|
Название: "Барон"
Жанр: Размышления от первого лица
Герои: Барон, Анна
Сюжет: Перед смертью Иван Иванович успевает рассказать о происхождении
Анны.
Время и место действия: После похорон отца. Вечер, кабинет Барона.
Отец солгал. Но имею ли я право осуждать немощного старика, задумавшего
в последние минуты своей жизни изменить то, что было уже не в его
власти. Только так, через нагромождения новой лжи он мог попытаться
спасти свою воспитанницу от меня. Но разве ее нужно было спасать?..
Я никогда в отличие от отца не выделял ее из дворовой челяди, и вначале
относился как к пустому месту, каким она и была по своему рождению, а
когда она подросла - как к милой, но ненужной вещице, занимающей место
на полке, но совершенно бесполезной в использовании. Ее миловидное
личико, спокойное невыразительное поведение в сочетании с извечным, едва
ли не плачущим взглядом помогли ей сблизиться с моим отцом, который с
каждым годом становился все более и более сантиментален, и казалось
готов взять под свою опеку каждого подневольного. Впрочем, я оказался
тогда достаточно умен, чтобы рассмотреть в новом статусе Анны выгоду и
для себя: возможность подшучивать над ней помогала скрасить дни, которые
я вынужден был проводить вдали от города. Невинные детские шалости,
такие как клякса в ее тетради или остриженные волосы с головы ее любимой
куклы, подброшенные к ней на кровать, и даже совершенно «случайно»
оставленная в ее комнате жаба - разгоняли начинавшую одолевать меня
деревенскую скуку. А чтобы Анна не смогла наябедничать моему отцу, я
однажды подстерег ее у комнаты и пригрозил, что если она скажет хоть
слово - все узнают о ее истинном положении в нашей семье. Моя угроза
была невинна и не имела под собой никакой подоплеки, но с того дня Анна
стала стараться избегать меня, лишний раз даже не поднимала головы в
моем присутствии, а это вызывало во мне тогда еще большее желание
«случайно» столкнуться с ней. Своим появлением я всегда вызывал краску
смущения на ее обычно бледных щеках, и я в полной мере наслаждался той
неловкостью, которую она испытывала от одного моего взгляда, с легкостью
отмечая и появляющуюся дрожь в ее руках, и сбивавшийся тон голоса. Но со
временем я стал уставать от однобокой игры и вскоре потерял всякий
интерес к ней. Отец же привязывался к ней все больше, и почти каждый
разговор с ним сводился к одному и тому же - Анне. Постепенно это стало
раздражать меня, и я начал изливать свое негодование на саму виновницу,
столь часто попадавшуюся мне на пути именно в такие часы: я то
приказывал ей вычистить мои сапоги, то отправлял в лавку за бутылочкой
шампанского. Почти всегда я остывал также быстро, как и заводился, но
однажды отец застал меня за тем, как я отчитывал Анну за плохо
исполненное поручение, и после этого все изменилось: стоило бледной тени
набежать на щеки Анны или туману заволочь ее глаза, как отец с
подозрением смотрел на меня, с немым укором, словно я был причиной
пославшей еще больше бледности этому маленькому существу, которое с
каждым годом все больше напоминало послушную собачонку, вечно мечущуюся
под ногами отца. Стоило появиться на ее глазах хоть одной слезинке, и в
мой адрес летели злые и абсолютно безосновательные упреки. Я стал
узником в своем собственном доме: "… не ходи тут, ведь Анечка
репетирует, а ты все испортишь... закрой окно, Анечке с утра
нездоровится..." Кто осудит меня за то, что я бежал из дома, едва
представилась подобная возможность? Кавказ стал моим спасением, там не
было ни границ, ни запретов.
После моего отъезда из дома, я очень быстро забыл о существовании Анны,
и даже однажды читая очередное письмо отца, в котором он описывал дела
поместья и, конечно же, упоминал об "успехах" своей воспитанницы, я
поймал себя на мысли, что не могу вспомнить, как она выглядит. Но мое
отсутствие не было столь долгим, как я того желал, и по возращении я
понял, что в поместье толком ничего не изменилось, разве что желание
отца сделать Анну актрисой Императорского театра стала еще только
сильнее. Предвидя всю глупость данной затеи, я не раз уже до этого
пытался указать ему на очевидные факты, одним из которых являлось ее
реальное положение в нашем доме, но он оставался глух к моим словам.
Тогда же, расценив, что отец волен сам выбирать себе забавы, я оставил
попытки вразумить его.
Я не мешал ему в воплощении его прихоти, а он перестал столь пристально
следить за тем, как и с кем я провожу свое время как в стенах, так и за
пределами поместья, что дало мне возможность насладится всей прелестью
Петербургской жизни. Однако не раз, по принуждению отца присутствуя на
очередном спектакле в уезде и наблюдая с балкона за игрой дворовых, я
ловил себя на мысли, что Анна не обладает и долей притягательного шарма,
столь необходимого для любой начинающей старлетки Большой сцены. Ее
движения были нерешительны и во многом скованны, голос дрожал и порой
срывался на высокой ноте. Не спорю, она смотрелась хорошо, но только для
подмостков Двугорского уезда. Вспоминая изящных, решительных, с
безграничным обаянием актрис Петербурга, я мог лишь пожалеть бедную
Анну, которой не суждено было взлететь выше этой небольшой дощатой
сцены. О чем еще можно говорить, если любая героиня в ее исполнении
вызывала у зрителей только лишь чувство жалости. Ее Джульетта, сила и
обаяние которой должны быть так сильны, чтобы с первого взгляда пленить
Ромео, была похожа на растерянного ребенка, запутавшегося и
нерешительного. А в момент трагической смерти, мне самому хотелось
побыстрее всадить ей кинжал в сердце и покончить наконец с ее столь
плачевно и не умело разыгрываемыми стенаниями.
Представление, к моей великой радости, обычно вскоре заканчивалось.
«Забава Барона» - шептались об Анне наши соседи и дворовые достаточно
громко, чтобы это достигало моих ушей. Я относился к этому спокойно,
посылая улыбки самым отъявленным сплетницам уезда, и уже в следующее
мгновение по дороге в Петербург забывал о существовании Анны до
очередного невольного приезда в поместье. В своих редких письмах отец
все также продолжал описывать ее успехи, но едва заметив ее имя в
тексте, я опускал те моменты, не видя необходимости тратить время на их
прочтение. Анна была и оставалась для меня никем. В последнее время,
воспринимая ее всего лишь как постоянный атрибут общей декорации
очередного спектакля, я не собирался даже ради отца отводить ей хоть
какое-то место в своей жизни. Но внезапная болезнь отца, вмиг
перечеркнула все это.
Никогда я не думал о жизни и смерти так много, как в те часы, что провел
у его постели. Отец старался говорить спокойно, но силы его уходили
быстро, а речь становилась замедленной и вялой. Он просил у меня
прощения, но я давно уже простил и его безучастность по отношению ко
мне, и его отсутствие в моей жизни, не говоря уже о нелепых детских
обидах. Тогда меня не удивила его просьба о том, чтобы я позвал к нему
Анну, ведь, в сущности, за последние годы он привязался к ней как к
милому домашнему животному, забота о котором не была обременительной, но
чье присутствие радовало глаз и не давало почувствовать одиночество. Но
разве мог я знать о том, какие признания он сделает при ней.
По какой-то только ему ведомой причине отец считал, что Анну стоит
спасать от меня, почему-то считал, что именно я опасен для нее - и вот
это оставалось для меня загадкой. Ведь, в сущности, самую главную
опасность для нее представлял окружающий мир, которого благодаря
излишним стараниям отца она не знала, как не знал жизни и сам отец, раз
полагал, что положение актрисы Императорского театра чем-то лучше
положения крепостной Барона Корфа. Жизнь Анны никогда не интересовала
меня, и я оставался безучастен к ее судьбе, но теперь она помимо моей
воли была у меня в руках, прописанная на листке бумаги завитками букв.
Держа в руках ее вольную, я сознавал, что отец солгал в главном – ведь
поверить что Петр Михайлович за спиной Марьи Алексеевны завел себе
любовницу из крепостных было просто невозможно. А маленький, почти не
имеющий права на существование шанс, что такое действительно могло быть
– сейчас уже не имел никакого значения, поскольку Петр Михайлович умер,
вместе с ним умерла и единственная нереально-сказочная возможность Анны
заявить свои права на то, чтобы стать признанной внебрачной дочерью
князя.
Мне всегда была противна эта навязанная отцом необходимость лгать своим
друзьям и играть на людях отведенную роль. И вот теперь, как же я должен
поступить: идти у него на поводу или, наконец, покончить с этой
затянувшейся ложью и раскрыть всем глаза на правду, заключающуюся в
истинном крепостном положении всеми любимой воспитанницы старого Барона.
*Рука непроизвольно сильнее сжала находящийся в руках листок*
Воспитанница, как же! Волей случая, выделенная из общей массы
крепостная, отлынивающая от своих прямых обязанностей, и целыми днями
занимающаяся черт знает чем!
Меня могут обвинять в жестокости, сколько угодно, но я хочу быть
истинным хозяином в своем доме, и перестать заискивать перед своей же
крепостной, пусть и владеющей французским и латынью. Я устал от нелепой
лжи и вынужденного притворства, устал наблюдать за нелепыми попытками
птенца взлететь из той лужи, в которой он родился…
* Неожиданно раздался робкий стук в дверь и после разрешения войти, за
его спиной послышалось тихое и робкое*
- Владимир Иванович… я пришла…
*Не обернувшись и не глядя на нее, он бросил резким, не терпящим
возражения тоном*
- Пойдите вон.
- Но я… *попыталась продолжить Анна*
* Он обернулся к ней и окинул быстрым взглядом, от которого у Анны
подкосились ноги. Его рука сжалась в кулак, превращая вольную в жалкий
клочок бумаги. Все говорило о том, что Барон принял окончательное и
бесповоротное решение. Скривив губы в подобии улыбки, он спокойно
протянул*
- Я же сказал, подите вон… *и чуть помедлив, насмешливо добавил* -
мадмуазель.
*После того, как за Анной закрылась дверь, листок бумаги, до этого
сжимаемый в руке, благополучно отправился в горящий камин*
Конец |