и сердце. Изумленная, напомнила я о том, что крепостная. Но доктор сказал, что готов выкупить меня на волю. Не смея открыть всей правды, я ответила Илье Петровичу, что, не взирая на мою искреннюю симпатию, не могу представить себя на месте его супруги. Но он просил меня не спешить, добавив, что будет ждать решения моего сколько потребуется. С горечью вспомнив жестокие слова Владимира о невозможности для меня замужества, написала я барону о сделанном мне предложении, упомянув, что доктор знает, кто я, но сиё обстоятельство не смущает его. Едва письмо было отправлено, начала жалеть я о своей горячности, ожидая, что Владимир разгневается и запретит мне видеться с Ильей Петровичем, но ответа всё не было и не было…

На этом, милая сестричка, позволь прервать мою историю, ибо далее последовало столько событий, что не хватит и двух писем, чтобы их описать. Обещаю продолжить рассказ позднее. Желаю тебе счастья, душа моя. Прошу, пиши мне о делах своих. Надеюсь, в следующем месяце удастся нам свидеться, тогда многое смогу я поведать при встрече.
Крепко целую тебя, любящая сестра Анна.

*****

13 июня 1843 года

Дорогая сестричка!

Если б ведала ты, сколь любезно мне читать милое твоё послание. Как отрадно узреть мир и согласие, воцарившиеся в семье вашей. Береги сию гармонию, ибо создать её непросто, но разрушить весьма легко. Молю бога о том, чтоб миновали тебя горести, кои пришлось изведать и Лизоньке, и мне. Не знала я, что Лиза поведала тебе, душа моя, о печальных событиях, случившихся с ней тем далеким летом. Ты спрашиваешь, помню ли я об них? Разумеется, в памяти моей сохранилось всё до мельчайших подробностей. Разве можно забыть, как испуганная Лизонька в разорванном платье прибежала к нам в усадьбу и умоляла укрыть её от Андрея Платоновича? С младенчества были мы лучшими подругами и привыкли поверять друг другу детские, а затем и девичьи секреты. Замужество Лизы, совпавшее по времени с печальной кончиной Ивана Ивановича, на время разлучило нас, но не отдалило души и сердца. Разумеется, не могла я не помочь Лизоньке, кою почитала за сестру.
В доме нашем была секретная комната. Ещё детьми мы с Владимиром обнаружили тайное сие укрытие, пыльное и никем не используемое. Начитавшись романов про рыцарей, частенько играли мы там, представляя усадьбу нашу старинным замком. Трудно было бы изыскать лучшее место, чтоб спрятать Лизу. Лишь успела я укрыть там милую мою подружку, как пожаловал Андрей Платонович.
Боже, Сонечка, каким мерзким он мне показался. Как хорошо, что Лизонька сумела не допустить противного старика до себя, пригрозив, что расскажет маменьке о его бедности. Но мерзавец, женившись только из-за денег, всё же не удержался и по прошествии времени стал домогаться прелестницу-жену, пытаясь взять её силой. Слава богу, что Лиза не растерялась и, разбив саксонскую вазу о его плешивую голову, сбежала. Не надеясь на помощь маменьки и папеньки, обратилась она ко мне, своей единственной и последней надежде. Смела ли я обмануть её ожидания?
Понимая, что решается судьба подруги моей, придала я себе вид спокойный и радушный, стараясь быть любезной с Андреем Платоновичем. К счастью, старый лис был сильно взволнован и ничего не заподозрил. На расспросы мои он отвечал, что потерял жену на лесной прогулке и ныне её разыскивает. Изобразивши всем своим видом горячее участие, предложила я послать людей на поиски, но Забалуев отказался и лишь просил уведомить его, ежели что-то станет известно.
Проводив Андрея Платоновича, поспешила я к милой подруге, размышляя, как нам быть далее. Лизонька от души порадовалась, что муж её уехал, и тут же попросила о другой услуге. Хотела она, чтоб поехала я в табор, стоящий на земле Забалуева, разыскала цыгана со странным именем Седой и рассказала ему об случившемся. Я засомневалась, возможно ли довериться незнакомому человеку. Но Лиза поклялась, что давно знает Седого и тот ни за что не предаст нас. Согласившись, велела я конюху нашему Никите оседлать лошадей и под видом прогулки отправилась в табор. Седой о ту пору был в отъезде. Сестра его Рада сказала, что брат вскорости будет обратно, и предложила погадать на суженого-ряженого. Я грустно ответила, что у меня нет никого. Но цыганка усмехнулась и, лукаво покачав головой, промолвила, что её не обмануть. Под пронзительным взглядом Рады стало мне не по себе, и, не желая пререкаться, протянула я руку сей прорицательнице. Она долго разглядывала маленькую мою ладошку, а потом возвестила, что с ненаглядным моим недавно случилась беда и что нынче же получу я о том известие. А потом добавила, чтоб я не горевала сильно, потому что линия любви на ладони моей длинная и ждет нас много счастья. Я не поверила хитрой цыганке, но дала ей золотую монетку, кою Рада приняла с удовольствием, пообещав, что гадание её верное.
Тут вернулся Седой. Прямое и смелое его поведение сразу понравилось мне, и я, отбросивши сомнения, рассказала обо всем. Услышав о Лизиной беде, решил он тотчас забрать подругу мою и спрятать в таборе, сказав, что опасно оставлять её в усадьбе. Я противилась изо всех сил, но Седой не послушался и оказался прав. Только успел он увезти милую мою подругу, как приехала маменька, разыскивавшая Лизу, и умоляла сказать, нет ли её у меня. Боюсь, если б Лизонька ещё оставалась в доме, я не осмелилась бы на обман. Но благодаря Седому, ложь моя не понадобилась.
Оставшись одна, я с трудом успокоилась и подумала, что теперь смогу передохнуть. Но новая, самая горькая беда уже стояла на пороге, спрятавшись под радостной личиной долгожданного письма от Владимира. Лишь увидела я конверт, подписанный незнакомым почерком, так сразу заподозрила недоброе. Дурные мои предчувствия подтвердились. Незнакомый князь Репнин писал, что барон Корф тяжело ранен в бою, что врачи опасаются за его жизнь и что следует нам готовиться к худшему. Отказываясь верить страшной вести, снова и снова перечитывала я скупые строки. Но ошибки не было. Там, далеко на Кавказе умирал самый близкий мне человек. Все обиды разом улетучились из памяти. Осталось лишь горячее желание оказаться рядом с Владимиром, не взирая ни на какие запреты и сложности. К счастью, управляющий наш, узнав, что барон при смерти, не стал препятствовать возможной своей хозяйке. К вечеру были у меня необходимые документы и, взяв с собой слуг и достаточно денег, отправилась я в дальний и неведомый край.

Ехали мы почтовыми, почти нигде не останавливаясь на ночь, а лишь меняя усталых лошадей. Через два дня лес за окном кареты поредел, начал исчезать и постепенно превратился в степь. А после недели бешеной скачки впереди показались горы. Поначалу не заметила я многоцветных вершин, приняв их за облака. Лишь когда ямщик громко возвестил о приближении нашем к Пятигорску и указал на горную гряду вдали, поняла я, что почти достигла цели своего путешествия. От волнения слезы, все эти дни не оставлявшие глаза мои, высохли как по волшебству. Сердце на миг замерло, а потом заколотилось в груди, громко повторяя, что скоро я увижу Владимира. Не желая тратить ни секунды драгоценного времени, принялись разыскивать мы госпиталь, в котором находился барон. Было утро, но редкие прохожие сразу же указывали нам путь. Вскоре стояла я на пороге двухэтажного кирпичного здания, тревожно вдыхая тот особый больничный запах, который не спутаешь ни с чем. Дежурившая сестра печально посмотрела, услышав, что я разыскиваю барона Корфа, раненого две недели назад. И в голове моей безжалостной молнией сверкнула жуткая мысль, что случилось непоправимое. Видимо, я сильно побледнела, потому как женщина насильно усадила меня и дала нюхательной соли, приговаривая, что барон жив, но состояние его крайне тяжелое, что потерял он много крови и находится сейчас в горячке. Хоть новость сия была не из разряда радостных, но душа моя возликовала. И встав, я попросила поскорее проводить меня к Владимиру. По дороге женщина принялась расспрашивать, кто я и кем приходится мне раненый. Я отвечала, что зовут меня Анна и что я воспитанница отца барона. Тогда сестра грустно промолвила, что в бреду Владимир часто называет моё имя, и что она надеется, что появление моё окажет на раненого благое действие.
Хоть за последние месяцы привыкла я общаться с больными и много раз перевязывала тяжелые раны, но всё равно вздрогнула, увидев сколь плох Владимир. Бинты, сквозь которые проступала кровь, покрывали голову его и грудь. Был он так бледен, что казался белее своих повязок. Красивые черты лица заострились, словно состарившись раньше времени, и барон напоминал более отца своего, чем самого себя. В отчаянии упала я на колени возле постели Владимира и прижалась губами к холодной и недвижной его руке. Так и застал меня князь Репнин, каждый день приходивший к другу. Все мысли мои были лишь о Владимире, потому появление незнакомца не смутило меня. Поднявшись с колен и узнав, кто передо мной, я машинально представилась и поблагодарила за письмо. Потом обратилась к сестре и испросила разрешения остаться в госпитале, чтобы ухаживать за Владимиром, уверяя, что имею некоторый опыт. И что если надобно, я готова следить и за другими ранеными. Та проводила меня к доктору, который, коротко переговорив со мной, тут же дал согласие. Так начался месяц, переполненный надеждами вперемешку с отчаянием. Ибо барону то становилось лучше, то снова жестокая горячка охватывала его, ввергая в бездну беспамятства. Я старалась неотлучно находиться при Владимире, ухаживая за ним, словно за ребенком. Часто слышала я, как в бреду зовет он меня и просит прощения. И ласковым голосом в ответ повторяла, что все обиды давно позабыты. Не знаю, слышал ли меня барон, но присутствие моё, и правда, благостно действовало на него. Обыкновенно после нежных моих утешений он успокаивался и погружался в мирный сон.
Лишь через неделю сознание Владимира ненадолго прояснилось, и он, изумившись, понял, что это действительно я пою его с ложечки. Взяв ладонь мою в недавно сильные, а ныне ослабевшие руки, прижался он потрескавшимися губами к пальцам моим и просил побыть с ним рядом. Я плача отвечала, что уже неделю живу в госпитале, и что не оставлю его ни на миг, пока он совсем не поправиться. И это была чистая правда. Я неотлучно находилась при Владимире, всё своё время посвящая ему, ибо другим раненым не понадобилось моё внимание. Князь Репнин отдал мне ключ от дома барона, но я даже не заглянула туда. Слуги, поселившись там, навещали меня и приносили всё необходимое. Ночевала я поначалу в кресле рядом с Владимиром. Но через несколько дней, видя упорное моё нежелание оставлять барона на ночь одного, мне поставили маленькую койку, отгородив её занавеской. Там я и отдыхала, чутко прислушиваясь к неровному дыханию и тихим стонам Владимира. Долгожданное улучшение случилось к началу третьей недели, когда жар окончательно спал, и барон быстро пошел на поправку. Скоро начал он садиться в постели, кушать с аппетитом, шутить над своим беспомощным состоянием и настойчиво отсылать меня отдохнуть дома, добавляя, что волнуется, как бы я сама не заболела. Осознав, что жизни барона уже ничто не угрожает, наконец, почувствовала я страшную усталость и послушалась его совета.
Если бы ты знала, Сонечка, как приятно было мне погрузиться в теплую ванную, смывая переживания и усталость последних недель. Как весело наряжаться перед зеркалом в любимые платья. Сколь интересно разглядывать маленький домик, в коем Владимир жил последние месяцы. К несчастью, денщик барона погиб, и нам самим приходилось устраиваться, с трудом отыскивая необходимые вещи. Я переночевала на гостевой половине, подготовленной для меня слугами. Сладко выспавшись, поспешила я обратно к Владимиру. Барон уж проснулся и заулыбался мне навстречу, восхищенно сказав, что после краткого отдыха красота моя сияет ярче прежнего. Видя бодрое его состояние, я поначалу обрадовалась, но потом ощутила смутное волнение. Чем веселее и здоровее становился Владимир, тем тревожнее было мне рядом с ним. Начала я стесняться прикасаться к нему. А барон как назло требовал, чтоб его перевязывала только я. С улыбкой наблюдал он моё смятение, всё более напоминая насмешливого и бесцеремонного Владимира, столь знакомого мне.

Готовясь к скорой выписке барона, решила я навести порядок в его комнатах и, отправив слуг убираться в спальной, зашла в кабинет, обнаружив в нем полное запустение. Возле секретера стояла переполненная корзина для бумаг. Я уже хотела приказать вынести сей мусор, когда заметила слова, видневшиеся наверху одного из скомканных листков. Каллиграфическим почерком Владимира там было начертано моё имя. Поскольку записка предназначалась мне, сочла я позволительным узнать её содержание. Прочитав первую, в смятении взялась я за вторую, третью… десятую. О господи! Все смятые и надорванные листы были ответами на моё письмо о предложении, сделанном Ильей Петровичем. Пораженная, бессильно опустилась я на пол и замерла, не веря своим глазам. Пышная юбка моя всколыхнула в воздух легкие пылинки, и они завертелись в ярких солнечных лучах, сверкая и кружа мне голову. Почти теряя сознание, сжала я виски ладонями, чувствуя, что нахожусь на краю пропасти, беззащитная пред темной и страшной её глубиной. Но страх мой вызвали не строгие отповеди с приказом сейчас же отказать доктору. Нет. Испугало меня открытие, которое несколько месяцев назад сделало бы самой счастливой.
Никогда в жизни не слышала я ни слова любви от Владимира. С детства изводил он меня своими насмешками. Даже когда подросла я, и все знакомые хором принялись расхваливать неземную мою красоту, ни один самый скромный комплимент не слетел с уст названного моего брата. Потому считала я, что сладкие ночи наши просто забава для Владимира. Ныне, ухаживая за ним и видя доброе ко мне отношение, надеялась я, что барон раскаивается в грехе, содеянном под влиянием минутного соблазна. И часто наивно мечтала, что сможем мы забыть весь этот стыд и снова стать братом и сестрой. Теперь же, читая пылкие признания Владимира в вечной его любви ко мне, не знала я, что и думать. В одном из писем клялся он, что никогда никого не любил и не полюбит кроме меня. В другом обещал, что всю жизнь посвятит мне. То умолял ждать его и не волноваться, а то опять грубо напоминал, что я его собственность и что в жизни моей будет только один мужчина - мой хозяин. Предо мной открылась такая бездна чувств, коей я и представить не могла.
Владимир любил меня, свою рабыню. Любил и стыдился позорного чувства, скрывая его от всех, даже от меня. Зная гордый и властный нрав барона, понимала я, какую боль причиняет ему непрошеная любовь. Впрочем, любовь ли это, - думала я. Разве можно столь безжалостно обращаться с человеком, который для тебя дороже всего на свете? Почему Владимир поступает с любимой своей словно с вещью? Отчего ни разу не спросил, чего хочу я, о чем мечтаю? Не находя ответы на мучительные вопросы, с ужасом поняла я, сколь безнадежно моё положение. Что барон никогда не простит мне своих мучений и ни за что на свете не признается в любви.
И верно. На секретере лежало письмо, аккуратно запечатанное перстнем Владимира и так и не отосланное из-за ранения. Я вскрыла конверт и с горечью прочла сухой приказ прекратить всякое общение с доктором. И только. Более ничего не было в сём послании. От разочарования ощутила я в груди страшный холод. Глупая, на что я надеялась? Неужели полагала увидеть нежное признание в романтическом чувстве? В истерике я расхохоталась, напугав прибежавшую служанку. Долго слуги отпаивали и успокаивали меня, так и не поняв, что приключилось. А я, слушая, как мерзко стучат зубы мои по стеклянному краю стакана, с болью думала, что не только Владимир любит меня. И я безумно люблю его. Люблю и ненавижу за то, что сотворил он со мной, навеки опозорив и лишив надежды на счастье.
С трудом придя в себя, отослала я прочь взволнованных слуг и дрожащими руками вновь взяла смятые и надорванные листки. Внимательно изучив написанное бароном, с облегчением я поняла, что о моих чувствах ему ничего не известно. Открытие сиё порадовало. Ибо теперь я знала его секрет, а он мой - нет. И пока любовь моя была неведома Владимиру, не мог он причинить мне настоящей боли. В отчаянии я подумала, что если барон узнает, как дорог мне, то не отпустит от себя никогда. На всю жизнь останусь я его рабыней. И будет поступать он со мной, словно с вещью, не думая о желаниях моих и чувствах. И ждут меня сладкие восторги по ночам, а днем горькие страдания и позор. Предложение доктора, до того не казавшееся мне серьезным, вдруг увиделось единственным спасением. Только замужество могло защитить меня от новых унижений. Но как добиться сего? Подумавши, решила я использовать в целях своих князя Репнина, давно уж выказывавшего мне искреннюю симпатию.

На другой день, встретив князя в госпитале, согласилась я на галантное его предложение проводить меня домой. Вечер стоял теплый и ласковый. Мы шли не спеша, вдыхая сладкий аромат трав, согретых жарким, южным солнцем. Михаил Александрович искренне радовался выздоровлению друга и пел дифирамбы моим заботам, которые, по мнению его, поставили барона на ноги. Восхищенно посмотрев на меня, князь произнес, что и сам готов на любые муки, лишь бы раны его врачевала подобная красавица. И вздохнув, добавил, что завидует Владимиру, имеющему столь прелестную и преданную невесту. При сих словах я покачала головой и уверила князя, что он ошибается. Что жених у меня есть, но это вовсе не барон, а наш уездный доктор. И, глядя, как всё более вытягивается от удивления лицо князя, рассказала, что хотя отец Владимира вырастил меня и дал достойное воспитание, но остаюсь я крепостной. Что жених хочет выкупить меня на волю, но барон, в чьих руках судьба моя и счастье, не дает на то своего согласия.
Князь долго молчал, приходя в себя после моей истории. А потом изумленно пробормотал, что был уверен в наших с Владимиром нежных чувствах. Я отвечала, что странно было бы, если б я не любила сына своего благодетеля и не приложила все силы, чтоб помочь ему. А вот Владимир Иванович не столь хорошо относится ко мне. Ещё в детстве не был он доволен, что крепостная воспитывается, словно его сестра. И ныне отказывает мне в вольной, которая сделала б меня счастливейшей из смертных. Пораженный услышанным до глубины души и будучи от природы человеком отзывчивым, Михаил Александрович тут же предложил своё содействие и обещал завтра же переговорить с Владимиром. Выказывая искреннее сочувствие, князь сопроводил меня до дому и даже пытался поцеловать ручку, но я отказалась, напомнив ему о своем положении.

На другой день с замиранием сердца подошла я к палате Владимира. Не оставляла меня надежда, что барон постыдится вести себя недостойно в глазах друга, мнением которого, как поняла я, он сильно дорожил. Михаил Александрович уже был на месте, и из комнаты доносилась его громкая и взволнованная речь. Я затаилась у двери, решив забыть благородные привычки, неуместные у рабыни. Разговор шел довольно откровенный, ибо князь с укоризной произнес, что положение крепостной самое ужасное для девушки, воспитанной как дворянка. И что Владимир должен дать мне вольную. В ответ ему прозвучал ироничный голос барона. - И зачем Анне вольная? Чтобы она наделала глупостей, выйдя замуж за старого, занудного доктора?
Но защитник мой не дал себя смутить. - Почему ты думаешь, - возразил он, - что она не любит жениха своего? Конечно, доктор сей не столь великолепен и неотразим, как Владимир Корф, без усилий разбивающий сердца любых светских красавиц. Но Анна не похожа на них. Такой возвышенный ангел, как она, ищет в мужчине добрую душу и чистые помыслы.
Владимир устало отмахнулся от упреков друга и попросил не учить его, поскольку, выросши со мною вместе, хорошо знает, что лучше для меня. Однако, князь не сдался и уверенно сказал, что я мечтаю о вольной. И что барон, как благородный человек, после всех моих самоотверженных забот просто обязан меня освободить. Выслушав сию прочувствованную тираду Владимир хмыкнул и ответил, что князь может считать его кем угодно, хоть негодяем, но только я и дальше буду жить по-старому, как при его отце. Репнин на миг затих, а потом с укором произнес, что Владимир разрушит мою жизнь. - Подумай, что будет, если эта красавица останется твоей рабыней? Я же вижу, Володя, какими глазами ты смотришь на неё.
Я замерла, в волнении ожидая ответа барона. И через миг услышала бархатный его голос. Ничем не отрицая своих намерений в отношении меня, Владимир насмешливо спросил друга, что бы сделал тот, если б я была его крепостной. - Представь, что сей ангел принадлежит тебе, - вкрадчиво начал он. - И можешь ты, когда захочешь, гладить мягкие золотистые локоны, обнимать нежные, хрупкие плечи, целовать сладкий розовый ротик, и что это вовсе не противно твоей красавице. Неужели бы ты отдал Анну старику, лишь для того, чтоб сохранить приличия? А? Ответь честно. Не отводи глаз.
В наступившей тишине я услышала, как скрипнула кровать под повернувшимся Владимиром. Где-то далеко хлопнула дверь. А князь всё молчал и молчал. С разочарованием поняла я, что попытка повлиять на Владимира не удалась и всё напрасно. Что красота сослужила мне дурную службу. Ибо Михаил Александрович, представивши соблазнительную картинку, быстро забыл о своем благородстве и обещаниях. И ничего не возразил другу, молчаливо подтверждая, что и сам на его месте поступил бы не лучшим образом. От обиды слезы покатились по моим щекам. В конце концов, раздался жалкий лепет князя, что когда-нибудь Владимиру понадобится наследник. Он женится и разобьет мне сердце. На это барон спокойно возразил, что собирается остаться холостяком до самой смерти. А я вполне способна нарожать ему детей, коих он усыновит, как это принято в свете. Не в силах более слушать, как обсуждают меня, словно племенную кобылу, выскочила я из госпиталя и побежала домой.
Закрывшись в спальной, упала я на кровать и долго лежала без сил, с холодным отчаянием осознавая, что Владимир всё уже решил для себя. Он предусмотрел даже, как поступит с будущими нашими детьми. Не подумал он лишь обо мне. Чувства рабыни его не интересовали. Впервые пожалела я о том, что хороша собой. Ибо зачем красота рабыне? Лишь для того, чтоб ублажать хозяина своего, кем бы он ни был. Даже князь Репнин, казавшийся столь добрым и благородным, признал, что не удержался бы и вел себя, как его друг. Так не должна ли я быть счастлива, что хозяином моим оказался Владимир? Ведь лишь его одного мечтаю я видеть рядом. Лишь его серые глаза снятся мне по ночам и лишают покоя. С обидой вдруг вспомнила я, сколь неотразимым счел себя барон. Он даже не сомневался, что захочу я быть с ним, а не с доктором. Досаднее всего было, что это правда. Плача от собственного бессилия я подумала, что может и не надо мне бороться. Разве не люблю я хозяина своего? Разве не хочу принадлежать ему душой и телом? И что лучше: обвенчаться с нелюбимым или жить в грехе с тем, кто дороже всего на свете? Ответа на сей вопрос, я не знала.

И не знаю его, милая моя сестрица, до сей поры. Счастлива я, что не пришлось мне делать горький сей выбор. Ибо даже врагине не пожелаю оказаться в сходной ситуации… Через день Владимира выписали из госпиталя, и, находясь в растерянных чувствах, я натворила много ошибок, кои, в конце концов, послужили мне во благо. Но об этом, ангел мой, напишу я тебе в последующем письме.

Жду ответа, милая сестричка. Пиши подробно обо всех делах своих и думах. Надеюсь, что ныне ты счастлива, как ранее уверяла меня. Целую тебя.
Любящая сестра Анна.

*****

27 июня 1843 года

Дорогая моя сестричка!

Долго смеялась я над забавными историями, кои с очаровательной живостью и изяществом поведала ты в своем письме. Как прелестно, что дни твои протекают весело и разнообразно. Однако ж, будь осторожна - побереги себя. Помни, что отныне ты жена, и, стало быть, будущая мать. А чересчур резвые конные прогулки хоть и пристали тебе к лицу, однако ж, опасны для здоровья. В этом полностью согласна я с супругом твоим. Не волнуй и не расстраивай его понапрасну, ибо мужчины лишь с виду спокойны и уверенны в себе. В глубине же души они порой чувствительнее и восприимчивее, чем мы, женщины. И неосторожные наши поступки способны нанести болезненные раны их любящим сердцам. Надеюсь, что не сочтешь ты меня брюзжащею старухою, ибо я искренне волнуюсь и желаю тебе счастия.
Пишешь ты, что с нетерпением ждешь, что продолжу я повествование о событиях, кои случились со мною на Кавказе. Изволь. Как упоминала я ранее, чрез день Владимира отпустили из госпиталя, но велели ещё неделю оставаться в постели. Ибо глубокие его раны заживали медленно. Дома поменяла я барону повязки и стала заботливо за ним ухаживать, стараясь не думать о грядущем. Владимир заметил сию печаль, но я заверила его, что всё в порядке, объяснив унылый мой вид многодневной усталостью и испросив разрешения удалиться. Оставшись одна, задумалась я, не поговорить ли с Владимиром о вольной прямо, безо всяких хитростей. Но, вспомнив, чем обычно заканчиваются наши споры, отказалась от сего намерения. Ночь провела я беспокойно, тяжело вздыхая и всхлипывая во сне. Так что Владимир, услыша жалобные эти стоны, поднялся с кровати и пришел ко мне в спальную. Не желая прерывать тревожный мой сон, прилег он рядом, нежно обнял меня и заснул.
Поутру, разомкнув очи, обнаружила я барона, беспечно дремлющего рядом. Попытавшись незаметно ускользнуть, с наслаждением и досадою почувствовала я на губах поцелуи проснувшегося Владимира. Чтоб высвободиться из сладких объятий, придала я себе строгий вид, пожурила барона за ночные хождения и сказала, что должна поменять повязку. Но сей повеса уверил меня, что чувствует себя превосходно и что уста мои лучшее для него лекарство. Однако ж, в конце концов, удалось мне сбежать от него, вовремя напомнив про завтрак. Весь день прошел в шутливых перепалках, веселых для Владимира и тревожных для меня. Барон не хотел уж лечиться, клялся, что давно здоров, и не давал мне проходу своими нежностями. Не зная, на что решиться, изо всех сил старалась я сохранять меж нами дистанцию, чувствуя, что силы мои на исходе.
К вечеру, устав от моей холодности, Владимир игриво потребовал, чтоб приласкала я хозяина своего. О! Лучше б не говорил он сих роковых слов! От неосторожной этой фразы разом вспыхнули во мне все былые обиды. Хоть и шутя, но снова барон вел себя так, словно пред ним бесчувственная вещь. Будто не просил он у меня прощения, лежа в бреду. Словно не было всех этих недель нежной дружбы и заботы. И безумное желание отомстить овладело моим рассудком. Но что могла я сделать? Отказать? Затеять ссору? Это лишь развеселило бы самоуверенного моего хозяина и разожгло его страсть. Видя, как таю я в его объятиях, сей наглец не без основания полагал, что принадлежать ему - величайшее счастье. Вспомнивши об этой его слабости, вдруг поняла я, как возьму реванш.
Довольно улыбнувшись в предвкушении сладкой мести, медленно подошла я к барону, беззаботно лежащему на постели. Ласковым голоском велела ему не шевелиться и беречь раны свои, пообещав, что всё сделаю сама, и начала, не торопясь, расстёгивать платье. Гнев и обида, охватившие меня, прогнали обычную мою застенчивость. Движения стали уверенны и плавны. И чувствовала я себя так легко и свободно, словно всё происходило не со мною, а иной женщиной, опытной, дерзкой, бесстыдной. Барон на мгновение растерялся при виде сей смелости, а потом довольно заулыбался, чувствуя себя приятно удивленным. Затаив дыхание, жадно ловил он каждый мой жест, наблюдая, как многочисленные одеяния покидают вожделеемое им тело. При виде сего соблазнительного зрелища улыбка, поначалу мелькнувшая на красивом его лице, бесследно исчезла. Беспечные серые глаза потемнели от страсти. Желание свело упрямые скулы. А чувственные губы вдруг пересохли, и барон нервно облизнул их, напоминая голодного волка, виденного мною однажды.
В напряженном безмолвии громко прошелестело и упало на пол легкое моё платье. Полуобнаженная, бесстыдно поставила я ножку свою на край кровати и, не спеша, сняла шелковый чулок. Помедлила, с насмешкою наблюдая, как судорожно глотнул воздух Владимир, и столь же неторопливо спустила второй чулок. Вспомнив, что барон любил развязывать шнуровку на моей груди, присела я рядом с ним и нежным шепотом попросила помочь. Владимир затрепетал, словно юнец, и, утративши обычную сноровку, начал непослушными пальцами распутывать завязки на кружевном корсете. Забавно было видеть, сколь волновался барон. И как, раздраженный своею неловкостью, он тихо ругнулся сквозь зубы, а потом с облегчением вздохнул, когда дрожащие его руки, наконец, справились с непокорною шнуровкою. Склонившись над Владимиром, я осторожно прикоснулась обнаженными грудками к его губам, позволив поцеловать напрягшиеся мои соски. И с ликованием осознала, что поменялась местами с хозяином своим. Теперь он, истомленный и послушный, беспомощно постанывал, когда властные мои пальцы нежно перебирали темные его волосы и гладили мускулистые плечи. Трепетал от легких моих поцелуев, безжалостно дразнящих губы его и тело. А когда нежно раздвинула я волоски на его груди и бережно лизнула темный сосок, то барон вздрогнул и выгнулся мне навстречу точно так же, как я когда-то.
Очарованный моими ласками, Владимир даже не заметил, что я полностью обнажила его. Раскинувшись подо мною и позабыв обо всем на свете, жадно встречал он каждое моё движение, бессловесный и покорный, словно раб. Лишь когда смелые мои пальчики завладели мужской его гордостью, жаркой и возбужденной, барон приподнял голову и умоляюще выдохнул моё имя. Но жалость не входила в планы вероломной его соблазнительницы. Я мечтала свести с ума хозяина своего, а потому продолжила томительные нежности. Мысленно благодарила я барона за неустанное усердие, с коим прежде обучал он меня любовной науке. Уроки сии неожиданным образом обернулись против него, сделавшись сладким моим оружием. Теперь опытный наставник молил, трепетал и покорялся собственной ученице. И когда настал волшебный миг полного нашего единения, то не он, как хозяин вторгся в меня. Нет! Это я поймала его в сладкий плен, медленно и властно опускаясь на пылающее его естество. Это я мучительно медленно двигалась, радостно наблюдая, как всё сильнее затягивает барона бездонная пучина страсти. Это я ускорила темп, осознав, что ещё чуть-чуть и он более не в силах будет терпеть покорное своё положение. А потом с упоением ощущала, как долго вздрагивает, трепещет и вновь взрывается он внутри меня, торжествующе понимая, что, пожалуй, никогда ещё Владимиру не было столь хорошо. Глядя на расслабленное его лицо, полное неги и блаженства, на миг пожалела я о коварной своей затее, но разум холодно одернул меня, воскресив в памяти былые обиды. Приказав сердцу забыть о сочувствии, дождалась я, когда Владимир открыл сияющие от счастья глаза, и ледяным голоском равнодушно спросила, доволен ли хозяин моими ласками и могу ли я теперь удалиться к себе.

К радости или огорчению, но коварный удар, нанесенный мною, оказался чувствительней, чем я полагала. От безжалостных моих слов, Владимир растерянно замер. Лицо его сделалось столь обиженным и ошеломленным, будто барона нежданно окатили ледяной водой. Счастливое сияние в серых очах погасло, сменившись таким страшным месивом боли и гнева, что в испуге отвела я свой взор. Комната наполнилась гнетущей тишиной, от коей стало трудно дышать. Но это было только началом. Не прошло и секунды, как барон, не говоря ни слова, легким движением подмял меня под себя и так сильно сжал в объятиях, что в глазах моих потемнело, и я подумала, что сейчас умру. До сих пор жутко вспоминать томительное молчание, с коим Владимир долго разглядывал моё лицо, крепко стиснув его в ладонях. От страха прикрыла я веки, не решаясь смотреть на барона, и потому, не ведала, что с ним творится. Не знаю, сколько длилось сиё безмолвие. Может пять минут, а может час. Время словно замерло. Ожидала я, что Владимир вот-вот разразится бешеною вспышкою гнева, но вместо этого заговорил он таким неестественно спокойным голосом, что я содрогнулась от ужаса. - Что случилось? - негромко спросил барон. - Что с тобой? - Перепуганная, я молчала, не в силах произнести ни слова. Язык мой стал, словно ватный, и онемел. Не услышавши ответа, Владимир резко тряхнул меня за плечи, и также тихо повторил вопрос. От неожиданности открыла я глаза и поймала бешеный взгляд барона. Как ни странно при виде ярости, горящей в серых его очах, вспомнила я былые обиды и, очнувшись, смогла противостоять Владимиру. Набрав в грудь побольше воздуха, на одном дыхании я спросила с издевкою: почему барону вдруг стали интересны мои чувства? Ведь ранее он о них не думал. И упрямо добавила, что, выполнив приказ хозяина, хочу теперь удалиться.
Выслушав сей ответ и, наконец, догадавшись, сколь сильно задели меня слова о хозяине, Владимир ослабил медвежьи свои объятья и перестал гневаться. Изумленно подняв брови, барон растерянно проговорил, что ничего не приказывал. Что слова его были шуткой, а сам он полагал, что я тоже соскучилась без него. Словно главный довод в свою защиту, Владимир с надрывом произнес: - Ты же сама приехала ко мне. - Вид у него при этом был столь униженный и растоптанный, что сердце моё в смятении замерло. Опустивши взор, увидела я, как сильно дрожит напряженное тело барона, а сквозь белоснежные бинты на его груди проступает кровь от растревоженных ран. Чуть не плача от жалости, я пролепетала, что приехала помочь, ибо он был в беде. И что напрасно Владимир всё решает за меня. Не лучше ли просто спросить. При сих словах барон, отстранившись, перекатился на спину и с болью выдохнул, что читал моё письмо и прекрасно знает, чего я хочу - под венец и не важно за кого, хоть за старика, да только замуж. И с горечью добавил, что лучше б я не приезжала. Лучше б умер он в госпитале и более не мучился. А потом, приподнявшись на локте, вдруг возбужденно и страстно спросил: - Неужели я так тебе противен?
Сострадание и любовь боролись во мне с обидою, но последняя сумела одержать верх, и я мрачно процедила, что вопрос задан слишком поздно. Что поинтересоваться об этом следовало ранее, до того, как сделал он меня своей наложницей. При сем справедливом, но жестоком упреке барон замер. Видно было, как мучительно ищет он слова для ответа и не может найти. От бездонных его глаз, расстроенных и растерянных, ощущение полной безысходности накатило на меня. Полагая, что Владимиру всё равно нечего сказать, вскочила я с постели и, обнаженная, забыв о слугах, кои могли увидеть меня в позорном сем виде, выбежала из комнаты барона.
К счастью, дом к тому времени погрузился в сон, и я благополучно добралась до спальной. Заперевши дверь, начала я лихорадочно одеваться, только сейчас понимая, чего натворила. И что в гневе, забыв возвышенные мечты и идеалы, коим учили меня, поступила, как наглая и беспутная наложница. И теперь барон так и будет относиться ко мне. От одной мысли о дерзком моем бесстыдстве, захотелось провалиться сквозь землю и более не видеть никого, тем более Владимира. Меж тем в коридоре послышались быстрые шаги барона, а дверь дрогнула под твердой его рукой. Обнаружив, что я закрылась, Владимир негромко попросил впустить его, ибо нам надобно объясниться. Услышав завораживающий бархатный голос, залилась я краской, не в силах вымолвить ни слова. Тогда барон повторил свою просьбу более громко и взволнованно. А я всё молчала, со стыдом понимая, что ныне не посмею даже поднять глаза на Владимира. Испугавшись, что что-то случилось, барон с тревогой спросил, всё ли со мной хорошо. И пригрозил, что сломает дверь, если я тотчас не отзовусь. Только тогда нашла я силы для ответа и беспомощно прошептала, что со мною всё в порядке. С мольбой добавив, что хочу остаться одна. Но барон не ушел. Вместо этого глухим голосом он произнес, что будет ждать, пока я впущу его. Молчание повисло меж нами, и, прижавшись к затворенной двери, услышала я, как по другую её сторону тяжело вздохнул Владимир. Боже, как захотелось мне забыть обо всем на свете и, бросившись к барону, вымолить у него прощения, а потом уснуть в обольстительных объятиях. Но я не поддалась пагубной слабости и, приказав себе быть стойкой, отошла прочь. Медленно опустившись на кровать, с тоской подумала я о будущем. Необдуманный мой поступок мог иметь серьезные последствия. Совсем недавно страдала я, боясь, что могу оказаться в тягости. Ныне предстояли мне те же волнения, и исход их был неизвестен. К тому же, с неизъяснимой горечью осознала я, как бы ни поступил Владимир, всё равно не ждет меня ничего хорошего. Если барон даст мне вольную и отпустит, то сердце моё будет навеки разбито. А если оставит в сладком рабстве, то погибнет бессмертная моя душа. Слезы брызнули из глаз и едкими горячими ручейками потекли по пылающим моим щекам, не принося, впрочем, обычного облегчения. Чтоб Владимир не слышал горьких моих рыданий, уткнулась я носом в подушку и сама не заметила, как заснула.
Утреннее моё пробуждение было безрадостным. Тут же вспомнила я вчерашнее и с грустью поняла, что так ничего и не надумала. Меж тем предстояло серьезное объяснение с Владимиром, обиженным и расстроенным безумной моей выходкой. Робко приоткрыв дверь, со смятением увидела я барона, спящего прямо на полу подле моей комнаты. В руке его красновато отблескивал фужер с засохшим винным осадком на дне. Рядом валялась пустая бутылка из-под любимого бордо. Осторожно переступив через босые ноги барона, тихо прошла я по безмятежно дремлющему дому. Страх, что Владимир вот-вот проснется, а я не готова к решительному разговору, терзал меня. Посему решила я прогуляться, чтоб спокойно всё обдумать. Если б ведать, какие неприятности меня подстерегают, ни за что на свете не вышла бы я из дому. Но откуда было мне об сем догадаться? Как говорит мудрая наша Варя, ежели б знал, где упал, там бы соломки и подстелил. Впрочем, может хорошо, что грядущее нам неизвестно. Ибо благодаря тревожной разлуке поняли мы с Владимиром, что бесконечно дороги друг другу и с той поры никогда более не ссорились.

Хмурое, неприветливое утро полностью отвечало печальному моему настроению. Пасмурно и мрачно было на прохладных небесах и на встревоженной моей душе. Грустно брела я по пустынным улицам, ругая себя за то, что поступила сгоряча, не подумавши. Следовало мне быть тоньше и умнее, и вместо безумной выходки спокойно усовестить барона, не доводя ни себя, ни его до крайности. Вспоминая, как расстроился Владимир от справедливых моих упреков, начинала я понимать, что вполне способна влиять на хозяина своего. И что хитростью и лаской могу добиться многого. Да только не ведала я, чего желать. Ибо даже в самых смелых мечтах не решалась представить себя супругой Владимира, понимая, что после венчания со мною жизнь его будет разбита, а сам он станет изгоем. Подобной беды для гордого барона я не хотела и не собиралась стать счастливой такой жестокой ценой. Меж тем трезвый рассудок нашептывал, что ныне Владимир чувствует себя столь виноватым, что непременно даст мне вольную и отпустит, если я о том попрошу. И что в моем положении правильнее всего расстаться с бароном. Но я не прислушалась к голосу разума, ибо все во мне, громко крича, противилось жестокой разлуке. Лишь час не видела я любимого, а уже скучала и волновалась, как он: не болят ли его раны, не пора ли их перевязывать. Страшно было подумать, что станется со мною, если потеряю я Владимира навсегда. В конце концов, прислушалась я к сердцу своему и решила, что добьюсь вольной, но не покину барона, ибо слишком сильно люблю его. В ответных чувствах Владимира не была я столь уверена и боялась, что нежная его любовь не продлится вечно. Но даже эти сомнения не могли остановить меня.
Пронзительный ветер развевал длинную мою шаль и пышную юбку, холодя ладони и щеки. Но я ничего не замечала, ибо душа моя гораздо сильнее трепетала пред неведомым грядущим. Так добралась я до восточного базара, куда мы со слугами заходили однажды. Подумав, что Владимир проснулся, и не желая его тревожить, собралась я повернуть домой. Однако, прежде захотелось мне порадовать любимого, купив ему какую-нибудь безделицу. Улыбнувшись роковой своей затее, зашла я в лавку, в коей уже бывала, и, поздоровавшись с быстроглазой торговкой, ловко хозяйничающей там, объяснила, чего хочу. Коварная женщина тут же полюбопытствовала о размере подарка, выясняя: поможет ли кто-нибудь нести его. Я простодушно ответила, что, к сожалению, сопровождающих со мною нет. Тогда торговка помогла мне выбрать небольшую безделушку. А после с притворным сочувствием, кое приняла я за чистую монету, ласково предложила выпить горячего чаю, чтоб отогреться. Ничего не подозревая, поблагодарила я женщину за доброту и прошла за ней в соседнюю комнату, где стоял невысокий столик, покрытый скатертью с пестрыми восточными узорами. Усадив меня на мягкую скамеечку, торговка через минуту принесла красивый поднос с яркими чашками и металлическим чайничком, расточающим душистый аромат. Вкус сего напитка показался мне странноватым, однако, не желая обидеть приветливую хозяйку, выпила я всё до дна, согреваясь и чувствуя, что начинает меня клонить в сон. Промолвив слова благодарности, собралась я встать, чтоб прогнать дрёму, но ноги не послушались меня. Испуганная, попыталась вскрикнуть, но лишь слабый стон исторгся из моей груди. Комната вдруг дрогнула и завертелась с немыслимою быстротою. Лицо торговки стало расплываться, превращаясь в бесформенное пятно, и я потеряла сознание.
Полагаю, вынужденный сей обморок длился довольно долго. Судя по всему, хитрая женщина, оценившая мою красоту, решила использовать удобный случай и вероломно добавила в чай сонного дурмана. Ибо, когда я очнулась, голова моя была крайне тяжелой, а во рту стоял отвратительно горький привкус. Первое, что я ощутила, были чьи-то руки, по-хозяйски развязывающие ленты моей шляпки и аккуратно её снимающие. Потом раздался довольный женский голос, молвивший что-то на незнакомом языке. Осторожно приоткрыв глаза, увидела я давешнюю торговку, а рядом с ней немолодую статную брюнетку, которая одобрительно трогала золотистые мои локоны, пропуская их сквозь пальцы. Комната, куда принесли меня, была обставлена по-восточному пышно. Сама я лежала на широкой кровати под пестрым балдахином. Брюнетка увидела, что я очнулась, и по-русски осведомилась об моем состоянии. Я отвечала, что мне очень плохо, и, указав на торговку, добавила, что та опоила и похитила меня. И что я требую незамедлительно вызвать полицию. В противном случае все, причастные к сему преступлению, будут сурово наказаны. Но незнакомка только усмехнулась и грубо посоветовала мне забыть об угрозах, иначе обращение со мною не будет столь деликатным. Уяснив, что темноволосая женщина заодно с моей похитительницей, я решила не пререкаться, и попыталась договориться со злодейками, обещая плату за освобождение. Но предложение не вызвало интереса. Как позднее выяснилось, брюнетка намеревалась продать меня в Персию, где за девушку, подобную мне, посулили ей безумно много. Обращаться же за выкупом к моим родственникам похитители опасались, полагая, что могут вместо денег нажить неприятности. К счастью, оказия, с коей собирались переправить меня в чужую страну, ожидалась не скоро. Посему продержали меня в Пятигорске несколько недель, и сиё обстоятельство спасло сестру твою, Сонечка, от ужасной участи.

На этом позволь, ангел мой, прервать затянувшийся рассказ и, пожелав тебе счастия и благоденствия, на время распрощаться. Жду ответного твоего письма, милая сестричка. Надеюсь, советы мои не кажутся тебе надоедливыми и старческими. Искренне прошу, прислушайся к ним.
Нежно целую.
Твоя Анна.

*****

5 июля 1843 года

Милая моя Сонечка!

Как же развеселила ты меня наивною просьбой поскорее отписать тебе подробности моего кавказского приключения, кое величаешь ты романтическим. Поверь, дорогая сестричка, ничего увлекательного в происшествии сем не было. Да и что хорошее может быть в сидении под замком и ожидании омерзительной участи. Поверь, дни моего заключения были однообразны и тоскливы. Лихорадочно пыталась я изыскать средства для своего спасения, но не находила. Содержали меня роскошно, холили и лелеяли. Однако переживания душевные были столь сильны, что я худела и чахла на глазах. Заметивши это, разрешили мне прогуливаться во внутреннем дворике, но лучше от сего мне не стало. Ведь свобода была всё также далека. Кроме темноволосой хозяйки дома, коя уже считала меня своей собственностью, общалась я только с молодой служанкой, ухаживавшей за мной. Поначалу пыталась я подружиться с этой тихой и незаметной девушкой. Но всё было напрасно. Видимо её так запугали, что служанка боялась лишний раз молвить слово в моем присутствии. Лишь на третий день моего заточения с трудом я выяснила, что зовут застенчивую девушку Наринэ. И что будет она заботиться обо мне до самого моего отъезда. Но когда захотела я выяснить поподробнее свое будущее, служанка замолчала, испугавшись, что сболтнула лишнее. Впрочем, через пару дней случилось маленькое происшествие, немного сблизившее нас.
Обычно вечером Наринэ готовила для меня теплую ванную со столь душистыми и приятными благовониями, что, не взирая на моё отчаяние, после неё спала я спокойно и крепко. Но в этот раз до ванны дело не дошло. Поторопившись, Наринэ пролила воду, поскользнулась и упала, неловко подвернув руку. Я помогла ей подняться и усадила на кровать. Однако, девушка стонала от боли и жаловалась на поврежденный локоть. Вспомнивши врачебные свои познания, внимательно осмотрела я опухшую руку и поняла, что кроме заурядного вывиха ничего страшного не произошло. Вправить его оказалось не сложно. Наринэ пришлось потерпеть одно мгновение. Зато потом боль отступила, и девушка рассыпалась в благодарностях, удивляясь необычному моему умению. В ответ рассказала я про ураган, пронесшийся над нашей деревней, и про то, как помогала доктору лечить раненых. В тот вечер засиделись мы допоздна, приветливо беседуя. Наринэ по секрету поведала мне, что хозяйка дома персиянка. И что в годы молодости та была известной ракассой, по-русски танцовщицей. Услышавши это, я ничуть не удивилась. Ибо брюнетка сразу показалась мне невероятно гибкой и стройной для немолодого своего возраста. А вскоре загадочная персиянка и меня познакомила со своим искусством.
Надобно сказать, что восточный танец весьма своеобразен, а на наш неискушенный взгляд просто непристоен. Исполняют его в откровенном полупрозрачном наряде, состоящем из лифа и юбки, а то и шаровар, расшитых бисером и монетками. Ноги у танцовщицы должны быть босыми, чтоб показать, как близка она ко всему земному. Но не только наряд откровенен до вульгарности. Сам танец ещё неприличнее. За волнообразные покачивания бедрами назвала бы я его danse du ventre. Ибо чувственные движения более всего затрагивают сию часть тела. На мужчин танец производит столь неизгладимое впечатление, что жестокий Наполеон, завоевавши Египет, приказал отрубить головы четыремстам ракассам, чтобы те не вводили в сладкий соблазн его солдат. Вот этому магическому танцу решила обучить меня персиянка. Поначалу всё во мне возмутилось при виде сего бесстыдства, и хотела я отказаться от греховного занятия. Но, вспомнивши, что нахожусь в заточении, и что должна использовать каждый шанс для спасения, скрепя сердце, передумала и принялась усердно заниматься. Прилежание моё было вознаграждено благосклонным отношением персиянки, безумно любившей былое своё ремесло. А вскоре наставница моя стала говорить, что я самая способная её ученица и просто создана для ракса, то есть танца. Щедро делилась она со мною секретами волшебного мастерства. Так научилась я раксу с бубном, предназначенному для праздника, раксу с металлическими тарелками, передающими зрителям силу и бодрость, а также знаменитому раксу с семью вуалями, каждая из коих олицетворяет что-либо одно: красоту, любовь, здоровье, материнство, власть, магию и вечность. По персидской легенде первой станцевала его богиня Иштар, спускаясь к любимому в подземный мир и оставляя по вуали позади каждых семи его врат. К несчастью, не могла я разделить радость моей учительницы, ибо слишком хорошо понимала, к чему меня готовят. Каждый новый день уменьшал и без того слабые надежды на спасение, приближая губительный отъезд. Но когда совсем опустились у меня руки, и отчаяние завладело душой, случилось несчастье, кое помогло счастью моему.
Я и подумать не могла, что у Наринэ может быть ребенок, столь юной и хрупкой казалась мне она. Но однажды утром служанка пришла вся заплаканная и рассказала, что её маленькая дочка заболела. Что всю ночь малышка металась и стонала, трогая ушко, а к утру стало ей совсем худо. Окончив печальную историю, Наринэ упала к моим ногам и принялась умолять о помощи, превознося врачебное искусство, явленное мною уже несколько раз. Я обещала сделать всё, что в силах моих, и грустные глаза Наринэ засветились надеждою. Выскочив из комнаты, вскоре вернулась она с крошечной девочкой на руках. Малышке было не более двух годиков. Если бы не боль, исказившая нежные черты её личика, то казалась бы она живым ангелочком с той лишь разницей, что глаза у крошки были темны, как ночь, а черные кудряшки отливали синевой. Я внимательно осмотрела маленькую мученицу и поняла, что она верно указывала на бедное своё ушко. Оно-то и было причиною страданий. К сожалению, лишь раз видела я у доктора Штерна подобного больного. Но тогда из воспаленного уха сочился гной. У малютки же он не находил выхода и давил на несчастную детскую головку, вызывая мучительную боль. Поразмыслив, решила я сделать в ушке прокол, и объяснила это тихо плачущей матери. К удивлению моему Наринэ тут же согласилась, сказав, что полностью доверяет мне. Раскалив тонкую иглу над огнем и подготовив всё необходимое, велела я Наринэ крепко держать дочку и одним легким движением надколола ушко, смазав потом целебной смесью. Движения мои были четки и уверены, но сомнения в верности предпринятого лечения терзали меня. Однако, отгоняла я их прочь, понимая, что иначе не смогу помочь больной. Весь день провозились мы с малышкой, меняя целебные турундочки и промывая ушко. Только к ночи жар спал, и девочка спокойно задремала. А мы с Наринэ обнялись и тихо заплакали от радости.
Каким же счастливым показался мне вечер, и каким безнадежным и жутким стало последующее утро. Сразу после пробуждения накатила на меня страшная тошнота, ярко и неумолимо подтвердившая давние мои догадки. На краткий миг почувствовала я себя счастливейшей из смертных, осознав, что под сердцем у меня ребенок Владимира. И тут же охватило меня смятение, ибо хорошо понимала я, что, как только тюремщики мои обнаружат, что я в тягости, тут же изведут невинного младенца. Сердце моё мучительно застонало, говоря, что не переживет, если с ребеночком, коего желала я всей душой, что-либо случится. Слезы покатились из глаз. Не успела я успокоиться и привести себя в порядок, как в комнату вошла счастливая Наринэ, торопившаяся поделиться добрыми новостями о дочери. Увидевши моё состояние, догадалась она, что я в тягости, и поспешила меня уверить, что сохранит всё в тайне. Однако, я продолжала горько плакать и сквозь слезы с трудом ответила ей, что молчание лишь отсрочит гибель моего ребенка. Ибо рано или поздно, но беременность мою обнаружат и лишат меня радости материнства. При сих словах Наринэ нахмурилась и решительно шепнула, что готова на всё, чтобы мне помочь. Так началось непростое моё спасение.

Если бы ты знала, Сонечка, как возрадовалась душа моя от добрых слов Наринэ. Наконец-то появилась у меня союзница, а вместе с ней надежда на спасение, о коем отчаялась я мечтать. Не медля ни минуты, растолковала я Наринэ, где отыскать Владимира и что ему поведать. Подруга моя забеспокоилась, как отнесется барон к её появлению, но я уверила Наринэ в доброте Владимира и в том, что ни за что на свете не причинит он вреда ни мне, ни благородной моей спасительнице. Наринэ обещалась исполнить всё в точности и тем же утром, отлучившись под удобным предлогом, отправилась к Владимиру. К счастью, барон был дома, ибо совсем недавно вернулся после бесплодной поездки в далекое селение, где будто б видели блондинку, похожую на меня. Уже потом, Владимир рассказывал, что чуть не сошел с ума от радости, услышав от Наринэ счастливую весть и, что, наверное, испугал отважную мою посланницу. Ибо, взволнованный, он крепко взял девушку за руки и долго не отпускал их, страшась, что всё это сон, и Наринэ лишь привиделась ему, усталому и упавшему духом.
Бесследное моё исчезновение барон считал божьей карой за содеянные им грехи. Упорно разыскивая меня, он молился, обещая, что никогда более не причинит любимой ни боли, ни обиды. Искренне раскаиваясь, Владимир поклялся перед господом, что если только найдет меня, то на коленях вымолит прощение и уговорит стать законной его супругой. Ибо в мучительной разлуке барон понял, что готов потерять всё на свете, но не меня. К пущему его отчаянию, исчезла я бесследно, ничего не разъяснив. Растерянный Владимир предполагал найти хотя бы записку, но даже её не обнаружил. Посему он не знал: просто ли я сбежала, обидевшись на бесцеремонное его обращение, или же попала в беду. Неизвестность угнетала барона более всего. Особенно боялся он, что такую красавицу, как я, могли похитить. В розысках своих Владимир обращался к горцам и даже выкупил из чеченской неволи неведомую блондинку. Но к горькому его разочарованию, то была не я. Дни шли. Поиски были напрасны. Надежды таяли. В довершение всего, из поместья пришел ответ, в коем говорилось, что и там я не объявлялась. Барон был на грани отчаяния. За четыре недели моего отсутствия бедный Владимир прошел все круги ада. Пару раз хотел он пустить себе пулю в лоб, и остановила барона лишь хрупкая мысль, что могу я нуждаться в его помощи.
Приход Наринэ сверкнул Владимиру словно солнечный луч в унылой и мрачной тьме, согревая исстрадавшуюся душу и возвращая надежду, казалось бы, утраченную навсегда. Охваченный жаждой действий, барон тут же пустился в расспросы обо мне. И Наринэ подробно рассказала, что наша хозяйка довольно открыто покупает девушек, обучает их восточным танцам, а затем выгодно продает. Но что меня она держит совершенно отдельно, спрятав от всех, и собирается отправить в далекую Персию. Рассказ Наринэ ужаснул и разгневал барона. Немного успокоило его лишь известие, что я цела и невредима, что меня не обижают, а напротив холят и лелеют. Поначалу Владимир собирался действовать силой, окружив дом и ворвавшись внутрь. Но его остановили опасения, что я могу пострадать при подобном штурме. Да и Наринэ подтвердила опрометчивость сего поступка, поведав, что в доме устроен потайной ход, о коем она слышала краем уха, но не ведала, в каком месте он скрыт. Тогда Владимир переменил планы и решил действовать хитростью, коя и привела его к успеху.
Горячо поблагодарив Наринэ, барон обещал ей своё покровительство, прогнав страхи и сомнения, терзавшие добрую мою подругу. Подробно расспросив обо всем, проводил он её и просил передать, чтоб я ничему не удивлялась и ни об чем не тревожилась, потому как он непременно меня освободит. С сей благой вестью и вернулась запыхавшаяся, но довольная Наринэ. Сказать, что я обрадовалась - ничего не сказать. Ибо от счастья всё во мне сладко затрепетало. Впервые за долгие дни плена захотела я петь, и из улыбающихся моих уст полился нежный романс, коий особенно нравился Владимиру. Боже, как хорошо мне было. Солнышко снова сияло. Мир, казавшийся прежде безнадежно серым, сверкал яркими красками. Любимый мой знал, где я, и обещал спасти. Ни минуты не сомневалась я, что всё будет так, как сказал Владимир. И потому нетерпеливо ждала его появления, стараясь унять сердечко, беспокойно бьющееся в груди, и, помня, что должна быть готовой ко всему, как он велел.

Меж тем задумка Владимира начала осуществляться. Не мудрствуя лукаво, барон самым простым путем попал в дом, где прятали меня. Открыто явился он к персиянке и, притворившись, что желает приобрести восточную танцовщицу, попросил показать товар. Подобный визит не был для хозяйки нашей чем-то особенным, и она приветливо встретила возможного покупателя. Посмотрев, как танцуют невольницы, барон притворился разочарованным и с огорчением молвил, что наслышан о бесовском наваждении, кои восточные плясуньи производят на неискушенных зрителей. Но, к сожалению, глядя на сей танец, он не испытывает ничего подобного. Персиянка, обиженная за любимое искусство, всё же согласилась, что девушки пока не слишком опытны и умелы. И заверила, что ежели б барон увидел настоящую ракассу, то пришел бы в неописуемый восторг. Владимир отвечал, что сиё есть его заветная мечта. Ибо рассказы путешественников о восточных танцах столь сильно поразили его воображение, что с тех пор он только об этом и думает. Затем, барон горячо добавил, что ежели появится у персиянки подлинно искусная плясунья, то готов он отдать любые деньги, чтоб только завладеть ею. Хозяйка моя любезно обещалась известить барона, как только появится у неё достойная танцовщица. Но хоть Владимир и произвел на персиянку неотразимое впечатление, меня она показывать не стала. Впрочем, барон на это и не рассчитывал.
Галантно распрощавшись, Владимир вышел из дому и стал прогуливаться неподалеку, сделавши вид, что ждет, пока кучер поправит сбившееся колесо. Расчет его оказался верен. Вскорости, как и предсказывала Наринэ, появилась хозяйка, обыкновенно в полдень отлучавшаяся по своим делам. Владимир подал условленный знак князю Репнину, чья карета стояла поодаль, и тот, стегнув лошадей, погнал их прямо на персиянку, переходившую улицу. От неожиданности, женщина растерялась и замерла. Так бы она и погибла, если бы не Владимир, подбежавший и в последнюю секунду ухвативший коней под уздцы. Стремясь произвести пущий эффект, барон медлил до последнего и в итоге сам немного пострадал. Но даже из сей неприятности сумел он извлечь выгоду. Ибо, когда пришедшая в себя персиянка, погрозив кулаком ускакавшему лихачу и послав ему вслед злобные проклятия, принялась горячо благодарить своего спасителя, Владимир сделал вид, что совсем плох.
Взволнованная женщина тут же позвала слуг, перенесших его в дом. Оказавшись в постели, барон очнулся и слабым голосом попросил послать за доктором, который уже был предупрежден. Прибывший врач осмотрел Владимира и, как было условлено, сказал, что больному нельзя передвигаться. И что при завтрашнем визите он скажет точнее, сколько дней барону нужно оставаться в постели. Владимир с напускным недовольством запротестовал, говоря, что хочет ехать к себе. Но благодарная персиянка принялась умолять его остаться, обещая заботиться о бароне и выполнять все его желания. Владимир притворился, что поддался на уговоры, и таковою хитростью оказался в доме, где томилась я в неволе. Поначалу барон хотел выждать, чтоб слуги немного попривыкли к нему, а потом с помощью Наринэ добраться до меня и освободить. Но обстоятельства сложились иначе. И Владимиру пришлось рисковать нашими жизнями, из коих он более всего беспокоился о моей и менее всего о собственной. Весь день, пока персиянка заботливо ухаживала за мнимым больным, тревожился он обо мне. А ночью с трудом заставил себя заснуть, ибо сходил с ума от мысли, что нахожусь я совсем рядом, а он вынужден терпеть разлуку, выжидая удобный момент для безопасного моего спасения.
На следующий день доктор сказал, что потревоженные раны начали заживать, но Владимиру следует пока соблюдать постельный режим. Хозяйка с готовностью подтвердила, что рада заботиться о больном столько, сколько надобно. И правда, как говорил потом Владимир, персиянка была внимательна к нему, как к родному сыну, а участие её было глубоким и непритворным. Всё время пыталась она угодить своему больному, приласкать и порадовать. Когда к вечеру барон совсем заскучал, принялась она рассказывать увлекательные истории о восточных танцах, коими он так интересовался прежде. Поначалу барон слегка оживился, но потом опять загрустил, молвив, что всё это лишь красивые сказки. И что, верно, никогда ему не насладиться сим пленительным зрелищем. От печального вида Владимира сердце персиянки дрогнуло. Женщина и так испытывала к барону глубокую признательность за чудесное своё спасение. А в два дня, проведенных рядом, Владимир стал ей столь симпатичен, что персиянка была готова на всё, чтобы отблагодарить и порадовать его.
Отбросивши сомнения, взяла она с барона слово не рассказывать никому о том, что сейчас он увидит, велела слугам всё подготовить и отправилась ко мне. Я уже ведала от дорогой моей подруги, что Владимир в доме, и насилу хранила спокойствие. Услышавши от хозяйки приказ, показать обретенное в плену мастерство и исполнить для неведомого гостя танец семи вуалей, сразу догадалась я, кто сей незнакомец, и от счастливого предчувствия нашей встречи сердце чуть не выпрыгнуло из моей груди. К счастью, персиянка, заметив сиё беспокойство, посчитала причиной его обычную мою застенчивость и довольно строго велела успокоиться и переодеться для танца. Наринэ, явившаяся помочь, тоже дрожала от волнения, и насилу обрядила меня в бесстыдный наряд. Поглядевши в зеркало, ужаснулась я его откровенности. Впрочем, раздумывать было некогда. Стараясь успокоиться, напомнила я себе, что ежели хочу спастись, то должна держаться, как ни в чем ни бывало. Собравшись с силами, гордо подняла я голову и следом за незнакомой служанкой пошла в половину дома, где прежде ни разу не бывала.

Трепеща от радостного предчувствия встречи с Владимиром, и посему почти не слушая, как служанка суетливо повторяет наставления, переданные мне хозяйкой, остановилась я у входа в незнакомую комнату. Из распахнутых дверей уже доносилась мелодия танца семи вуалей. Спрятавши лицо под тончайшим шелковым платком, коий персиянка величала вуалью красоты, беспокойно проверила я остальные шесть платков, закрепленных на бархатном пояске столь ловко, что вместе составляли они широкую юбку. Пора было начинать, но волнение мешало сосредоточиться. От страха, что сделаю я что-то не так, бросало меня то в жар, то в холод, кружа голову и ввергая в лихорадочный озноб. Стараясь успокоиться, крепко обняла я дрожащие плечи и строго напомнила себе, что ныне решается не только скромная моя судьба, но и бесценная жизнь младенца, коего ношу я под сердцем. Мысли о ребенке вдохнули в меня силы, вернув утраченное было мужество. Унявши таким образом волнение, стала я думать только о танце и позволила соблазнительной мелодии завладеть мною.
Музыка, сладкая и тягучая, как восточные лакомства, томной волной наполнила тело, поднимаясь от босых пяток к шелковистым завиткам волос. Каждая, самая маленькая моя частичка пленительно затрепетала и подхватила чарующий ритм. Чувствуя, как томная мелодия нежно покачивает меня на волшебных своих волнах, плавной и уверенной походкой вошла я в просторную комнату, мельком отметив, что это верно спальная, ибо подле окна стоит кровать под бархатным балдахином. Многочисленные масляные лампы нежным розовым светом освещали центр залы, но края её тонули в призрачной полутьме. Посему не могла я рассмотреть лицо темноволосого мужчины, небрежно раскинувшегося на широкой постели. Но от всего его облика повеяло на меня чем-то столь родным и близким, что сердце сладко заныло, шепнув: это он, твой Владимир. Тут хозяйка, сидящая подле незнакомца, повелительно махнула рукой, и, не останавливая мерный шаг, начала я танец семи вуалей, расслабив тело и плавно покачивая бедрами в такт музыке, как учили меня. Но ежели ранее, на уроках, колдовской ритм руководил мною, то сейчас, когда пришел решающий час, настолько исполнилась я мужества и вдохновения, что мелодия покорилась мне и преданно полетела следом, послушная причудливым моим фантазиям.
Каждое моё движение рождало чарующую музыку. Вот пятки мои застучали по полу и высекли удары из невидимых тамбуринов. Вот темп ускорился, становясь всё быстрее и жарче, и следом за поднятыми моими ладонями устремились вверх нежные флейты, незримые за занавесью из блестящего шелка. Вот томно изогнувшись, сбросила я первую вуаль, открывая лицо, окруженное облаком золотистых волос. Оркестр на миг замер. Темноволосый зритель резко подался вперед. Кинувши быстрый взгляд из-под ресниц, с радостным торжеством узнала я любимого, и безудержный, безумный восторг охватил меня. Представивши себя беспечной одалиской самого прекрасного на свете султана, закружила я по комнате в вихре танца, рождая бурные волны на струнах напевных цимбал. Длинная вуаль любви вспорхнула с пояса и понеслась рядом с гибким моим телом, вторя чувственным его движениям. На миг замерев подле зачарованного барона, весело качнула я тяжелыми локонами, так что бусинки, вплетенные в них, нежно прозвенели ему: люблю, люблю, люблю. Повторяя взглядом откровенное своё признание, медленно провела я ладонью по напряжено застывшим плечам Владимира и оставила на них вуаль власти.
Лицо барона осталось непроницаемым, но серые очи так жарко полыхнули мне в ответ, что я сладко содрогнулась под любовным их огнем, упиваясь своим счастьем. Никогда ещё не казалась я себе такой красивой. Никогда не чувствовала столь желанной. Ощущая, что ныне подвластно мне всё на свете, позволила я телу своему двигаться по собственной его воле, вдохновенно сочиняя танец, в коем трепещущее моё сердце говорило о любви. Очи мои не могли оторваться от прекрасного лица Владимира, с наслаждением наблюдая, как бездонный темный взгляд алчно скользит по гибкой моей фигурке, теряющей одну вуаль за другой. Сердце замирало в истоме при виде того, как соблазнительное сиё зрелище сводит с ума любимого моего. Каждым жестом, каждым взглядом вбирала я в себя жгучий огонь его желания и, дойдя до вершины страсти, когда нет уж сил переносить томительный её жар, одним резким движением ладоней возвращала накопленный пыл и без того возбужденному Владимиру.
Души наши летели друг к другу. Тела жаждали слиться в единое целое. Уже последний покров остался на подвижных моих бедрах. Вот отстегнула я его и легко подбросила высоко вверх, оставшись в одном бархатном пояске и ни капли не стыдясь прелестной своей наготы, коей столь жадно любовался зачарованный барон. Магическая вуаль вечности воспарила в воздухе, раскаленном от нашей страсти, нарисовала замысловатые круги под узорными сводами и плавно опустилась на пол, приказав молчать незримому оркестру. Трепеща от возбуждения, устремила я свой взор я на Владимира и невольно повторила жест, коему меня учили. Повернувши ладонь вверх, загнула я по очереди пальчики свои, начиная с мизинца, что значило на языке танца безумное и безудержное желание. И хоть Владимир не ведал сего восточного жеста, но понял меня без слов и порывисто поднялся навстречу.

Охваченные любовною лихорадкою, совсем позабыли мы про персиянку. Меж тем, на протяжении танца, хозяйка моя с довольною усмешкою поглядывала то на барона, то на меня. Было видно, что наслаждается она удачным моим выступлением, жадно подсчитывая, насколько увеличит и без того высокую цену своей рабыни. Помимо корыстных радостей, танец потешил гордость самолюбивой персиянки. Насмешливый барон, ещё вчера пренебрежительно отзывавшийся об искусстве ракса, сегодня потерял голову при виде колдовского танца и выглядел совершенно обезумевшим от страсти. Однако, подобное сумасшествие не входило в планы моей хозяйки, собиравшейся лишь позабавить Владимира соблазнительным танцем, но вовсе не желавшей, чтобы упали мы друг другу в объятия. Алчность оказалась сильнее благодарности. Посему, беспокоясь об сохранности ценной рабыни, персиянка громко кашлянула, напоминая про своё присутствие, и лукаво осведомилась у Владимира: понравился ли ему танец.
Низкий и резкий её голос рассек томительную тишину, возведя меж нами незримую преграду. Владимир вздрогнул, с трудом пробуждаясь от любовного наваждения. Темные его очи с яростной досадой сверкнули над упрямыми скулами, разом окаменевшими в борьбе с запретным желанием. И хотя мне тоже было нелегко, но, видя терзания барона, позабыла я об собственных сожалениях. Захотелось броситься к любимому, утешить его и приласкать, обнять напрягшиеся плечи, разгладить хмурую складку меж черных бровей, поцеловать мучительно искривившийся рот. Однако, суровая действительность предписывала свои правила и, обуздав нежный порыв, замерла я на месте, ставши бессловесной зрительницей.
Меж тем барон полностью овладел собою, но страсти своей скрывать не стал и, поворотившись к персиянке, пылко подтвердил, что околдован волшебным танцем и прелестною исполнительницею. И тут же попросил продать меня, обещая заплатить любые, самые немыслимые деньги. Но жадная женщина остудила его пыл. Медленно, но твердо покачав головой, она заявила, что, во-первых, цена слишком высока даже для богатого человека. А во-вторых, золотоволосая танцовщица уже обещана покупателю, уплатившему за неё целое состояние. Кроме того, рассудительно добавила персиянка, обладание подобной красавицей не принесет барону счастья, а напротив, разрушит всю его жизнь.
С беспокойством увидела я, как при сих словах Владимир задумался, и серые его очи затуманились тревожным сомнением. Лукавая женщина заметила сию неуверенность и с удвоенной силой продолжила уговоры, под конец сказав, что готова прислать парочку рабынь, чтобы барон утолил закипевшую страсть. Криво усмехнувшись, Владимир отвечал, что мудрые доводы вкупе с заманчивым предложением заставили его передумать, и что более он не хочет покупать меня. Персиянка довольно заулыбалась и начала игриво осведомляться, собирается ли барон предаться любовным утехам, и не помешают ли ему раны. Но противное щебетание тут же прервало зрелище, от коего игривое настроение моей хозяйки мгновенно улетучилось.
Ладонь Владимира неуловимым движением скользнула под подушку и, словно по волшебству, в сильных его пальцах очутился пистолет, грозно глянувший темным дулом на посеревшую от ужаса персиянку. Впрочем, и у меня внутри всё заледенело, когда поняла я, сколь рискует Владимир. Сердце моё болезненно ухнуло, чуть не разорвавшись в груди, а потом бешено заколотилось. От волнения на глаза навернулись слезы, отчего предметы в комнате слились в одно блестящее розовое пятно. Вытерев соленую влагу, с удивлением увидела я, что барон абсолютно спокоен, а лицо его всё так же приветливо. Только серые очи смотрят холодно и беспощадно. Ласково кивнув мне головой, Владимир продолжил насмешливую речь, молвив, что решительно отказывается от намерения купить меня, потому как собирается забрать совершенно бесплатно. И бесшабашно добавил, что не советует звать на помощь, ибо рука у него давно уже чешется на зловредную похитительницу беззащитных девушек, и что пристрелит он персиянку, лишь заметит что-либо подозрительное. Голос Владимира звучал негромко и весело, и оттого был особенно грозен.
В первые мгновения персиянка была столь напугана, что от страха оцепенела и не могла вымолвить ни слова. Затем, пришедши немного в себя, она злобно прошипела, что за насилие барона накажут по всей строгости закона. Владимир ядовито хмыкнул и сказал, что видимо она так ничего и не уразумела. И что он целый месяц волновался и разыскивал меня не для того, чтоб пререкаться с глупою преступницей. Тут персиянка, наконец, начала что-то понимать, и бледное её лицо перекосила бессильная злоба, а лоб и щеки пошли красными пятнами. Непристойно выругавшись, принялась она что-то быстро и довольно бессвязно бормотать, пытаясь видимо сообразить, откуда у Владимира пистолет, потому как расслышала я, что-то сумбурное про оружие и про мерзкого докторишку. При упоминании о враче барон хмыкнул и с издевкой похвалил персиянку за догадливость. Затем аккуратно прикрыл пистолет шелковым покрывалом и велел позвать слуг, чтоб принесли они обычную мою одежду.
Пока торопясь и путаясь в завязках, приводила я себя в надлежащий вид, Владимир старался подбодрить меня, то забавно подшучивая над моею медлительностью, то мило сожалея, что не может помочь мне со шнуровкою. Сам он быстро и ловко одевался, не выпуская из-под прицела мою похитительницу. Вскоре были мы готовы. Владимир нежно поцеловал меня губы, как сказал он, наудачу, и, крепко взяв за локоть мрачную персиянку, сказал мне стать по другую сторону. Выстроившись таким образом, странная наша процессия медленно тронулась к выходу. К несчастью, хотя хозяйка побоялась дать знак слугам, но последним показалась подозрительной необычная её молчаливость и бледный вид. Посему на свой страх и риск решились они проверить, всё ли в порядке и не надобна ли помощь. И вот, когда были мы всего в двух шагах от выхода, словно из-под земли вырос здоровенный детина, преградивший путь и мрачно доложивший, что хозяйку срочно зовут на женскую половину, ибо там случилась беда. Не теряя присутствия духа, Владимир крепко сжал плечо персиянки и громко спросил, неужто не проводит она дорогих гостей? Но женщина ничего не отвечала, то ли окончательно растерявшись, то ли наоборот расхрабрившись в присутствии слуг.
Неловкая пауза затягивалась. Тут стало бы всё понятно и последнему глупцу. А слуги оказались гораздо сообразительнее. Задув свет, бросились они на нас с Владимиром, стараясь под покровом темноты освободить хозяйку. Оттолкнувши персиянку и застрелив детину, коий преграждал выход, барон прикрыл меня своим телом, велев бежать на улицу и звать подмогу. Сам он сдерживал дворню, стреляя наугад, но вполне успешно. По крайней мере, никто не смел приблизиться к нам, а пару раз донеслись до меня стоны, говорившие, что пули достигли цели. На беду дверь закрыли на замок, об чем я и сказала Владимиру. Услышавши это, барон на миг повернулся и, ощупью разыскав скважину, выстрелил в упор. После сего дверь поддалась нашему натиску, и я вырвалась на свободу. Но выстрелы, сделанные Владимиром, оказались последними. Патроны кончились, и барону пришлось схватиться в рукопашную с целой сворой разъяренных слуг.
К счастью, на звук стрельбы уже бежал дежуривший подле дома Репнин и с ним ещё несколько офицеров. Ворвавшись внутрь, они быстро скрутили присмиревшую дворню, однако, ловкой персиянке удалось скрыться в возникшей суматохе. Прибывшей полиции только и осталось, что выслушать рассказ Владимира. Объяснившись с голубыми мундирами, барон шутливо пожурил друзей, отнявших у него лавры единоличного спасителя, и затем, благодарно обняв их, распрощался. Во всё время разговора Владимир бережно, но крепко сжимал мою ладонь в своей, не отпуская ни на миг, словно боясь снова меня потерять. Я же молчаливо наслаждалась нежным рукопожатием, не думая ни о чем и всё ещё не веря в долгожданное свое спасение. Вот так, не размыкая рук, сели мы в карету, оставляя позади пережитой ужас, коий именуешь ты моим кавказским приключением, и отправились домой.

На сем, ангел мой, заканчиваю письмо и прощаюсь с тобою, возвращаясь к делам семейным. Ибо любящий муж зовет меня на прогулку, весело подшучивая над писательским увлечением, охватившем драгоценную его супругу. С обычною милою усмешкою барон интересуется: не собираюсь ли я заделаться русскою Жорж Занд, перейдя от чтения романов к сочинительству оных. А на мой ответ, что это лишь письмо к тебе, почти серьезно требует проявить внимание к супругу, для приличия черкнув и ему пару нежных строк.

Береги себя, дорогая Сонечка, и чаще пиши мне о своих делах.
Крепко целую твои розовые щечки, любящая сестра Анна.

*****

27 июля 1843 года

Милый ангел мой, Сонечка!

Как же рада я подробному письму, в коем описываешь ты мирные свои будни. Напрасно сетуешь ты на некоторое их однообразие. По скромному моему мнению нет ничего лучше, чем подобная тихая идиллия, свободная от бед, тревог и иных горестей. Цени это счастье, дорогая сестричка, и моли бога, чтоб ничто не омрачило безоблачного твоего существования.

Жалуясь на сельскую скуку, просишь ты меня продолжить рассказ, столь поразивший твоё воображение. Даже не знаю, стоит ли? Откровенно говоря, далее в истории моей нет ничего необычного. Разве что интересно будет тебе узнать, как выяснила я, что с рождением моим связана тайна и я особа вполне знатного происхождения, которую любому вельможе не стыдно назвать своей супругой. Ибо произошло это вовсе не так легко и радостно, как ты полагаешь. Просто о ту пору, Сонечка, ты была совсем малышкою, и посему не стали посвящать тебя в наши взрослые горести. А вот мы с Владимиром пережили самые страшные дни в нашей жизни.
Ты спросишь: "Неужели были те дни ужаснее месяца, проведенного мною в рабстве у персиянки?". И я отвечу: " Да!" Ибо даже в плену не умирала во мне надежда на спасение и счастье с любимым. А в то горестное время думали мы с Владимиром, что никогда уже не будем вместе. Но прежде, чем рассказать, как открылась давняя тайна семейств наших, опишу я тебе, милая сестричка, счастливое завершение кавказской моей поездки. Поскольку чувствую, что любовная интрига привлекает тебя гораздо более, чем семейные перипетии. Впрочем, таковы все мы, женщины. Дела сердечные всегда у нас на первом месте.

В прошлом письме остановилась я на счастливой минуте, когда мерно покачивающаяся карета уносила нас с Владимиром прочь от зловещего дома персиянки. За месяц горькой разлуки в жизни нашей произошло столь много событий, и столь многое успели мы понять и передумать, что просто не знали, с чего начать долгожданный разговор. Посему, первое время мы просто молчали, наслаждаясь обступившей нас тишиной, кою нарушал лишь тихий стук колес. Снова были мы вместе. Щека моя прижималась к плечу Владимира. Талию нежно обнимала сильная его рука. И была я в сей миг столь счастлива, что в мыслях своих вдруг пожелала, чтоб прекрасное сиё блаженство не заканчивалось никогда.
Украдкой рассматривала я Владимира и, любуясь ласковою улыбкой, блуждавшей по лицу барона, представляла, что скоро прикоснусь к устам его в нежном поцелуе. Однако, пережитые страхи не оставляли меня и, пробежав ещё раз в памяти случившееся, очнулась я от сладких грез и с тревогой подумала, что быть может Владимир ранен, а я сижу и мечтаю о всяких глупостях. (Зная беспечность, с коей относился и относится барон к своему здоровью, очень легко было предположить подобное.) Волнуясь, поворотилась я к Владимиру и виновато спросила: не ранен ли он?
Барон ласково покачал головой, продолжая хранить молчание. Но оно не смущало меня. Ибо хоть уста наши безмолвствовали, зато разговаривали глаза, понимая друг друга с полувзгляда. Со счастливой улыбкой смотрела я в серые очи, полные нежной заботы и бесконечной любви. Трудно было поверить, что предо мною надменный мой хозяин, не желавший даже себе признаваться в запретной страсти. Ныне холодный этот Чайльд-Гарольд, столь измучивший моё сердце, бесследно исчез. И видела я любящего и страдающего человека, не скрывающего ни мыслей своих, ни чувств. А трогательная неуверенность в ответной моей склонности, туманившая ласковый его взгляд, делала барона ещё роднее. Никогда ещё не ощущала я такой близости меж нами. Словно мы вели мысленную беседу, в коей вместо слов были взоры, заставляющие сердце моё вздрагивать и сладко трепетать.
Постепенно разговорились и уста наши. Лишь только вспомнила я о преданной Наринэ, как Владимир прочел невысказанный вопрос в моих очах и негромко ответил, что велел слугам разыскать мою подругу и пригласить к нам в имение. Ибо опасно ей оставаться в Пятигорске, пока персиянка на свободе. Я обрадовалась доброй вести, но, вспомнив бывшую свою хозяйку, снова загрустила, пожалев, что злодейка не поймана и, наверное, натворит ещё много зла. Владимир согласился, но потом, лукаво улыбнувшись, сказал, что персиянка всё же сделала одно доброе дело, научив меня соблазнительному танцу.
Я невольно потупила взор, вспомнив откровенное своё выступление. Но барон нежно приподнял ладонью мой подбородок и, заглянув в смущенные глаза, сказал, что с каждым днем восхищается мною всё более и более. Ибо не мог он даже помыслить, что милая и застенчивая девочка, коей привык он меня видеть, вдруг предстанет перед ним страстною ракассою, сводящей с ума колдовским танцем. И что во мне соединяются столь разные особы, что он уже и не знает, какова я на самом деле. Тут Владимир припомнил, как я всегда робела и боялась не то что вида крови, а даже паучков и лягушек. И бережно взяв руку мою в свои ладони, ласково добавил, что прелестная трусиха стала лучшею на свете сестрою милосердия. И что только моими заботами вернулся он к жизни.
Говоря сии слова, барон принялся нежно целовать кончики моих пальцев, повторяя, что дорога я ему в любом обличии. Что искренне раскаивается он в бесцеремонном своем поведении, из-за которого случилась последняя наша ссора. Но не жалеет о блаженстве, подаренном ему той ночью. От бархатного голоса Владимира душа моя сладко трепетала. Прикосновения теплых губ к прохладным моим пальчикам ввергали тело в блаженную истому. А в голове мелькнула, и, укоренившись, стала расцветать беззаботная мысль, что соглашусь я с любым решением Владимира, лишь бы оно не разлучало нас. Впрочем, после чудесного своего спасения я не сомневалась в том, что барон любит меня более жизни и ни за что со мною не расстанется. А посему доверилась ему душой и телом.
Погрузившись в сладкие грезы, не заметила я, как подъехали мы к дому и слуги выбежали на крыльцо, радостно нас встречая. Пребывая всё в тех же счастливых мечтах, прошла я за Владимиром в гостиную. Там барон заботливо усадил меня на диван и, извинившись, отлучился на пару минут. Оставшись одна, я с умилением оглядела знакомую комнату. В моё отсутствие ничего в ней не переменилось, словно время, резво бегущее вперед, здесь остановилось, найдя мирный уголок для покоя и неги. Даже не верилось, что прошел целый месяц, за который успела я испытать столь многое, что перестала быть наивной мечтательницей и готова была принять судьбу свою без жалоб и слез. Ибо ныне научилась я ценить всё то хорошее, что было у меня, и не думать об плохом.
Улыбнувшись вошедшему Владимиру, я кротко пожаловалась на усталость и, видя, что на дворе уже глубокая ночь, предложила отойти ко сну, оставивши разговоры на завтра. Но барон попросил меня потерпеть, ласково сказав, что хочет сегодня же окончательно решить судьбы наши. С этими словами протянул он бумаги, в коих узнала я долгожданную вольную, заветную мою цель и мечту. Сколько лет видела я её в счастливых снах, сколько раз грезила об ней наяву, к ней стремилась всем своим существом. Да только желания эти прошли, канули и забылись. Свобода, которая ранее обрадовала бы меня, теперь казалась ненужной. Вольная или крепостная, всё равно принадлежала я Владимиру телом и душой. Его дитя билось под моим сердцем. И ни за что на свете не захотела бы я расстаться с упрямым и своенравным, но таким родным и желанным Владимиром. В смятении подняла я глаза на барона, гадая, зачем освободил он меня. Но Владимир не стал ничего пояснять. Крепко сжав мои ладони, упал он предо мною на колени и, наконец, сказал три заветных слова, которые уже отчаялась я от него услышать.

Знаешь, Сонечка, незадолго до смерти Ивана Ивановича приезжала к нам дальняя его родственница, графиня Толстая. Женщина добрая и незаурядная, но столь тяготящаяся непривлекательною своей внешностью, что не разрешала никому рисовать свои портреты. Лишь когда вырезала я из черной бумаги аккуратный её профиль, графиня сменила гнев на милость и благосклонно приняла мой дар. Так вот, с нею был сын, симпатичный и умный не по годам подросток. Мы быстро сдружились, гуляли вместе по усадьбе и обсуждали все на свете. Я играла для Левиньки на фортепьяно, а он писал в мой альбом чудесные стихи.
Однажды, зайдя в библиотеку, застала я нового приятеля за чтением французского романа. Удивившись неожиданному выбору, поинтересовалась я мнением Левиньки и услышала, что сцена любовного признания кажется ему неуместной и глупой. Ибо смешно видеть, как романтический герой говорит своей красавице "я тебя люблю" и ждет, что всё переменится, как по волшебству. А что может измениться? Люди ведь всё те же. Тот же у них нос, губы, щеки. Те же чувства. И ежели нет любви, то никакие слова не помогут. А если она есть, то и слова ни к чему. Рассуждения сии показались мне умными, но неправильными. Однако, как возразить, я тогда не догадалась.
Теперь бы я ответила, что знать о любви и слышать признание из драгоценных тебе уст - не одно и то же. По найденным письмам давно было мне известно о чувствах Владимира. Но стоило барону произнести долгожданные слова, как голова моя пошла кругом от счастья. На миг даже показалось, что земля уходит из-под ног. Потому крепко ухватилась я ладошками за спасительные плечи Владимира и в восторге стала смотреть, как красиво очерченный его рот произносит нежные слова. Но смысл их почти не доходил до сознания моего.
Глубоко вздохнув, попыталась я успокоить глупое сердечко, рвущееся из груди. И ощутив ласковые руки Владимира на своей начавшей полнеть талии, в смятении вспомнила, что так и не сказала главного. И барон ещё не знает про мою беременность. Растерявшись, не могла я решиться: открыть секрет сейчас или сначала выслушать Владимира. И в раздумьях своих пропустила, как барон перешел от нежных слов к предложению руки и сердца. Лишь когда принялся он убеждать, как будем счастливы мы вместе, осознала я, на что решился Владимир в безумной своей любви.
Поначалу восторженное ликование завладело мной без остатка. Да и кто бы ни торжествовал, увидев у ног своих блистательного барона, умоляющего и покорного. Но чрез мгновенье к радости моей добавилось чувство вины, ибо тут же я подумала, что свадьба эта разрушит карьеру Владимира, сделав его изгоем. Но уста мои уже не могли сказать "нет", добровольно отказавшись от счастья. Убеждая себя, что дитя наше должно родиться в законном браке, прошептала я слова согласия и, прижавшись к барону, тихо заплакала. Однако, ласки его быстро высушили мои слезы. Скоро я уже смеялась и таяла от блаженства в объятиях Владимира. Меж тем утешения его становились всё жарче и откровеннее. И боясь, что скоро уста мои будут не в силах сказать хоть слово, я между пылкими поцелуями всё же выговорила, что барон скоро станет отцом.
Боже мой! Я думала, что ничто не сделает Владимира счастливей, чем сейчас. Но новость преобразила его. Серые глаза засверкали так ярко, словно летнее солнце выглянуло из-за туч. Сильные ладони задрожали и, ослабив страстные объятья, стали нежней и осторожнее. Бережно взяв меня на руки, Владимир принялся восторженно разглядывать лицо моё и фигуру, словно искал в них что-то новое, необычное. А потом, проговорил дрогнувшим голосом:
- Анечка, ангел мой, если б ты знала, как я счастлив!!! - и широкая улыбка разлилась по его лицу, делая барона трогательно милым и каким-то домашним.
Но, видно припомнив, как была я довольна, избежавши материнства несколько месяцев назад, Владимир посерьезнел и сдержано спросил, хочу ли я сама этого ребенка. И радостно закружился со мною по комнате, услышав, что женщина не может не желать дитя от любимого.
Немного успокоившись, присел он в кресло, не спуская меня с рук, и виновато прошептал между нежными поцелуями:
- Аня, я так сильно обидел тебя, что даже не смел надеяться, что ты простишь и когда-нибудь скажешь "любимый". Я вел себя, как последний негодяй, наслаждаясь нашей близостью и совсем не думая о тебе, ангел мой. Понадобилась горькая разлука, чтобы стало мне понятно, что ты - самое дорогое, что у меня есть. Что жизнь без тебя мучительна и пуста. Что я даже дышать не смогу без тебя, девочка моя! Поверь, Анечка, я сделаю всё, чтобы ты забыла зло, сотворенное мною. Ты будешь очень счастлива, клянусь.
Тут Владимир вздохнул и сказал, что всё ещё боится, что ослышался, и я не говорила про него "любимый". В ответ я рассмеялась и несколько раз повторила своё признание, с радостью наблюдая, как тает тревожный туман в серых очах. И остается в них лишь ослепительное сияние любви, которое заполняет и нас самих, и комнату, где мы находимся, и весь огромный и прекрасный мир…

Эта ночь стала самой счастливой в моей жизни. Всё, что казалось мне сладким, но постыдным, вдруг преобразилось, став божественным и чистым. Сливались не только тела наши, но и сами души, делая нас единым целым. И когда барон шептал, что отныне принадлежим мы друг другу, то это не было просто красивыми словами. Ибо в прекрасные эти мгновения поняла я, что значит отдаться любимому без остатка и в ответ получить его самого. До самого рассвета не сомкнули мы глаз. А едва настало утро, отправились в единственную церковь Пятигорска, воздвигнутую в честь иконы "Всех скорбящих Радость", и, разыскав священника, тут же обвенчались.
Волшебные минуты свадьбы нашей до сих пор живут в моей памяти. Лишь прикрою глаза, и вижу скромный иконостас, залитый лучами ласкового сентябрьского солнца. Слышу надтреснутый бас сонного батюшки, вытащенного спозаранку из уютной постели. И трепещу под серьезным взглядом Владимира, ставшего мужем моим на веки вечные. Честно говоря, боялась я поверить в своё счастье и всё время думала, что сплю и вижу волшебный сон. Но когда прохладное кольцо прикоснулось к моему пальчику, поняла я, что не грежу. И отныне буду носить гордое имя баронессы Корф, счастливой супруги самого умного, самого храброго и самого красивого мужчины на свете.
Меж тем, узнав про венчание, приятели Владимира нагрянули с поздравлениями и подарками. Не взирая на все отговорки, устроили они красивый и шумный праздник, из-за коего мы с Владимиром задержались в Пятигорске ещё на два дня. Но беспечное веселье, в конце концов, сменилось прощанием с друзьями. Мы уезжали домой. Ставши человеком семейным, Владимир собирался обосноваться в родовом поместье, занявшись его делами. Препятствий к отъезду нашему не было, ибо ещё во время поисков моих барон подал в отставку. Потому, после недолгих сборов, захватив с собою Наринэ и её малышку, мы выехали в Двугорское. С тех пор никто из нас более не бывал на Кавказе, поначалу принесшем нам столько бед и волнений, а потом сделавшем счастливейшими из смертных.

Таково, Сонечка, благополучное окончание моих приключений в Пятигорске. Про семейные же тайны, лучше расскажу я тебе при встрече, коя, надеюсь, не за горами. Ждем тебя, мой ангел, в гости вместе с милым твоим супругом. Дети уже радуются, предвкушая, как будут веселиться с любимой тетушкой. Владимир хочет устроить какую-то небывалую охоту. А Варвара обещает наготовить столько вкусностей, что ежели мы всё это съедим, то фигурами уподобимся любимой моей нянюшке, став настоящими русскими красавицами, коих живописуют наши сочинители, предпочтя французской воздушности пышный русский стан.

Итак, жду тебя в гости, милая сестричка. Крепко целую. До скорой встречи. Твоя Анна.

*****

15 августа 1843 года

Дорогая Сонечка!

Наконец-то, пришло долгожданное твоё письмо. Как же рада я узнать восхитительную новость о том, что ныне пребываешь ты в тягости. От всей души поздравляю тебя, дорогая сестричка! По скромному моему мнению нет большего счастья для женщины, чем стать матерью. Скоро узнаешь ты, сколь приятно чувствовать, как растет в тебе маленький ангелочек, как начинает он задорно шевелиться, и ощущаешь ты под сердцем резвые толчки крошечных ножек. А сколь сладостно впервые взглянуть во внимательные глазки малыша, и с умилением понять, до чего похожи они на прекрасные очи твоего возлюбленного. Какое блаженство прижимать к груди нежное, теплое тельце, пахнущее молоком и фиалками, и слушать веселые удары маленького сердечка. Милая сестричка, обещаю тебе великое множество подобных радостей, кои украсят и сделают божественно счастливой твою жизнь. Столь многое хочется рассказать мне тебе и посоветовать. Жаль, что дела службы призывают супруга твоего в Петербург, и вы не погостите у нас. Я так надеялась увидеться с тобою и поговорить tete a tete обо всех делах, особливо обсудив грядущее твоё материнство. Что ж, придется снова доверять мысли и чувства равнодушной бумаге, ибо в ближайшие месяцы сможем мы общаться лишь посредством пера и чернил.

Порадовав меня счастливой вестью, ждешь ты рассказа о семейных тайнах и удивляешься, почему до сих пор в них не посвящена. Не обижайся, дорогая, что матушка не открыла тебе невеселых подробностей моего воссоединения с семьёй. Возможно, мне тоже не стоило омрачать грустным рассказом безоблачное твоё существование. Но боюсь я, что в Петербурге встретишь ты женщину, принесшую столько горя и нашей матушке, и Владимиру, и мне. Посему, хочу я, чтоб знала ты правду и держалась подальше от сей завистливой и злобной особы. Ибо нет никого опаснее, чем женщина, не пощадившая ради порочных своих капризов ни сестры, ни племянника, ни даже родной дочери.
Чтобы сразу перейти к грустным событиям, пропускаю я счастливый год, за который появился первенец наш Ванечка. Знаешь, никогда я не думала, что Владимиру понравится мирная сельская жизнь. Но барон всей душой наслаждался размеренным её ходом. Много и с охотой занимался он хозяйством, всё более процветавшим его трудами. Уединение не тяготило ни меня, ни Владимира. В счастье нашем хватало нам общения друг с другом. Не желая лгать и делать тайну из простого моего происхождения, предпочитали мы вовсе не появляться в обществе, кое всё равно бы не приняло бывшую крепостную. Впрочем, не все, узнавшие мою тайну, отвернулись от нас. Владимир всегда ценил, что друзья отца его, Долгорукие, по-прежнему приглашали нас в гости, на семейные праздники и просто так. Лизонька к тому времени распрощалась с постылым браком, доказавши с помощью Седого двоеженство супруга своего. Дружба наша с ней продолжалась. Именно я познакомила добрую мою подругу с нынешним её мужем, князем Репниным. Поскольку вскоре после отъезда нашего с Кавказа Михаил Александрович был переведен в столицу и назначен адъютантом наследника. По старой дружбе продолжал он навещать нас и даже стал крестным отцом Ванечки.
Дни наши были похожи один на другой, но ни на что на свете не променяли бы мы сего однообразия, так нелегко добытого нами и потому ценимого столь высоко. По утру, как и ныне, просыпались мы рано и подолгу нежились в объятьях друг друга, болтая обо всем на свете. И часто сами не замечали, как легкие поцелуи становились все жарче, а ласки всё откровеннее. Впрочем, нередко Владимир пробуждался первым. Ибо я столь люблю понежиться в объятиях утреннего Морфея, что вполне заслужено в своей семье прозываюсь милым твоим именем. Супруг мой, однако, никогда не расстраивался, что жена его такая соня. Напротив, нравилось ему притворяться сладким сновидением, лукаво пользуясь моей беспомощностью. И частенько открыв взор, сомкнутый негой, я в смятении обнаруживала, что блаженные стоны мои вызваны отнюдь не ночными грезами, а нескромными ласками любимого. Но разве могла я сердиться на милого бесстыдника, дарящего мне неизъяснимое блаженство? Тем более, что пару раз и мне удалось, проснувшись пораньше, взять реванш таким же сладким способом.
К завтраку спускались мы довольно поздно, зато радовали Варвару хорошим аппетитом. А после утренней трапезы шли в детскую к сыну. Ванечка рос и каждый день баловал нас радостными переменами. То восхищались мы агуканьем нашего малыша, то умилялись, видя, как начинает держать он головку и лежать на животике. Постороннему глазу сиё показалось бы сущей мелочью, но нам, родителям, доставляло невероятное удовольствие. Скоро и ты, сестричка, познаешь материнские радости и тогда легко поймешь, сколько счастья дарят нам драгоценные наши ангелочки. И как быстро летит время рядом с ними. Так что ты вдруг с сожалением обнаруживаешь, что малышу пора спать, а тебе идти по своим делам. А дел этих было немало и у меня, и у Владимира. К тому же повседневные заботы муж мой совмещал с написанием мемуаров, кои ныне изданы под названием "Кавказские дневники" и нашли признательного своего читателя. Не одно благодарное письмо получил Владимир, упорно не признающий литературного своего таланта и решившийся на писательский труд лишь для того, чтоб отдать должное памяти товарищей. В сих мемуарах есть и мой скромный вклад. Ибо не раз помогала я Владимиру и записывала новые главы под его диктовку. За приятным этим занятием узнала я о муже много нового и стала уважать ещё более.
А как благодарна я барону за поддержку и помощь в садоводческих моих фантазиях. Парк наш, коим ты столь восхищаешься, не всегда был похож на сказочное королевство. Пришлось приложить немало сил, чтоб достичь нынешнего его великолепия. Зато как счастливы мои малыши, резвящиеся ныне на прелестных лужайках, бегающие по тенистым аллеям и играющие в прятки среди затейливых водопадов и волшебных гротов. Глядя на беззаботную их радость, невольно горжусь я плодами наших трудов. Среди новых увлечений не забывала я про привычные и дорогие сердцу. И потому продолжала брать уроки музицирования. Уже не хотела я заслужить всеобщее поклонение, но дороже любого успеха было мне восхищение, кое горело в очах Владимира при звуках пения моего. Впрочем, не менее любил он хореографические этюды, в коих был и остается единственным моим зрителем. И счастлива я, что могу украсить дни его и ночи умениями своими.
За веселыми забавами и приятными делами время проходило незаметно. Когда спускались сумерки, и Ванечка сладко спал в своей кроватке, садились мы ужинать при свечах. И тусклый их свет казался ярче от блеска очей наших, предвкушающих вечернее блаженство. В общем, жизнь текла мирно и счастливо, пока хмурым ноябрьским утром, спускаясь из детской в гостиную, услышала я, как Владимир возбужденно кричит на кого-то. Поначалу решила я, что ругает он слуг, и недоумевала, что же надо было натворить, чтобы вывести из себя доброго моего супруга. Но, войдя в залу, с удивлением обнаружила рядом с Владимиром элегантную рыжеволосую даму.

Женщину эту я ранее никогда не встречала. Но красивые и резкие черты лица её показались мне знакомы. Увидевши меня, дама улыбнулась и, приветливо поздоровавшись, хотела обнять. Но Владимир преградил ей дорогу. С мрачной угрозой он отчеканил, что не желает слушать чушь, пришедшую в голову сумасбродной особе. И что ежели дама сейчас же не покинет наш дом, то её выставят слуги. В ответ незнакомка ядовито усмехнулась и, манерно растягивая слова, сказала, что не ожидала иного приема. Ибо Вера, мать Владимира, приучила его ненавидеть собственную тетушку. И что она никогда бы не переступила порог ненавистного дома, если б долг не обязывал её открыть ужасную правду и спасти от смертного греха собственную дочь. Ибо легко может она подтвердить всё, сказанное Владимиру. С этими словами дама гордо прошествовала мимо разъяренного моего супруга и направилась в сторону кабинета, а я, наконец, догадалась, что это Надин, тетка Владимира. Женщина со скандальным характером и ещё более скандальной репутацией. В семье нашей не принято было упоминать о ней. Посему знания мои этим ограничивались.
В кабинете Надин подошла к секретеру и открыла тайник, который, судя по напряженному лицу супруга моего, не был ему известен. Вытащив сверток, передала она его Владимиру, и сердце моё сжалось от страшного предчувствия, когда увидела я, как напрягся и побледнел муж, читая неведомые бумаги. Изучив их, он долго молчал, а потом хрипло спросил: почему отец ничего ему не говорил. Надин хмуро ответила, что Иван Иванович знал, сколь ненавидит Владимир свою тетку, и посему боялся, что чувство это перенесет он на неповинную ни в чем девочку. Но если бы старый барон знал, чем закончится его молчание, то, не задумываясь, открыл бы грустную тайну. Тут Надин громко вздохнула и сказала, что сама в ужасе от случившегося и прекрасно понимает собственную вину. Но Иван столь хорошо заботился обо мне, что она перестала следить за семейными событиями, во всем понадеявшись на него. И что ныне видит она лишь один выход: забрать меня с собою в Париж, чтобы никогда более не видела я Владимира. Ничего не понимая, я в тревоге спросила у мужа, что происходит. Но Надин ответила за него. Елейным голоском она произнесла, что я её дочь, и посему наш брак с Владимиром невозможен…
Если бы ты знала, Сонечка, как не хотелось мне верить, что сия неприятная особа - моя мать. Но молчание барона говорило обратное. Потому, смирившись разумом с невероятной новостью, я просто вежливо возразила, что брак между кузеном и кузиной вполне возможен. А нам с Владимиром непременно дадут разрешение, ибо мы уже обвенчаны и есть у нас сын. Но Надин мрачно покачала головой и, назвав меня глупышкой, наставительно сказала, что дело вовсе не в том, что у нас с Владимиром матери - родные сестры, а в том, что и отец у нас один. Потому должна я немедленно расстаться с бароном и покинуть дом, в коем брат живет в греховном браке с родной сестрой. Словно молнией пронзило меня от этих слов. В испуге поворотилась я к Владимиру, взглядом умоляя сказать, что всё это ложь. Но муж мой всё так же безмолвствовал. Широкие его плечи поникли. Гордая голова опустилась. А в очах было столько боли и отчаяния, что сердце моё заныло от жалости и страха пред грядущим. Не в силах видеть страдания любимого, отвела я взор в сторону и с удивлением заметила, что Надин с злорадным торжеством наблюдает мучения Владимира. А когда принялась она с явным удовольствием упрекать окаменевшего мужа моего во всех грехах, вдруг поняла я, насколько Надин ненавидит родного племянника. И, осознав это, решила, что не позволю сей злобной особе (кем бы она ни была) радоваться нашему горю.
Холодно посмотрев на предполагаемую матушку, я громко сказала, что никуда с ней не поеду. Ибо кем бы ни оказался Владимир, он всегда останется для меня самым родным и дорогим человеком. Надин не ожидала столь резкого отпора. Посему на миг она замерла, изумленно подняв темные брови, затем хмыкнула и безапелляционно проговорила, что я ещё молода для подобных решений, и следует мне прислушаться к мнению матери. Но я резко ответила, что не могу считать матерью женщину, которую вижу первый раз в жизни и к коей не испытываю никаких чувств. При сих словах глаза Надин злобно сверкнули, а из капризно изогнутого ротика полетели угрозы, что господь покарает меня за грехи, если останусь я с Владимиром. Но я, не растерявшись, возразила, что бог всё видит и потому знает, что мы ни в чем не виноваты. И что, напротив, Владимир показал истинное благородство, женившись на собственной крепостной. И ежели он, и правда, мой брат, то смело я вверю свою судьбу ему, а не новоявленной матушке.
Слушая нашу перепалку, Владимир начал потихоньку приходить в себя. И даже пару раз усмехнулся над злобствованием Надин. Ибо явственно было видно, как хочет она поссорить нас и как бесится от собственного бессилия. Видя, что запугивания не помогают, Надин решилась на крайнюю меру и пригрозила, что раскроет нашу тайну всему свету. Но тут Владимир совсем опомнился и снисходительно проговорил, что Надин слишком любит себя, чтоб решиться на подобное. И так репутация у неё скандальная. А после сего известия, её просто перестанут принимать в обществе. Нам же с нашей уединенной жизнью вовсе не страшны злобные нападки. Посему сейчас позовет он слуг, чтоб те с позором выставили её вон. Увидев, какой беспощадной решимостью горят очи Владимира, Надин ретировалась и, старясь не показать своего страха, покинула комнату. А муж мой, всё ещё дрожа от гнева, громко отчеканил ей вслед, что Надин не удастся разрушить нашу жизнь, как разрушила она жизнь его матери. И что не верит он ни на йоту в фальшивое тетушкино беспокойство об нас. Ибо если б она любила свою дочь, то не оставила бы без материнской заботы. Последние слова мужа прозвучали для меня откуда-то издалека, словно сквозь туман. Ибо от страшного разговора я столь обессилела, что стоило Надин уйти, как спасительное беспамятство обрушилось на меня, укрыв темной пеленой от всех забот.

Очнулась я уже в спальной. Тупо ноющая голова моя покоилась на мягкой подушке. Дрожащее тело было укрыто теплым одеялом. Рядом с кроватью сидел взволнованный Владимир. Надин нигде не было видно. Я поискала глазами женщину, назвавшуюся моей матерью. И, не найдя, с надеждой подумала, что мне привиделся кошмар. Осторожно спросила я об этом мужа, но он мрачно покачал головой, возвращая меня к жестокой действительности. Всё ещё не веря, шепнула я умоляюще:
- Володя, скажи, что это неправда. Не может быть, чтоб совершили мы столь страшный грех.
Но барон грустно сказал, что хоть и не верит тетке своей ни на грош, но из бумаг, оставленных отцом, пока следует, что я дочь Надин и Ивана Ивановича. Но что приложит он все силы, чтобы, разобравшись, доказать противное.
- Я уверена, что дядюшка не стал бы скрывать, что мы родные сестра и брат, - произнесла я слабым голосом.
Владимиру явно хотелось утешить меня и подтвердить сии слова. Но он не привык лгать даже во спасение. Посему, отвернувшись, барон негромко сказал, что отец описал причины, по которым пришлось ему выдать собственную дочь за крепостную.
- Дело в том, - нахмурив брови, начал рассказ Владимир: - что отец не хотел ещё более огорчать несчастную мою матушку, итак уже больную от проступков его и грехов. Ведь она чуть не умерла, когда застала отца в постели с Надин и в расстройстве убежала из дома. Стояла зима. Шел сильный снег. А мама была раздета, в одном только платье. Пока дворовые разыскали её, она совсем замерзла и потом долго лежала в горячке, потеряв волю к жизни и не желая поправляться. Хуже всего для мамы было то, что после болезни не могла она более иметь детей, которых так любила, и которые одни только могли стать утешением её сердцу, разбитому предательством самых близких людей. Ведь матушка приняла Надин, от которой за порочную её связь с особою царских кровей отвернулись даже родители. Но тетка не очень переживала из-за разрыва с отцом и матерью. Гораздо более огорчилась она, когда любовник, пресытившись, нашел себе новую красавицу, а Надин осталась ни с чем, брошенная и не нужная никому. Мама тогда сделала всё, чтоб утешить и поддержать сестру в несчастье. И даже помыслить не могла, что на доброту Надин ответит черной неблагодарностью, соблазнив со скуки собственного зятя. Ибо отец мой никогда не был охотником до женского пола, и чтоб прельстить его требовалось немало сил и умения. Но тетке моей в деревенской скуке не нашлось иного развлечения, кроме как разрушить жизнь любящей её сестры. Целый год упорно расставляла она сети, пока, наконец, отец не пал жертвой искушения. Я не оправдываю его. Но он потом каждую минуту, отмеренную ему богом, искупал свой грех. В то время, как Надин продолжала жить в своё удовольствие. Ибо словно кукушка, тетка подбросила отцу девочку, родившуюся спустя полгода, после того как покинула она наш дом. Конечно, отец мог отдать дочь чужим людям на воспитание. Но доброе его сердце требовало, чтобы несчастное дитя росло рядом. Вот тогда-то и пришла ему в голову невероятная мысль, впоследствии полностью оправдавшаяся. Ибо мать так никогда и не заподозрила ничего дурного в появлении твоем, а наоборот обрадовалась, что сможет пригреть бедную малышку, оставшуюся без родителей. Ты ведь помнишь, как она любила тебя?

Я кивнула, вспоминая покойную баронессу, нежные её руки, добрые глаза, мягкий голос. Долгие годы была она мне словно мать. Помню, как бережно ласкала она меня долгими зимними вечерами, когда сидели мы у камина и молча любовались затейливой игрой пламени. И как в один из таких вечером баронесса не вышла к нам, угаснув тихо, ни на что не жалуясь и никого не обвиняя в безвременной своей кончине. Тогда я долго плакала, не желая верить в несчастье, и не понимала, как может Владимир быть таким спокойным. Лишь когда подросла я, то поняла, что истинное горе - незримо и молчаливо. Ибо и ныне по барону было видно, что страдает от невосполнимой потери столь сильно, словно случилось сиё только вчера.
Владимир меж тем продолжал. - Ты была тогда несмышленышем. А я уже понимал, что Надин виновата в горе, свалившемся на нас. И потому сказал отцу, что обязательно отомщу сей гнусной особе. Думаю, что из-за этих угроз батюшка и далее скрывал правду о тебе. Впрочем, один раз пытался он поговорить. Было это перед отъездом моим на Кавказ. Отец сказал, что хочет дать тебе вольную и удочерить, чтобы могла ты выйти замуж за достойного человека. Известие сиё взволновало и огорчило меня. Я даже думать не хотел, что другой мужчина осмелится прикоснуться к тебе, не то, что стать мужем. И потому устроил бедному отцу ужасный скандал, крича, что скоро надоевшего ему сына подстрелят на Кавказе, вот тогда он сможет без помех удочерять хоть всех крепостных подряд. А потом, не слушая отцовских увещеваний, убежал прочь, хлопнув дверью… Утром мы помирились. Но батюшка уже не заводил речь о тебе, судя по всему решив дождаться моего возвращения… Если бы я знал, что наша встреча была последней… - опустив голову, барон замолчал…
Выслушав сей рассказ, с мучительной безнадежностью я осознала, что не имею более права называться супругою Владимира. И что придется мне отвечать за грехи моей матери. Ибо ещё в священном писании сказано, что дети будут искупать грехи родителей своих. Стало быть, вина Надин лежит на мне. Видимо последние слова произнесла я вслух. Потому что Владимир вдруг бережно взял меня за руку и ласково сказал:
- Анечка, ты ни в чем не виновата. Весь грех на мне одном. Отец не раз говорил, что должен я относиться к тебе, как к сестре. И когда, опоздав на похороны, приехал я с Кавказа, то поначалу хотел выполнить родительскую волю, освободив тебя и дав приданное. Но стоило мне увидеть названную свою сестру, как благие помыслы были забыты. Давняя страсть овладела мной с новой силой. И хоть понимал я, что поступаю, как последний негодяй, но остановиться уже не мог. Словно сам сатана вселился в меня, нашептывая, что буду я последним дураком, коли отпущу тебя. Я придумывал тысячи причин, чтоб оправдать подлый свой поступок. Убеждал себя, что нет для тебя ничего лучшего, чем стать моей наложницей. Угрызения совести столь терзали меня, что не рискнул я растянуть на недели обольщение твоё, боясь, что дрогну и устыжусь задуманного. Напрасно напоминала ты в роковой вечер, что были мы как брат и сестра. Я уже ни о чем не мог думать, кроме как о том, что скоро станешь ты моей.
Тут Владимир уронил голову на колени и воскликнул: - Ну почему?! Почему приносим мы более всего горя тем, кто нам всего дороже? - тут поднял он виноватый взгляд и безумною скороговоркою простонал: - Я ждал, что Господь покарает меня. Похищение твоё счел я божьей карой. И, наивный, надеялся, что брак искупит мой грех. Какою же это было ошибкою! Истинное наказание пришло, когда полагал я себя самым счастливым на свете. Да, бог должен был покарать меня. Но почему страдает такой ангел, как ты? Чем провинилась невинная твоя душа!

После сих слов гнетущее молчание повисло меж нами. Слезы текли и текли по моим щекам. Никогда не видела я Владимира в столь отчаянном состоянии. Даже в самые тяжелые минуты оставался он спокоен. Даже в самых серьезных разговорах легкая насмешка не покидала серых его глаз, а бархатный голос звучал с веселою иронией. Но ныне гордый дух барона был сломлен. Несчастье обрушилось на нас, раздавив тяжестью своей всё, что было мило и Владимиру, и мне. Все надежды умерли в одночасье. Более ничего светлого не ждало нас в жизни. Потому невольно подумала я, что следует мне по примеру всех потерявших надежду уйти в монастырь, чтобы замаливать грехи наши перед богом. И сказала об этом Владимиру. Но барон возразил мне, напомнив о сыне.
- Подумай, что будет с Ванечкой без матери.
- Он останется с любящим отцом, - отвечала я. - Вдвоем вам будет легче переносить разлуку.
- Нет, - покачал головой Владимир. - Ты никуда не уедешь. Муж я твой или брат, - дрогнувшим голосом добавил он, - Я буду заботиться о тебе.
- А что будет, когда станет всем известно, что я твоя сестра?
- Никто об этом не узнает. Бумаги я сжег. А Надин с её подмоченной репутацией не осмелиться обнародовать собственный грех. К тому же мне достаточно известно, чтоб заставить тетку молчать.
- Но мы не можем быть мужем и женой, - возразила я со страхом.
- Ради Ванечкиного счастья для всех останемся мы мужем и женой. Мне не нужен никто, кроме тебя. Если не смогу я быть супругом твоим, то останется мне счастье просто быть рядом, видеть милое твоё лицо, держать в руках нежную ладонь, слушать волшебный голос.
Я попыталась образумить Владимира, говоря, что надобно нам расстаться, иначе божья кара обрушится не только на нас, но и нашего сына. Но Владимир отвечал, что Ванечка здоров и невредим. И более всего нужна ему сейчас материнская забота. Господу же не за что нас наказывать, ибо станем мы жить как сестра и брат, пока не узнаем правды. Глядя, как горячо барон убеждает меня, поняла я, что Владимир сделает всё, чтобы мы не расставались. И со страхом себя спросила - не впадем ли мы опять в смертный грех, находясь столь близко. Ибо даже от чудовищной вести, что была я близка с родным братом, не пропало нежное моё чувство к Владимиру. И сиё ужасало меня более всего. Однако, перечить барону я не решилась, понимая, что сейчас не услышит он доводов моих. Подумав, что поговорю с Владимиром обо всем позднее, сказала я, что чувствую себя неважно и с позволения его попробую заснуть. Барон одобрил желание моё и, нежно поцеловав руку, оставил одну.

На сем, милая сестричка, прерву я своё повествование. Обещаю скоро послать тебе новое письмо с продолжением печальных событий. Пока же крепко целую и прощаюсь. Твоя Анна.

*****

28 августа 1843 года

Милая Сонечка!

Только что принесли мне ответное твоё письмо. Как же радостно прочесть, дорогая сестричка, что чувствуешь ты себя хорошо. Будь умницей, береги себя и далее. Помни, что от разумного твоего поведения зависит здоровье ангелочка, коий должен порадовать нас рождением своим, как поняла я, к Пасхе. С нетерпением буду ждать сего двойного праздника. Надеюсь, рассказ мой не слишком обеспокоил тебя. Ибо в положении твоем ни в коем случае нельзя волноваться. Честно говоря, уже жалею я, что решила поведать грустную сию историю. Впрочем, зная нынешние мои дела, не должна ты сильно озабочиваться и расстраиваться из-за событий давно минувших.

В письме своем ты недоумеваешь: как могли подкидыша сделать крепостным. Милая, ты слишком буквально поняла меня. Да, я писала, что Надин, спустя полгода после отъезда своего из усадьбы, словно кукушка, подбросила Ивану Ивановичу грудное дитя. Но подразумевала лишь бессердечную сущность её поступка. Конечно, Надин не оставляла дочку в корзине у парадной двери. Нет, девочку привезла служанка и с рук на руки передала ошеломленному отцу. По счастью, скандала, на который верно рассчитывала Надин, не случилось. Баронесса в тот день отъехала в ближайший монастырь. И у Ивана Ивановича было время решить, что делать с бедным младенцем. Как на грех в одной из деревень о ту пору был сильный пожар, в огне коего погибла большая крестьянская семья. Сиё несчастье и надумал использовать Иван Иванович, записав девочку дочкою сгинувших погорельцев.
Ты пишешь, что барон вполне мог бы выдать ребенка за обычного подкидыша или вольную сироту. Ах, если бы всё обстояло так просто! Для начала представь, что подумала бы несчастная баронесса, увидевши в доме своем свободную крошку. Ведь она не забыла ничего. День и ночь горькие воспоминания о преступной связи мужа терзали её благородное сердце. Потому первою мыслью баронессы было бы, что Иван Иванович приютил в доме дитя своё от Надин.
Другое дело крепостной ребенок. Не знаю, как пришел сей странный замысел в голову барона. Но оказался он необычайно ловким. Появление крепостной сиротки ни на миг не встревожило баронессу, на которую ныне Иван Иванович боялся лишний раз дышать, не то, что расстраивать. Да и почему должна была Вера волноваться? Согласись, частенько мы даже не замечаем, что происходит с нашими крепостными, какие у них беды и заботы. Самый добрый и справедливый из нас смотрит на слуг снисходительно, а нередко и свысока, ибо не считает за равных. Вот и Вера не связала крепостную малышку со своею великосветской сестрою. Напротив, великодушное сердце баронессы исполнилось жалости к беззащитной крошке. Потому захотела она сама заботиться о девочке, по страшной случайности оставшейся без отца и матери.
Таким вот невероятным путем Иван Иванович сумел решить невыполнимую задачу и оставить рядом родное дитя, не огорчив жену, перед коей чувствовал себя последним грешником. Конечно, считал он положение дочери временным и собирался в будущем его исправить. Но нет ничего более постоянного, чем временное. Если поначалу барон боялся причинить боль жене, то после её смерти стал чувствовать себя виноватым перед сыном. Владимир был достаточно большим, чтобы догадываться о причине свалившихся на семью бед. В безвременной кончине матери винил он не только тетку, но и отца. Потому барон, безумно любящий сына, всё откладывал и откладывал удочерение. Ибо хорошо понимал, что, явив свету последствия позорной своей связи со свояченицей, окончательно упадет в глазах Владимира и навеки с ним рассорится.
Судя по всему, Иван Иванович надеялся, что, повзрослев, сын станет снисходительней к грехам отца. К тому же не хотел он огорчать Владимира, уезжавшего на Кавказ. Вот и тянул время, по легкобытности своей забывая, что и сам смертен. Ты спросишь: почему о дочери Иван Иванович волновался менее, чем о сыне? Трудно сказать. Может потому, что всегда была я рядом, а Владимир сначала учился в пажеском корпусе, а после воевал. А может, зная развратный нрав Надин, сомневался он в своем отцовстве. Или одним своим видом напоминала я барону былой грех и потому отвращала от себя. Теперь уже не узнать. Восемь лет было у Ивана Ивановича после смерти жены, чтобы определить мою судьбу. Однако, он так и не решился ни на что. Даже не дал вольную. Впрочем, освобождение трудно было бы сохранить втайне. Стоило начать оформлять документы, и новость о крепостном моем положении разлетелась бы по всему уезду.
Думаю, барон пытался изыскать какой-нибудь хитрый способ, чтобы тайно устроить мою судьбу. Однако, не слишком сильно утруждался сей заботой, считая, что впереди много времени. В результате после внезапной смерти отца Владимир даже не нашел документов, говоривших о нашем родстве. А ныне ему приходилось прилагать столько усилий, чтобы выяснить хоть что-то о рождении моем. К сожалению, все попытки были бесплодны. Многие свидетели стародавних событий умерли, многие уехали неизвестно куда. Но Владимир не сдавался. После упорных розысков удалось ему узнать некоторые подробности у старых друзей Ивана Ивановича. Однако, новые факты говорили не в нашу пользу. И нехотя рассказывая мне об печальных результатах, барон всё более мрачнел.

Шли дни, страшные и безжалостные в своей безысходности. Я покаялась во всем священнику нашему, отцу Григорию, и он отпустил грехи мои, подтвердив, что неведение снимает с Владимира и меня половину вины. Потом, батюшка наложил на нас епитимью, велев, пока не выясним мы всей правды, позабыть об супружестве и жить в полном воздержании. Когда же завела я речь о том, что хочу уехать от Владимира, отец Григорий отвечал, что исповедовал барона и, узнавши его намерения, полностью их одобрил. И что мне следует остаться дома, терпеливо ждать и молиться, чтобы грех наш оказался жестоким вымыслом.
Легко сказать - ждать. Поверь, Сонечка, нет ничего хуже тягостного ничегонеделания, когда от тревог и волнений опускаются руки и нет сил заняться обычными делами. Даже рядом с Ванечкой не оставляло меня ощущение безысходности. Часто, когда Владимир в поисках своих отъезжал из дому, я шла к сыну и, взяв его на руки, в бесцельной праздности бродила по дому, вдруг ставшему чужим и мрачным. Слезы текли по моим щекам, но я не замечала их, пока Ванечка не начинал плакать со мною вместе. Лишь тогда, опомнившись, начинала я утешать бедного своего малыша и на миг отвлекалась от мучительных дум.
Никто из дворовых не знал о причинах горя моего. Ибо Владимир строго велел хранить в тайне возможное наше родство. Даже Варвара ни о чем не ведала. Лишь отец Григорий посвящен был в беду нашу. Но, к стыду своему, старалась я пореже видеть доброго священника. Хоть отпустил он вину мою, но я-то знала, что осталась грешницей, ибо в сердце своем продолжала желать Владимира, не в силах испытывать к нему одни только сестринские чувства.
Даже не знаю, что было хуже: тосковать без барона или терзаться от запретных страстей по возвращении его. Ночами ворочалась я в одинокой постели, не в силах уснуть без привычных объятий. А по утрам боялась протянуть Владимиру руку для поцелуя, потому как одно нежное прикосновение его губ бросало меня в такой жар, что в огне его исчезали остатки разума моего и воли. Умом понимала я, что следует мне испытывать отвращение ко всему, что было меж нами. Но душа моя продолжала любить барона и стремилась лишь к нему.

Минуло два мрачных месяца, за кои теряли мы надежду столько раз, что впору было во всем разувериться. Уже первый снег выбелил унылый осенний пейзаж, а в жизни нашей мало что изменилось. Владимир заботливо старался не показывать мне переживаний своих, но давалось ему сиё с трудом. Настроение барона менялось каждый день. То был он хмур и молчалив, и как в детстве забравшись с ногами в кресло, часами сидел неподвижно, опустив плечи и крепко обхватив колени. И серые глаза его, не замечая творящегося вокруг, тоскливо глядели в неведомую даль. То вдруг раздражался он по пустякам, шумно распекая перепуганную дворню. И радуясь гневу, возвращающему Владимира к жизни, украдкой смахивала я слезу. А то становился барон неестественно оживлен и развлекал меня невероятными историями. К примеру, про Птолемеев, кои женились лишь на собственных сестрах. Помню, как замерла я от ужаса, когда барон, внимательно глядя на меня, принялся объяснять, что делалось сиё для того, чтоб чужие не попали в семью. И что благодаря родственным бракам не было никого могущественнее этой династии...
Впрочем, следует отдать должное стойкости Владимира. Не взирая на расположение духа своего, продолжал он упорно проверять, правдивы ли бумаги, найденные в тайнике, нет ли подделки или какой путаницы. Для сего перебирал барон семейные документы, читал родительские дневники тех лет, отсылал письма отцовским друзьям и постоянно отъезжал куда-то, встречаясь с людьми, кои могли пролить свет на мою тайну… Но чем настойчивее пытался Владимир доказать, что я не сестра ему, тем более находилось тому подтверждений.
Оба были мы в полном отчаянии. Жизнь казалась разрушенной навеки. В дополнение ко всем мучениям, неодолимая преграда лишь усилила нашу страсть. Тела не хотели знать о запретах. И хоть удавалось нам сдерживать преступное влечение, но долго так продолжаться не могло. Памятуя пылкий нрав Владимира, хорошо понимала я, чего стоит воздержание его. И порою даже думала, что лучше бы он нашел себе кого-нибудь, но только так, чтоб я не ведала того. Ибо, даже зная, что барон брат мне, не могла я представить, как переживу его измену. К счастью или несчастью, но другие женщины не занимали Владимира. Мрачный его взор искал лишь меня, и с горьким торжеством я видела, что более никто ему не нужен. Сердце разрывалось от жалости к любимому. Непокорные руки сами тянулись, чтоб приласкать его и утешить. Но, сознавая невозможность быть нам вместе, заставляла я себя держаться холодно, чтоб лишний раз не тревожить Владимира терзаниями своими. Постепенно приучилась я не вздрагивать в смятении, когда губы барона нежно целовали мне руку. А когда Владимир осторожно прикасался к локонам моим и, не решаясь на большее, принимался тихо их гладить, то умело прятала я сердечный трепет под спокойной улыбкой. Конечно, горько было видеть, как в ответ на холодность мою вспыхивает досада в лучистых очах Владимира. Но что могла я поделать? Отныне следовало нам забыть прошлое и привыкать жить друг без друга. Наука сия давалась со страданиями и слезами. Однако, понемногу осваивала я её и, быть может, овладела бы в совершенстве, превратив в льдинку пылкое своё сердечко. Но Владимир помешал сему благоразумному плану.

Однажды, поздним вечером, когда ворочалась я в постели, гоня прочь запретные мысли, дверь в спальную отворилась и, подняв голову, увидела я Владимира, с безнадежной тоской смотрящего на меня. Хотя лежала я, одетая в пеньюар, но под пристальным взглядом, помнившим все изгибы тела моего, вдруг ощутила себя бесстыдно обнаженной и в смятении замерла, невольно припомнив сладкие минуты нашей близости. Барон меж тем медленно, словно во сне, подошел и присел рядом на кровать. Лишь легкое покрывало отделяло тела наши, объятые невидимым жаром. Из последних сил противилась я безумному желанию. Но тут с уст Владимира сорвался не то вздох, не то стон, от звука коего безумная смесь любви, жалости и нежности охватила меня. И захлебнувшись разноцветной её волной, позабыла я обо всем на свете. В целом мире остались лишь Он и Я. Что было далее, припоминаю я смутно. В памяти сохранилось лишь острое, почти невозможное наслаждение от прикосновения сильных рук, лихорадочно стаскивающих с меня кружевной пеньюар. А ещё горячие губы, жадно скользящие по нагой моей коже. И пленительный трепет от быстрых голодных поцелуев, сладко обжигающих тело и душу. Потом в ночном безмолвии раздался низкий голос Владимира, коий с мольбой повторял на все лады имя моё. С ужасом ощутила я неотвратимость того, что сейчас случится. И пытаясь противиться предрешенному, стала просить барона опомниться, не делая, впрочем, более ничего, чтоб остановить его, ибо на это просто не было у меня сил. Но жалобный мой голос звучал втуне. Неведомая сила уже кинула друг к другу истосковавшиеся наши тела, и они сплелись в столь крепких объятиях, что невозможно было их разорвать. Как замерзший путник, чудом спасенный и очутившийся подле жаркого пламени, отогревалась я в горячих поцелуях Владимира. Пару раз в голове моей пронеслось, что теперь всё кончено, но мысль сия показалась чужой и ненужной. Ничто не имело значения, кроме того, что происходило сейчас меж нами. Словно половинки, кои были болезненно разделены по живому, вновь слились мы в единое целое и стали бесконечно близки. Каждое легкое прикосновение, каждый нежный поцелуй и пылкое объятие вновь и вновь подтверждали, что принадлежим мы друг другу на веки вечные и иначе не может быть. Неземное наслаждение переполняло тела наши и души, так что казалось, ещё немного и от счастья сердца остановятся. И если б умерла я в сии минуты, то даже смерть не показалась бы мне достаточной платой за волшебные мгновения.
Не ведаю, сколь долго продолжалось сиё безумие. То мнилось мне, что длилось оно вечность. А то - что пролетело, как одна короткая секунда. Знаю только, что случилось то, чего так страшились мы, и к чему столь стремились, не взирая на все запреты. Невозможная любовь осуществилась, унеся нас в сияющие высоты. Но когда спустилась я с блаженных вершин, сознание тут же настигла страшная мысль, что в сладостные небеса взлетала я в объятьях брата. Запоздалое раскаяние сжало сердце, и оно затрепетало в ожидании грядущих бед. Барон меж тем взял в ладони моё лицо и, заглянув в него бездонным взглядом, в отчаянии зашептал, что не может разлюбить меня. Что нужна ему только одна женщина на свете - собственная сестра… Плача от ужаса и бессилия, гладила я Владимира по темным волосам и горестно думала, что впали мы в смертный грех. Что нет нам теперь прощения ни на небе, ни на земле. И что божья кара настигнет и нас, преступных, и невинное наше дитя. Так в горьких слезах и мучительных мыслях я заснула, даже не найдя мужества прогнать от себя барона.

Даже сейчас, по прошествии времени, не хочется вспоминать, в сколь ужасном состоянии духа я проснулась. Ночью снились мне кошмары, но все они померкли подле реальности, коя встретила меня поутру. Раскаяние, ужас и отвращенье охватили мою душу. Но противен мне был не Владимир, мирно дремлющий рядом и во сне похожий на беспечного мальчишку. Нет, исполнилась я омерзением к самой себе. Чувство это было столь сильно, что не могла я без содрогания даже прикоснуться к телу своему. Стремясь избавиться от сей гадливости, я потихоньку встала и велела приготовить ванную. Как обычно горничная хотела помочь, но я довольно резко отослала её прочь, приказав не беспокоить меня. И, взяв мочалку, принялась яростно тереть тело, пытаясь смыть с него память о вчерашней ночи. Вода уже остыла и почти заледенела, а я всё не могла остановиться, продолжая бесплодные попытки. В таком состоянии и обнаружил меня Владимир. Увидевши, что творится со мною, барон ужаснулся и решил, что рассудок мой помутился из-за преступной его страсти. Взяв одеяло, осторожно вынул он меня из ванной и, укутав, отнес обратно в постель. Велел приготовить горячего чаю и проследил, чтоб выпила я его до дна. Растер дрожащее моё тело и сел рядом, терпеливо дожидаясь, чтоб я согрелась и хоть немного пришла в себя.
Увидев, что щеки мои порозовели, а взгляд стал осмысленнее, барон начал ласковые свои увещевания, умоляя, более так не поступать и поберечься. Но я не желала его слушать. Позорная ночь вновь встала пред моими глазами, и в истерике принялась я вспоминать Владимиру все его грехи. И то, как когда-то не внял он моим мольбам, насильно лишив девичества. И то, как вчера, не слушая жалобных просьб, заставил предаться страсти с родным братом. И мерзкие его рассказы о Птолемеях. И всё-всё, что только приходило мне на ум, опрокинула я на голову растерянному Владимиру. Барон то краснел, то бледнел, виновато слушая упреки. Один раз хотел он что-то сказать, но я тут же его перебила, ядовито воскликнув, что устала от запоздалых извинений, кои и так помню наизусть. Тут Владимир совсем сник. Отведя в сторону потухшие глаза, он в замешательстве замер, более не перебивая торопливую и злую мою речь. А я все говорила и говорила ужасные слова, и никак не могла остановиться. Наконец, в истерике я прокричала, что более не хочу видеть барона. Чтобы не смел он даже приближаться, не то что прикасаться ко мне. И что не позволю я обращаться с собой, как с наложницей, делая предметом мерзкого вожделения.
Услышав гневные мои пожелания, Владимир молча встал и, дрожа, как в ознобе, пошел прочь. На пороге барон оглянулся, пытаясь что-то сказать, но так и не вымолвил ни слова. Взявшись за дверь, он внимательно смотрел на меня, словно запоминал. От странного взора в груди моей стало холодно, а гнев куда-то испарился. Владимир меж тем медленно закрыл дверь, и в опустевшей комнате повисла тревожная тишина. В недобром предчувствии вскочила я с постели и лихорадочно принялась одеваться. Потом, видя, что туалет мой занимает слишком много времени, накинула шаль на незашнурованное платье и выбежала вслед за бароном. Поначалу искала я молча. Но, не найдя Владимира ни в гостиной, ни в кабинете, ни в какой другой комнате, испугалась и стала громко его звать. Жалобные крики всполошили дворню, сбежавшуюся со всего дома. И кучер наш Никита сказал, что видел барина, идущего на конюшню. Со всех ног бросилась я туда, моля бога уберечь Владимира от беды.
И господь внял моим молитвам. Когда, открыв тяжелую дверь, громко позвала я барона по имени, из полумрака донесся легкий стук. Поворотившись на него, успела я заметить, что Владимир торопливо спрятал за скамьей пистолет. Потом хмуро повернулся он ко мне и, глядя исподлобья, стал молча ждать моих слов, как осужденный ждет приговора перед казнью. Но от бега и волненья дыхание моё перехватило, и не могла я произнести ни звука. Тогда, боясь потерять драгоценное время, кинулась я к Владимиру и, крепко обняв, начала покрывать плечи его и шею поцелуями. А он всё стоял, как заледенелый, и не отвечал на ласки. Но тут голос ко мне вернулся и, рыдая, принялась я вымаливать прощение за жестокие слова, клянясь в вечной любви и уверяя барона, что я не сестра ему. От жарких поцелуев и пылких признаний Владимир, наконец, оттаял. Положив руки мне на плечи, посмотрел он в заплаканные мои глаза и тихо сказал, что не должна я извиняться. Что хорошо знает он свои грехи и хочет лишь одного: видеть меня счастливой. Потому сделает всё, что только я пожелаю.
Сквозь слезы, я отвечала, что желание у меня одно: быть с ним вместе. И что хочу я, чтоб барон разрешил мне помогать ему в поисках. Ибо верю - вот-вот откроется истина, и сумеем мы опровергнуть страшное родство. Сии слова оказались пророческими. Тем же днем от давнего друга Ивана Ивановича пришло письмо, кое пролило свет на неизвестные страницы из жизни Надин и, в конце концов, привело нас к счастливому финалу. Но случилось сиё только вечером. А пока, обняв Владимира, позволила я ему взять меня на руки и, нежно целуя, отнести в дом. По дороге я думала, что отныне буду беречь барона и более никогда не расстрою злыми упреками. А ещё, что на всякий случай прикажу слугам убрать подальше всё оружие.

На этом, милая сестричка, прерву я свой рассказ, обещая завершить его в следующем письме.
Жду твоего ответа. Крепко целую. Береги себя, мой ангел.
Любящая тебя сестра Анна.

*****

29 сентября 1843 года

Дорогая Сонечка!

Спешу подтвердить, что оба милых твоих послания дошли до меня в целости и сохранности, порадовав добрыми новостями. К сожаленью, долго не могла я ответить тебе тем же, ибо целый месяц терзала семейство наше ветряная оспа. Переболели все дети. Ванечка совсем легко и незаметно. А девочки с сильной сыпью и тяжелым жаром. Я сбилась с ног, следя, чтобы бедняжки не расчесывали оспинки и не портили нежную свою кожу. Слава богу, что все благополучно закончилось. Сегодня первый день, как малышки начали выходить на прогулку. Погода стоит замечательная, ласковая и солнечная. Невозможно догадаться, что на дворе не лето, а конец сентября. Разве что травы пахнут как-то особенно душисто и пьяняще. Наша дружная семейка расположилась в саду и наслаждается последними теплыми деньками. Даже Владимир бросил все дела и, как маленький, затеял с детьми веселую возню. А я присела в кресле подле сих озорников и пишу тебе ответ, надеясь нынче же закончить рассказ, с продолжением коего сильно задержалась.

Как я упоминала, перемены к лучшему начались с письма, пришедшего от полковника Виленского, давнего друга Ивана Ивановича. Поначалу послание сиё ничем особенным нас не порадовало. Давно оставивши службу, Виленский проживал в подмосковном имении и ничего не ведал об событиях, происходящих за пределами родной его усадьбы. Мы уже хотели разочарованно отложить конверт в сторону, но последние строки переменили грустные намерения. В коротенькой приписке полковник сообщал, что только раз слышал о Надежде Олениной. Было это лет двадцать назад, когда гостила она у соседей его, князей Долгоруких. Сам Виленский не видел Надин. Но дворовые сказывали, что она пребывает в тягости и потому нигде не показывается.
Весточка эта немыслимо нас порадовала. Долгое время пытались мы разузнать, где находилась Надин во время беременности. Но тайна сия была покрыта мраком. Казалось, что, оставивши нашу усадьбу, тетка Владимира провалилась в самый ад, чтобы спустя полгода вернуться на землю уже не одной, а с новорожденной девочкой. Но теперь загадка раскрылась. Выяснив, где жила Надин, могли мы разыскать свидетелей её родов и хорошенько расспросить их обо всем. Владимир решил, что для начала съездим мы к соседям нашим Долгоруким, которые наверняка знают московских своих родственников и могут помочь. Нам хотелось отправиться тотчас же. Но на дворе стоял поздний вечер, и визит даже к близким друзьям был неуместен. Пришлось смириться и терпеливо ждать утра.
Всё ещё волнуясь за Владимира, я уже не думала об возможном нашем родстве и осталась с ним на ночь. Барон удивился и обрадовался моему решению. Правда, памятуя про утреннюю истерику, осмелился он лишь, уютно устроившись рядом, обнять меня и, нежно поцеловав в щеку, пожелать спокойной ночи. Но желанный сон так и не снизошел на нас. Слишком велико было возбуждение от полученного письма. Всю ночь мы проворочались, то пытаясь заснуть, то снова начиная обсуждать новости.
Поутру, встали мы рано и, наскоро позавтракав, выехали из дому, торопясь узнать новые подробности. Дорога была недолгой. Слуги доложили о нас, сказав, что князь Петр Михайлович второй день как в отъезде, а княгиня Марья Алексеевна дома и сейчас выйдет. Владимир не стал тянуть с важным разговором и после вежливых приветствий сразу перешел к делу, объясняя, что хочет разузнать о дочери своей тетки Надежды Олениной. Ибо из письма подмосковного соседа князей Долгоруких, следует, что княжна Оленина жила в сей усадьбе во время беременности и там же родила девочку, судьба коей нас крайне интересует.
В этом месте барон сделал паузу, собираясь просить о помощи. Но та, к коей хотел он обратиться с просьбой, вдруг побледнела, как мел, и, привстав с кресла, рухнула к нашим ногам. Случилось сиё столь внезапно, что Владимир едва успел подхватить у самого пола бесчувственное тело. Прибежавшая на зов горничная принесла воды и нюхательной соли, дивясь не свойственной хозяйке слабости. Совместными заботами удалось нам привести в себя бедную княгиню. Открыв затуманенные очи, тревожно глянула она на нас и, видимо припомнив беседу, столь отчаянно застонала, что сердце моё содрогнулось от жалости. Взволнованные, хотели мы прекратить расспросы. Но виновница общего испуга, не дав нам вымолвить ни слова, вдруг схватила Владимира за руки и стала умолять не губить её, обещая рассказать всё...

Сжав пальцы так крепко, что они жалобно хрустнули, княгиня вздохнула и, собравшись с силами, тихо заговорила, не поднимая глаз. Начала она издалека, вспомнив беззаботную молодость, учебу в Смольном и дружбу с Надин, кою считала тогда самой близкой своей подругою. В те далекие годы обе красавицы были полны честолюбивых надежд. Свет манил их яркой своей мишурою. После выпуска из института мечтали они стать фрейлинами и явиться при дворе в полном блеске юной красоты. Желание сиё сбылось. Общество встретило подруг благосклонно. Многочисленные поклонники следовали за ними, пылко выражая свою влюбленность. Восторженное обожание быстро вскружило головы прелестницам. Честолюбивая Надин вскоре соблазнилась несбыточным, ради блестящей связи позабыв девичий стыд. Мари избрала иную планиду. Памятуя наставления покойной матушки, молодая красавица предпочла удачное замужество. Избранником её стал князь Долгорукий.
В ту пору Петр Михайлович служил адъютантом Его Величества и находился у Александра Павловича в фаворе. Редко у какого молодого человека складывалась столь успешная карьера. И льстецы, и завистники хором прочили князю большое будущее. А мужественный его облик, черные кудри и приветливый нрав пленили сердце не одной дамы. Первое время Мари была безгранично счастлива. Жизнь складывалась, как в сказке. После свадьбы Петр Михайлович не оставил восхищенного своего преклонения перед супругой. Сердце красавицы таяло, когда карие глаза мужа влюблено устремлялись на неё, а низкий голос ласково шептал "Машенька", вовлекая в водоворот страсти. Тщеславие её тоже было вполне удовлетворено, ибо при дворе считались они самою блестящею парой. Вихрь балов и маскарадов кружил юную княгиню в обольстительных объятиях. Жизнь в свете требовала немалых расходов. Но и здесь сложностей не возникало. Приданное Мари было невелико, но муж её имел собственные средства. Вдобавок отец Петра Михайловича щедро поддерживал своего любимца, полностью одобряя и образ его жизни, и карьеру, и женитьбу. В будущем князя ждало значительное наследство, отписанное ему в родительском завещании.
Петр Михайлович надеялся, что батюшка долго ещё будет наставлять и поддерживать его в жизни. Но господь рассудил иначе, и год спустя после женитьбы князь полностью осиротел. Стоя подле родительского гроба, Петр Михайлович с трудом сдерживал горькие слезы. Супруга ласково его утешала. Рядом рыдали две невзрачные барышни, коих Мари ни разу не видывала и кои приходились двоюродными сестрами Петру Михайловичу. В отдалении угрюмо стоял Павел Михайлович, младший брат князя, красавец и сумасброд, считавшийся в семье чуть ли не преступником за вздорные свои выходки и беспорядочную жизнь. Грустные похороны прошли словно во сне. После бередящих душу поминок огласили завещание покойного. Как ожидалось, все своё состояние оставлял он старшему, горячо любимому сыну. Племянницам выделялось разумное приданое. Младший сорвиголова получал пожизненное содержание, не очень большое, но достаточное для приличной жизни.
Пребывая в скорби по родителю, Петр Михайлович всё же заставил себя разобрать бумаги, чтобы исполнить волю покойного. И тут с грустным удивлением обнаружил, что на старости лет отец пустился в рискованные авантюры, в результате коих семейное состояние значительно уменьшилось. Из оставшихся, более чем скромных средств невозможно было выделить обещанное всем наследникам. Согласно завещанию князь легко мог убавить долю других преемников или вовсе их обойти. Однако, врожденное благородство не позволило ему совершить несправедливость. Петр Михайлович предпочел обделить не родных, но себя. А сам решил уйти в отставку, чтобы, лично занявшись делами поместья, вернуть родовое гнездо к былому процветанию. Это великодушное решение не порадовало княгиню, ибо даже несколько дней деревенской жизни привели её в ужас. А ныне предлагалось беспечной любительнице светских забав надолго, ежели не навсегда, поселиться в сельской убогости, забыв столичные балы, театральные премьеры и прочее праздничное ничегонеделание.
Разумеется, Мари была достаточно умна, чтобы понять высокие чувства и оценить благородство супруга. Но отказ от службы показался ей глупым. Весьма трезво полагала она, что Петру Михайловичу следует проявить ловкость и явиться просителем у своего высокого покровителя. Этого княгиня и потребовала от растерянного мужа, явившегося сообщить о своих намерениях. Петр Михайлович был человеком мягким, но, к удивлению Мари, на сей раз не послушал властную супругу. Не желая быть просителем ни перед кем, с пылом принялся он заниматься хозяйственными делами и значительно в них преуспел. Впрочем, не столь сильно, чтобы спокойно оставить имение в руках управляющего. Продолжая жить в деревне, князь щедро наделил кузин приданым, и вскоре судьба их устроилась. Младшему брату постарался он стать вторым отцом. А впоследствии заботился о Павле Михайловиче даже после того, как безрассудного кавалергарда сослали в Сибирь за участие в декабрьском бунте.
Погрузившись в дела, Петр Михайлович не сразу заметил, сколь сильно охладела к нему жена, считавшая ныне гордость князя глупостью, а нежелание тревожить государя своими заботами - непростительной слабостью. От сельского однообразия Мари всё более тосковала и злилась, жалуясь в письмах к Надин, что приходится проводить лучшие годы в глуши, да ещё с человеком нерешительным и заурядным. Время шло. Разочарование княгини в муже становилось всё сильнее. Жизнь же текла своим чередом, не обращая внимания на настроения персонажей. Природа брала своё. Вскоре Мари почувствовала себя в тягости, а потом родила темноволосого мальчика, коего назвали Андреем. Малыш пробудил в недовольной и охладевшей ко всему княгине интерес к жизни, сделавшись её любимцем. Но даже сын не примирил Мари с супругом, оказавшимся заботливым и любящим отцом. Старая тетка княгини, приехавшая проведать Долгоруких, сразу заметила, сколь холодна племянница с мужем и пыталась вразумить её. Но выговоры мудрой старухи не тронули княгиню. Равнодушно наблюдала Мари, как тетка поучает: "Не надейся, что всегда он будет такой заботливый и терпеливый. Супругу твоему нужна ласка. Чай не каменный. Смотри, приголубит его другая". В ответ княгиня только презрительно усмехнулась, спросив, кого может сыскать муж в сей глуши. Старуха пропустила насмешку мимо ушей и спокойно напомнила, что в постели все одинаковы, и барыня, и холопка. Но Мари не желала слушать никаких советов. В конце концов, тетка устало отступилась, в расстройстве покинув усадьбу.
Прошло несколько лет. Пропасть между супругами увеличивалась. Кто знает, как сложились бы их дальнейшие отношения, если б не череда печальных событий, последовавших вскоре. Поначалу ничто не предвещало беды. Усадьба процветала. Петр Михайлович стоически переносил холодность и упреки жены. Кареглазый Андрюшенька рос, хорошел, начал ходить, выговорил первые слова. Малышу не было и трех лет, а княгиня уже грезила о далеком будущем, когда сын станет блистать в свете вместо неё. Но тут честолюбивые мечты прервала беда. Мальчик занемог. Поначалу болезнь показалась пустяковой простудою. Но жар не спадал, а кашель усиливался. Приехавший доктор обнаружил в горле пленки и, прописав лечение, грустно предупредил, что надежд на выздоровление немного, ибо скарлатина протекает остро, а ребенок слишком мал.
Княгиня была в ужасе. Более всего на свете любила она сына, ради него могла, не дрогнув, совершить любой подвиг или преступленье. Но коварная болезнь оказалась слишком серьезным врагом. Целую неделю несчастная мать не ложилась спать, урывками дремля в кресле подле темноволосого своего сокровища. Князь был рядом, поддерживая её во всем. Однако, неустанные заботы родителей не помогали маленькому больному, коему с каждым днем становилось всё хуже и хуже. А потом настал безжалостный октябрьский вечер, когда мучительный кашель затих. Усталое личико малыша разгладилось. Карие глазки утратили лихорадочный блеск и стали спокойны и мудры, словно увидели что-то недоступное и непонятное живым. И сиделка горько шепнула: "Отмучался, ангелочек. Царствие ему небесное!". Жуткие слова были последним, что помнила несчастная княгиня. Силы оставили её, и Мари погрузилась в болезненное беспамятство, кое не отпускало её несколько недель, так что пропустила она даже похороны бесценного своего малыша.
Когда горячка начала спадать, первое, что увидела княгиня, было усталое лицо мужа, взволнованно склонившегося над ней. Всё это время князь, бросивши все дела, лично ухаживал за Мари, не покидая её ни на минуту. Только его неустанными заботами поднялась она с постели и сделала первые неуверенные шаги, тут же потребовав, чтобы муж проводил её на могилу сына... О ту пору всё потеряло для Мари смысл. Всё постыло и опротивело. Но князь упорно не оставлял её, пытаясь облегчить горе. Впрочем, нежные заботы мужа не трогали княгиню. Напротив, её возмущало спокойствие Петра Михайловича, коий вел себя как прежде, словно и не терял любимого сына. Не взирая на сопротивление Мари, муж вывез её на воды. Холил и лелеял, словно младенца. Утешал обещаниями, что у них будут ещё дети. Но всё было напрасно. Она не хотела жить. В том же мрачном расположении духа Мари вернулась в родную усадьбу, не желая ничего и существуя по одной лишь инерции. Казалось, уже ничто не зажжет огонь в потухших её очах, не заинтересует когда-то любопытный взор, не вернет былой жизнерадостности.
Всё переменил незначительный на первый взгляд случай. Обыкновенно Мари навещала могилу сына в полном одиночестве, не желая ни с кем делиться своей бедою. Делала она это каждое утро, проводя у маленького креста не один час и разговаривая с сыном, словно с живым. Но однажды поздним вечером, когда княгиня уже лежала в постели, ей вдруг безумно захотелось пойти к своему малышу, словно Андрюшенька позвал её. Мари встала, быстро оделась и незаметно вышла из дому, не желая привлекать внимание мужа, коий, как думала она, сидел в кабинете и разбирал бумаги. Однако, подойдя к надгробию, усыпанному свежими цветами, княгиня поняла, что ошибалась насчет Петра Михайловича. Ещё издали увидела она супруга, стоящего у бесценной могилы. Голова князя была бессильно опущена, а плечи сотрясались от горьких рыданий. Поначалу княгиня не поверила глазам. Не смотря на все протесты, Петр Михайлович порой сопровождал её на могилу сына. Но при этом держался сдержанно и спокойно, всё время призывая Мари смириться с бедой и не поддаваться греху уныния.
Ныне же, думая, что никто его не видит, бесстрастный наставник рыдал, не скрывая слез. В темноте княгиня не могла разглядеть лица супруга, но от всей одинокой его фигуры веяло таким отчаянием и безнадежностью, что сердце Мари вдруг сжалось от боли. Виновато вспомнила она, как Петр Михайлович неустанно дежурил у кроватки больного сына, а потом у её собственной. Переживал, мучился, не спал ночей и, не взирая на мягкий свой нрав, держался настоящим мужчиною. Слезы подступили к её глазам и вырвались наружу жгучими ручейками. Сердце, очерствевшее от горя, охватили жалость и нежность к супругу, бывшему, не смотря на все капризы Мари, её опорой и другом в беде. Безудержным порывом княгиню словно подтолкнуло и бросило в объятия мужа, коий, увидевши её, попытался унять слезы, но так и не сумел это сделать, а напротив зарыдал ещё горше. Мари принялась ласково утешать его, впервые в жизни называя Петрушею и уверяя, что господь ещё подарит им счастливые дни. Слушая нежный голос, Петр Михайлович постепенно успокоился и, крепко прижав жену к груди, застыл, с любовью глядя ей в очи. На какой-то миг Мари померещилось, что сквозь соленую влагу сияют ей карие очи сына. Но через секунду пришла она в себя, вспомнивши, сколь похож был Андрюшенька на отца. Вздохнув, бережно вытерла она слезы с глаз мужа и ласково повела домой.
С этого вечера отношения их переменились. Княгиня начала заботиться о муже, даря его вниманием и нежностью. Случайная встреча словно вернула зрение равнодушным её очам, и Мари увидела, что в целом мире нет для неё никого ближе и дороже, чем мягкий и порой нерешительный муж. Уже не высмеивала она слабости его, а старалась помочь и поддержать в нелегких трудах. От доброго расположения и любовного её внимания Петр Михайлович расцветал на глазах, становясь и сильней, и уверенней. Поделенная на двоих горькая ноша полегчала. А скоро радостное событие озарило печальную жизнь супругов. Мари снова ждала ребенка, с коим связывалось столько светлых стремлений и радостных надежд. В эту-то счастливую пору в дом Долгоруких нежданно явилась роковая гостья…

Услышав о гостье, мы с Владимиром вздрогнули, сразу подумав о Надин. Княгиня меж тем приступила к роковым страницам своей истории, кои запомнила я столь хорошо, что могу пересказать слово в слово, ибо даже ныне, словно наяву слышу негромкий её голос, произносящий:
- Я не сразу узнала в неприметной женщине, стоящей на пороге гостиной, бойкую свою подругу, с коей творили мы в юности столько шалостей и забав. Оленина похудела. Лицо её осунулось. В глазах погасли заносчивые огоньки. Только рыжие волосы по-прежнему задорно переливались и сверкали в лучах полуденного солнца, словно жили сами по себе, отдельно от усталой хозяйки. Изумленная и расстроенная плачевным видом Надин, подбежала я к ней и, приветливо поздоровавшись, бережно усадила в кресло. Более года не было у меня вестей от подруги. Но слухи о печальном разрыве Олениной с царственным её любовником дошли и до нашей усадьбы. Я знала, что честолюбивые мечты Надин не сбылись, а свет с презрением отвернулся от брошенной фаворитки. Понимая, сколь невесело гордой подруге признавать своё поражение, не стала я расспрашивать её о былом, лишь поинтересовалась планами на будущее. В ответ гостья тихо призналась, что уже три месяца пребывает в тягости, что родители давно отвернулись от неё, а теперь и родная сестра выставила из дому. Я ласково обняла Надин и, надеясь на согласие любящего мужа, пригласила подругу оставаться в усадьбе, сколько та пожелает. Позвавши слуг, велела я поскорее приготовить комнату для гостьи, ибо сама ждала ребенка и хорошо знала, как важен отдых для беременной Надин. Вот так Оленина и оказалась в нашей подмосковной усадьбе.
Узнав, что сами Долгорукие, а не их родственники жили под Москвою, мы с Владимиром удивились. Но княгиня объяснила, что в те времена имение в Двугорском ещё не принадлежало Петру Михайловичу, а было получено в наследство позднее, а потом, вздохнув, продолжила:
- Князь сочувственно встретил Надин, хотя ранее не одобрял ни поведения её, ни взглядов. Но ныне, видя бедственное положение, в коем она пребывала, Петр Михайлович не стал напоминать взбалмошной княжне о былых ошибках и благородно разрешил пользоваться своим гостеприимством сколь угодно долго. Полгода мы с Надин были неразлучны, вместе ожидая младенцев. Вместе готовили мы приданное для наших будущих ангелочков, вместе обсуждали грядущие роды. Впрочем, детские дела не слишком трогали Надин. Однажды она довольно равнодушно сказала, что сразу после родов отошлет ребенка к его отцу. Фраза эта неприятно меня поразила, и я принялась объяснять, что новорожденные дети очень слабы для длительных переездов, и потому следует повременить, чтобы ребенок подрос. Надин поморщилась, но согласилась, переведя разговор на более интересные ей темы. Особенно занимали её перемены, случившиеся со мной. Не раз она подсмеивалась над тем, какой послушной женой стала самолюбивая её подруга. Я, как могла, объясняла, что причина сей кротости в искренней моей любви к Петру Михайловичу. Но это ещё более удивляло Надин. Она и раньше не понимала, что особенного нашла я в князе. А ныне, видя его погрязшим в делах усадьбы, вовсе считала неудачником. Даже великодушие Петра Михайловича полагала она слабостью. Впрочем, об этом Надин не сильно распространялась, поскольку сама пользовалась его добротой.
Подходило время родов. Князь не оставлял меня ни на минуту. И хоть старался он сохранять внешнее спокойствие, но я видела, как сильно волнуется Петр Михайлович, и ласково его утешала, умоляя не беспокоиться понапрасну. Наблюдая нашу семейную идиллию, Надин мрачнела, и я невольно чувствовала себя виноватой перед брошенной всеми подругой. Впрочем, скоро гостья с легкостью родила здоровую девочку, и радостно нянча малышку, я тоже позавидовала благополучно разрешившейся от бремени Надин. Сама я безумно волновалась пред грядущими родами, даже сильнее, чем в первый раз. Князь столь сильно хотел нового ребенка, что было страшно разрушить его надежды. Порой мне казалось, что вся наша будущая жизнь и счастье зависит от сего младенца. Кто знает, может, эти переживания отложились на родах, а может, такова была судьба, но только спустя неделю случилось страшное.
Как назло, тем январским днем, когда ощутила я первые схватки, Петр Михайлович ненадолго отъехал в Москву по срочным делам. Роды были недолгими, но тяжелыми. Я держалась стойко. Но муки оказались напрасны. Повитуха хмуро сказала, что новорожденная девочка мертва, и дыхание моё перехватило от ужаса. Сразу вспомнила я мужа, столь мечтавшего о ребенке. О том, какой нежностью светились карие его глаза, когда обсуждали мы, как станем воспитывать малыша или малышку. Представив, сколь больно будет Петру Михайловичу услышать страшное известие, я горько зарыдала, чувствуя, что с несчастным младенцем умерли все надежды на счастье. На плач прибежала Надин, ожидавшая под дверью окончания родов. Вместе с повитухой принялась она утешать меня, напоминая, что дети часто умирают. Но я никого не слушала, твердя, что страшное известие о смерти дочери убьет Петра Михайловича. Слушая мои терзания, Надин на миг задумалась, и из уст её прозвучало невероятное и спасительное предложение, от коего я поначалу отшатнулась в испуге, но потом, припомнив бедного князя, с отчаянием подумала, что это единственное, что могу я сделать для любимого мужа. Но что-то всё же останавливало меня. В муках я замерла, не зная, как поступить. Подушка вдруг показалась каменной, голову будто стиснуло терновым венцом, а пред глазами встало лицо покойной матушки, грустно глядевшей на меня и словно пытающейся предупредить о чем-то. Из озноба бросило меня в душный жар, охвативший тело с головы до ног. Чувствуя, что ещё немного, и болезненное забытьё поглотит меня, я приподняла голову и из последних сил прошептала слова согласия.

Марья Алексеевна устало замолчала, и видно было, что, пробегая мыслию прошедшее, она снова терзается сомнениями над страшным выбором, сделанном в далекий январский день. Но грустная пауза длилась недолго. Усилием воли княгиня отринула колебанья и продолжила:
- Моя бедная девочка, едва родившись на свет, покинула его, упокоившись под надгробием с чужим именем. На её могилке, устроенной рядом с Андрюшиной, написано: Анастасия Оленина - умершая в младенчестве, десяти дней от роду. До сего дня печальную тайну знали трое: я, повитуха и Надин, девочка которой стала расти под именем Елизаветы Долгорукой, радуя приемных родителей. Впрочем, Петр Михайлович до сих пор считает Лизоньку своей дочерью. И мне она дорога, как родное дитя. Иногда я спрашиваю себя, верно ли поступила, обманув мужа и забрав ребенка у матери? И каждый раз отвечаю: да, верно. Разве лучше было Лизе остаться незаконнорожденной, с равнодушными к ней родителями?
Говоря сии слова, княгиня взяла Владимира за руку и поклялась, что сделала всё, чтобы заменить Лизе родную мать. - Я не оправдываю себя, - добавила Марья Алексеевна. - Но воспитывать Лизоньку было нелегко. Даже в детстве едва могли мы совладать с упрямой и взбалмошной девочкой, унаследовавшей характер Надин. Часто любуясь послушной и ласковой Анечкой, я жалела, что наша Лиза не такова. Они были словно ангелочек и чертенок. Не понимаю, как вы подружились, - сказала княгиня, поворотившись ко мне. - Потом Лиза подросла и чуть не сбежала из дому, увлекшись заезжим цыганом, а я сгоряча совершила роковую ошибку. Боясь, что дочь разделит печальную судьбу Надин, упросила Петра Михайловича выдать упрямицу за человека, коего считала влюбленным в Лизу, а главное, способным с ней совладать. Кто же мог подумать, что предводитель уездного дворянства, окажется мошенником и двоеженцем. Опрометчивый брак принес страдания всем нам. К счастью, ныне всё позади. Лизонька - жена князя Репнина. Она любима и счастлива. Зачем же ворошить былое, причиняя боль стольким людям?
Владимир успокоил взволнованную княгиню, сказав, что никому не откроет печальную тайну, но надобно ему вполне увериться, что именно Лиза - дочь Надин. Марья Алексеевна твердо отвечала, что с самого рождения Лиза находится на её глазах. Что сама она нянчила малышку, целовала милые ямочки на пухленьком её тельце, купала и пеленала, и потому ни с кем бы не спутала. Уверенная речь княгини не оставляла сомнений: Лиза, а не я, была дочкой Надин! Оставался вопрос, кто мои родители? Но в тот миг это не беспокоило ни меня, ни Владимира. Главное, отныне было точно известно: я - не сестра барона!!! Забыв обо всем на свете, мы с Владимиром радостно переглянулись и, не удержавшись, бросились друг другу в объятья. Слезы счастья потекли по моим щекам. Даже у барона увлажнились глаза. Впрочем, трогательная влага на его очах быстро просохла, и ласково вытирая моё заплаканное личико, Владимир уже шептал мне лукавый совет поберечь бедные глазки. Ибо едва доберемся мы до дома, как он подарит им повод для новых, очень сладких слез. Наблюдая нежную сцену, княгиня дивилась на нас и ничего не понимала. Придя в себя, Владимир извинился за неуместное поведение и объяснил, что несколько месяцев назад Надин заявила, что я - родная её дочь, предоставив тому неоспоримые доказательства. И что лукавый обман чуть не разрушил наше счастье и самую жизнь. Марья Алексеевна удивленно подняла брови. - Позвольте, - сказала она. - Но брак меж двоюродными вполне возможен. В чем же трагедия?
Решив не обманывать искреннюю с нами княгиню, Владимир ответил, что Лиза не только его кузина по матери, но и родная сестра по отцу. Услышав, что Надин состояла в связи с мужем родной сестры, княгиня вздрогнула от отвращения. Негодование исказило приятное её лицо. - Так вот в чем дело! - прошептала она себе самой. - Вот почему Надин выгнали из дому. Я давно подозревала нечто подобное, ибо, познакомившись с Верой, сразу поняла, какая чистая у неё душа. В последний приезд, Надин опять жаловалась мне на жестокую судьбу, на равнодушных родных, на нового неблагодарного любовника. От себялюбивых и непристойных откровений мне вдруг стало столь противно, что я прямо сказала, что Надин сама виновата в своих бедах, а такой ангел, как её сестра, не могла совершить подлого поступка. Я не ожидала, что Оленина так взовьется от моих слов. Вы представить не можете, в каком гневе она была, даже грозилась открыть Лизе, кто её родная мать. Я немного испугалась, но, зная характер Надин и не желая показывать слабость, твердо ответила, что ничего не боюсь. Никто не поверит сплетням распутной женщины. Как бы ни пыжилась Надин, она не причинит вреда ни мне и ни моей девочке. Потом, позвавши слуг, я выставила бывшую подругу из дому. Несколько месяцев прошло, но до сих пор помню, как злобно сверкали её глаза, а визгливый голос обещал неприятности, по крайней мере, одной моей дочери.
- А когда это было? - вдруг перебил княгиню Владимир. Марья Алексеевна задумалась и назвала страшный ноябрьский день, сделавший нас с бароном самыми несчастными на свете людьми.
- Впрочем, - добавила она, - ссора случилась рано утром. Надин приехала вечером и заночевала у меня.
Догадка озарила лицо Владимира. Усмехнувшись, он промолвил, что, возможно, знает, почему после гневных угроз Надин отправилась прямиком в нашу усадьбу. Но это лишь предположение. Потому должен он кое-что выяснить. Затем, обратившись к княгине, он сказал:
- Марья Алексеевна, простите, что своим вопросом, я снова растревожу Вас. Поверьте, на то есть серьезные причины. Вы сами видели, как хоронили Вашу дочь?

Княгиня грустно покачала головой, ответив, что после родов целую неделю лежала в беспамятстве, потому на похоронах не была. Пропустил их и Петр Михайлович, неотлучно дежуривший у её постели. Произнеся сии слова, Марья Алексеевна замерла и, как-то странно посмотрев на меня, воскликнула. - О господи! Нет, этого не может быть! Какая подлость! - Выкрикнув непонятную фразу, она схватила меня за руки и начала рассматривать так пристально, словно видела в первый раз. Потом осторожно дотронулась до локона, выбившегося из моей прически, и тихо то ли сказала, то ли спросила:
- Настенька?
Ничего не понимая, я изумленно произнесла:
- Марья Алексеевна, это же я, Анна - Ваша соседка!
Услышав ответ, княгиня заплакала и, сжав меня в объятьях, принялась нежно гладить по волосам, плечам и спине. Владимир пытался её остановить, говоря, что ещё ничего не ясно. Однако, Марья Алексеевна не желала его слушать, шепча, что давно должна была догадаться обо всем. Что господь столько раз посылал ей знаки, а она была слепа. Даже день рождения празднуем мы с Лизой одновременно. И растила меня родная сестра Надин. А недавно Петр Михайлович, глядя на портрет покойной матушки, заметил, сколь похожа я на неё. Приговаривая всё это, она беспрерывно трогала, ласкала и прижимала меня к груди.
К своему стыду, Сонечка, я не чувствовала в тот миг ничего, кроме удивления. Почти всю свою жизнь знала я Марью Алексеевну, уважала её, даже любила. Но представить величественную княгиню своей матерью не могла. Понадобилось немало времени, чтоб я научилась, не смущаясь и не робея, называть её "маменькой" и стала откровенна. Даже с папенькой сошлись мы быстрее и проще. Впрочем, он, радуясь обретенной дочери, не пытался изменить скромную мою жизнь. Но не такова наша матушка, желающая всё устроить по-своему. Вот и тем днем не отпускала она нас с Владимиром до самого приезда Петра Михайловича, который, услышав невероятную новость, долго не мог прийти в себя и без конца спрашивал: "Машенька! Ну почему ты все скрыла от меня? Как же так?" Лишь когда княгиня вновь заплакала, он опомнился и сказал, что всё понимает и прощает, только обидно, что супруга не поверила в его силы. Ведь ради неё он был готов вынести, что угодно.
Тут же решили отправиться в подмосковное имение и расследовать всё на месте. Поездка оказалась не из легких и доставила нам немало волнений. До сих пор вздрагиваю, вспоминая, как раскапывали могилу, в коей могла бы я покоиться. Какой дружный вздох облегчения и радости раздался, когда увидели мы, что маленький гробик пуст. Как потом матушка запричитала пронзительно громко, словно простая крестьянка. В жалобном речитативе было слышно, что упрекает она себя за малодушие, кое сделало меня горькой сиротой при живых родителях. В этот душераздирающий миг впервые выговорила я "маменька", всем сердцем ощутив незримую нашу связь. Обняв рыдающую матушку, принялась я её утешать, говоря, что хотя росла без родителей, но Иван Иванович любил меня и заботился, как родной отец. И что в доме Корфов нашла я своё счастье и любовь, выйдя замуж за Владимира. Слушая меня, маменька понемногу успокоилась, вытерла слезы и, покосившись на барона, тихо проворчала, что никуда бы этот собственник от меня не делся. Вон, даже сейчас крепко держит за талию, словно боится потерять. Владимир не стал спорить, а, улыбнувшись, с напускным смирением подтвердил слова дорогой тещи и ещё сильнее прижал меня к себе. Должна тебе сказать, Сонюшка, что маменька долго ревновала меня к Владимиру, не желая признать, что я давно выросла и ныне принадлежу мужу, а не родителям. Прошло немало времени, прежде чем они с бароном искренне подружились, сойдясь на любви к скромной моей персоне. А легкие пикировки, кои иногда случаются меж ними, стали просто веселой привычкой, украсившей семейные вечера.

Однако, я совсем уклонилась от своего рассказа, потому возвращаюсь к главным событиям. Первое время я представляла Надин крайне хитроумной особой. Но расследование показало, что это не так. Оленина не строила никаких планов и ни с кем не сговаривалась. Всё вышло случайно. Появившись на свет, я, и правда, почти не дышала, находясь в болезненной судороге, коя иногда бывает у младенцев после тяжелых родов. Повитуха подумала, что я мертва, и сказала об этом маменьке с Надин. Услышав маменькино согласие принять дочь подруги, как родную, Оленина аккуратно обернула одеялом маленькое тельце и незаметно отнесла к себе, вернувшись с собственной девочкой. Потом щедро заплатила повитухе, взяв клятву - сохранить всё в тайне. Добрая женщина долго отказывалась от вознаграждения, повторяя, что и так будет молчать, ибо сочувствует несчастной роженице и понимает, что подмена малышек сделает счастливыми и княгиню, и князя, и девочку Надин. Разобравшись с повитухой, Оленина отправилась к себе и с удивлением обнаружила, что я жива и даже тихонько плачу. В первый миг хотела она отнести меня обратно к матери, но тут в коридоре раздались быстрые шаги князя, уже знавшего о тяжелых родах. Торопясь к любимой жене, он гневно выкрикнул на ходу: - О господи! Почему распутные девки рожают без труда, а такие ангелы, как Машенька должны мучаться и страдать...
Кто бы подумал, что неосторожная фраза изменит судьбы стольких людей. Служанка Олениной, коя была в тот миг рядом с ней, рассказывала, что от слов папеньки Надин вздрогнула, словно ударенная. Глаза её гневно засверкали. Положив меня обратно в колыбельку, она приказала горничной помалкивать, ежели та хочет остаться живою. И в то время, как маменька лежала при смерти, Оленина, позабыв о дружбе и благодарности, устроила обманные похороны. Меня же она отправила к Корфам, желая причинить боль родной сестре. Отчего она так ненавидела Веру - неясно. Нормальному человеку трудно понять, что движет негодяем. Так и нам с тобою не догадаться, что двигало черной душою Надин. Почему она желала зла искренней и доброй Вере? Почему перенесла свою ненависть на племянника? Ведь Надин прекрасно понимала, что коварным обманом ранит не только меня, но и Владимира. Поначалу, узнав о мерзких её деяниях, жаждали мы мести, желая причинить злодейке не меньшую боль. Но потом совладали с гневом, решив не уподобляться пустой и гадкой женщине. Тем более, жизнь и так наказала её одиночеством и презрением самых близких. Даже родная дочь отвернулась от Надин. Княгиня Репнина, сама недавно ставшая матерью, не смогла понять, как можно бросить ребенка, да ещё таким подлым образом, нанеся жестокую рану лучшей подруге. Зато Лиза всей душой обрадовалась найденному брату, признаваясь, что всегда чувствовала особую симпатию к Владимиру. Я была счастлива ещё более, ибо нежданно обрела самых лучших в мире родителей. Муж отговаривал их от официальных процедур моего признания. Но маменька с папенькой были непреклонны. Вскоре свет узнал о невероятной моей пропаже и радостной встрече с родителями. А я перестала терзаться, что для нашей женитьбы Владимир отказался от слишком многого, добровольно став изгоем. Добрый мой муж ни разу не вспоминал своей жертвы, но всё же я счастлива, что ныне может он гордо сказать, кто его супруга.

Официальное признание принесло не только радость, но и новые сложности. Маменька настояла, чтобы я начала выезжать в свет. Приняли меня более, чем благосклонно. Конечно, поначалу дамы ревниво разглядывали счастливицу, приворожившую непостоянного красавца. Но потом всех умилила наша с Владимиром романтическая история, а на входящих в моду музыкальных журфиксах очень кстати пришлись мои вокальные таланты. И я стала любима в свете, заслужив прозвище la belle Annie. Правда, маменька гордо приписывала ошеломляющий успех исключительно неземной красоте своего чада. К сожалению, и я прониклась её настроениями, потеряв голову от всеобщего обожания. Да и кто бы ни дрогнул, царя среди толпы влюбленных поклонников? Кто бы ни увлекся светскими забавами, превращающими скромный луг в рыцарское ристалище, а мрачную ночь в сверкающий день? Вот и я закружилась в вихре веселых маскарадов и сказочных балов. Владимир стойко нес бремя супруга светской красавицы, не подавая виду, сколь огорчает его моё неуемное желание блистать. Лишь глаза барона становились всё грустней, и сам он всё молчаливее. А я все не могла понять, почему Владимир не радуется окружающим нас милым людям и бесконечному веселью. Кто знает, в какие неприятности ввергло бы наш брак моё легкомыслие? Но, к счастью, папенька предупредил беду, откровенно поговорив со мною. До сих пор помню, как рассказывал он про свои молодые годы и отношения с маменькой, как старался показать всю суетность света. После душевной беседы стала я замечать, что забавы, увлекшие меня, пусты. А вскоре, увидев, как мрачно сверкнули очи Владимира на одного из бойких моих поклонников, я страшно испугалась, почувствовав, что так и до дуэли недолго. А ведь дороже моего Володи нет для меня никого на белом свете. В тот же день я сказала барону, что соскучилась по нашей усадьбе и хотела бы вернуться домой. Владимир ничем не выдал своей радости, но вечером любил меня столь трепетно и нежно, что я сразу поняла, как дорого мужу добровольное моё решение. Впрочем, сей поступок не был жертвой. Светские забавы потеряли для меня прелесть новизны и стали скучны. Ныне гораздо более привлекает меня жизнь в усадьбе с любимым мужем и детьми, среди милых радостей и счастливых забот. Ибо будничные дела становятся праздником, когда рядом со мною он, мой Владимир. Даже не верится, что меж нами могли быть ссоры, недоверие и обиды. Всё это осталось в далеком прошлом. Лишь сладкое любовное рабство, в которое когда-то поверг меня барон, продолжается по сей день и, как уповаю я, будет длиться вечно.

Тут, милая сестричка, закончу я столь увлекшую тебя историю счастливой наложницы. Теперь ты знаешь, что романтические приключения часто соседствуют с прозой жизни. И лишь от тебя зависит, станет ли твой брак прекрасной сказкой или превратится в скучную обязанность. Прими мой искренний совет: не бойся нежных порывов своей души, делай волшебным каждый день твоего любимого, и сама увидишь, как засияют в ответ его глаза, озаряя вашу жизнь светом истинного счастья.

Нежно целую тебя, мой ангел, в розовые щечки.
Любящая Анна.

К О Н Е Ц