Библиотека Форума "Бедная Настя"

"После танца". Автор - Gata Blanca.

Название: "После танца"
Рейтинг:  PG-15
Жанр: мелодрама
Герои: Анна, Владимир
Сюжет: после танца (ноу коммент)
  
Удаляющийся стук копыт стих в морозной тишине вместе с несущимся ему вслед отчаянным криком: «Миша!»
Девушка долго еще стояла в воротах усадьбы, с безумной надеждой вглядываясь в темноту: вдруг сжалится, вдруг вернется?
«Не вернется!» – отвечала ей зимняя ночь.
Путаясь в полах длинной шубы, Анна медленно побрела назад, по заснеженной дорожке – к дому. Между белыми колоннами прохаживалась ухмыляющаяся Полина. Но разве может злорадная насмешка ранить сильнее этого стука копыт, что до сих пор звучит в ушах и отдается болью в каждой клеточке тела?
Ничего не видя перед собой, девушка пересекла полутемную прихожую и рывком распахнула дверь в столовую. Метнулись на сквозняке огоньки свечей.
Барон сидел за столом, опустив голову на скрещенные руки, и, кажется, дремал, но на звук шагов повернулся:
– Зачем ты пришла?
Она не знала, зачем. Ноги сами принесли ее в эту комнату, где всё напоминало ей о пережитом унижении, где самый воздух был напоен стыдом и болью. И этот человек, что глядел сейчас на нее тяжелым, мутным взглядом – зритель и дирижер отвратительного спектакля… Он растоптал ее, уничтожил, вырвал из ее груди сердце и швырнул на мороз, под копыта коню, уносящему Михаила… Празднуйте победу, барин! Что же не видно торжества в ваших глазах?
– Я жду ваших новых распоряжений, Владимир Иваныч.
– Ступай к себе! – поморщился он.
– Я вам больше не нужна, барин? – Анна горько рассмеялась. – Конечно, не нужна! Вы добились, чего хотели – князь Репнин презирает меня, мы никогда с ним больше не увидимся… Вы довольны?
– Ты так сильно любила его? – в надменном лице барона что-то дрогнуло.
– Я люблю его, – ответила Анна. – Только вам этого не понять, потому что вы никогда никого не любили!
– Ты не смеешь судить о моих чувствах! – на его скулах заиграли желваки.
И снова это странное выражение в глазах… будь перед нею другой, не Владимир, она бы подумала, что это страдание. Но барон Корф – что он знать может о боли? И об этой леденящей пустоте зимней ночи за окном и в душе?
– У вас нет никаких чувств! – бесстрашно бросила ему Анна. Смелости ей придавало отчаяние, а еще – уверенность, что Владимир не сможет причинить ей большее зло, чем уже причинил. – У вас нет никаких чувств, кроме зависти и злобы! Вы мните, что, открыв Михаилу правду о моем положении, восстановили справедливость? О нет! Вы просто позавидовали счастью вашего лучшего друга, а злоба подсказала вам, как разрушить это счастье!
– Замолчи! – прохрипел Владимир, бледнея.
– Простите, барин, я забыла, что рабыня не смеет возвышать голос, – с ироническим смирением проговорила Анна. – Рабыне дозволено лишь безмолвно повиноваться… Так приказывайте, хозяин! Что я должна сделать? Почистить ваши сапоги, или, – она королевским движением сбросила с себя шубу и тряхнула рыжим париком, – еще сплясать?
Глаза Владимира почернели, как давеча в библиотеке, когда он сжег вольную и объявил Анне ее приговор. Какую новую пытку изобретет его жестокий ум для наказания ослушницы, посмевшей мечтать о свободе и счастье? Страха не было, Анна впала в состояние, близкое к мученическому экстазу: прикажи Владимир ее убить – и смерть бы она приняла с восторгом.
Барон в бешенстве кусал губы – не оттого ли, что прочитал ее мысли и понял свое бессилие? Анна ожидала яростной вспышки гнева, казалось, еще секунда – и хозяин начнет крушить всё вокруг, кликнет дворовых – тащить строптивую холопку на конюшню, хлестать кнутом, спустить живьем кожу…
Но Владимир внезапно успокоился – перестали раздуваться ноздри, распрямились конвульсивно сжатые пальцы.
– Спляши, – кивнул он Анне, расслабленно откидываясь на спинку стула. – Но прежде сними это, – указал он на блестящие полоски ткани, едва прикрывавшие ее тело, – чтобы они не мешали тебе танцевать, а мне – наслаждаться твоим танцем.
Девушка вздрогнула, инстинктивно прижав руки к груди. Сердечко, втоптанное в мерзлую землю, вдруг ожило и заколотилось где-то под горлом, выплеснув на щеки краску стыда. Анна готова была ко всему – к боли, к крови, только не к новому позору. Она еще не забыла обжигающего черным огнем взгляда Владимира, когда в бесстыдном наряде восточной танцовщицы она извивалась посреди комнаты, боясь хоть на шаг приблизиться к хозяину, чтобы не сгореть в этом мрачном огне. Предстать теперь перед ним обнаженной?! Нет, нет, лучше умереть!
Последние слова вырвались у нее вслух.
– Зачем же убивать такую красивую рабыню? – цинично усмехнулся Владимир. – Я не изверг, вид рубцов от кнута на твоей белой коже не доставит мне никакого удовольствия. Я хочу видеть твое прекрасное тело не привязанным к столбу на конюшне, а здесь, при свете свечей, одетым лишь в золото волос…
– Разве недостаточно вы меня унизили? – Анна уже умоляла, но барон был неумолим.
– Ты сама сказала, что участь рабыни – безмолвно угождать своему хозяину. Ну же, раздевайся! – бросил он повелительно. – Или ты хочешь, чтобы я сорвал с тебя эти тряпки?
Он сделал движение, чтобы встать, но Анна жалобно вскрикнула и попятилась:
– Нет, не надо! Я… я сама… – ей невыносима была одна даже мысль, что его руки могут к ней прикоснуться. Бежать она и не помышляла; некуда бежать, негде искать спасения… остается одно – испить чашу унижения до дна.
Не смея взглянуть Владимиру в глаза, но всею кожей чувствуя его жадное любопытство, она медленно потянула завязки… Дрожащие пальцы никак не хотели слушаться. Крепко зажмурившись, Анна, как в омут головой, рванула с себя последнее покрывало, исчерпав этим движением остатки сил. Словно механическая кукла, в которой лопнула какая-то пружина, она пошатнулась и рухнула бы на пол, если бы ее не подхватили сильные руки.
Она не понимала, чьи это были руки, и чей срывающийся голос раздавался у нее в ушах: «Прости меня, Анечка! Милая моя, хорошая, прости меня, я сошел с ума…»
Совсем рядом жарко пылал камин, но ее колотил сильный озноб.
– Тебе холодно? – барон сорвал с себя сюртук и укутал в него девушку. Гладя ее по вздрагивающим плечам, он продолжал бормотать бессвязные слова извинения, но бедняжка их уже не слышала, потому что с облегчением разрыдалась, уткнувшись лицом в грудь человека, чьих прикосновений страшилась больше ударов кнута.
Поток слез иссяк не скоро. Вместе со слезами из сердца девушки уходили холод и боль, накопившиеся там за этот страшный вечер, за всю ее коротенькую несчастливую жизнь, и на смену им приходило ощущение тепла и покоя, никогда прежде ею не испытываемое. Ни добрые глаза ее заботливого опекуна Ивана Иваныча, ни ласковые объятья Михаила не дарили ей столько безмятежной легкости, сколько эти руки, подхватившие ее на краю пропасти, к которой сами и подтолкнули… но это уже не имело значения, ничто не имело значения, кроме тепла и покоя, и уверенности, что всё плохое осталось далеко позади.
Она подняла голову и встретила виноватый взгляд Владимира. Это был так странно – видеть виновато-заискивающее выражение на его обычно надменном лице, слышать виноватые нотки в суровом голосе… странно… и приятно.
– Прости меня, – повторил он умоляюще. – Я знаю, что не имею права просить у тебя прощения… я причинил тебе слишком много боли… но поверь, мне самому было еще больнее…
Она поверила. Она видела эту боль в его глазах, замаскированную циничной насмешливостью, видела, но раньше не понимала. Отказывалась верить. И это было так давно – тысячу лет назад, всего несколько минут назад…
Он снял с ее головы тяжелый парик и провел ладонью по светлым шелковистым волосам, по влажной от слез щеке, осторожно кончиками пальцев коснулся розовых губ.
– Ты – самая прекрасная женщина на свете! И ты заслуживаешь счастья… но я не могу отпустить тебя, прости… не могу…
Анна прикрыла глаза и потерлась щекой о его ладонь. Она не хотела, чтобы он ее отпускал. Даже если ей вновь суждено было пережить боль – не хотела. Раньше ей казалось, что счастье – это свобода выбирать, теперь она мечтала, чтобы выбрали за нее. Глубокий бархатный голос произнес бы повелительно: «Идем!» И она бы пошла, не раздумывая, хоть на край света…
Владимир выбрал за нее.
Его поцелуй пах дорогим табаком и бренди и чем-то еще запретно-сладким, чего она не знала до сегодняшнего вечера, но о чем могли ей рассказать только эти губы, так часто кривившиеся в презрительной усмешке, так нежно ласкавшие сейчас ее лицо и шею.
Едва сознавая, что делает, Анна скользнула руками вверх по груди обнимавшего ее мужчины, приподнялась на цыпочках, вся отдаваясь этому поцелую, спеша узнать то новое, на пороге чего она стояла. Наброшенный сюртук упал с ее плеч, и волна блаженства разлилась по всему телу от того места, где горячие ладони Владимира коснулись ее голой спины.
Мир вокруг словно заволокло туманной дымкой. В тумане в этом, в хмельном сне Анна чувствовала, как Владимир подхватил ее на руки, как куда-то несет, опускает на кровать, освобождает от остатков одежды… Прохладный шелк простыней и тяжесть накрывшего ее мужского тела, горячечный шепот: «Анечка… любимая…»
«Любимая…» Чаяла ли она, безродная холопка, услышать это слово из уст надменного барона? Полно, да не наваждение ли это? Анна вдруг испугалась, что сейчас проснется и обнаружит себя на засыпанной снегом аллее под холодным, беззвездным, равнодушным небом.
Она открыла глаза и увидела склонившееся над нею лицо Владимира.
– Если ты не хочешь, ничего не будет, – прошептал он, слегка отстраняясь.
Ничего не будет? Ни этих сильных ласковых рук, прогнавших холод из ее тела и души, ни теплых серых глаз, ни страстных слов, от которых кружится голова и сердце бьется томительно и жарко? На задворках сознания мелькнула виноватая мысль: «Михаил!», – но губы уже шептали другое имя, а руки сами обвили шею далекого, непонятного, но ставшего вдруг самым близким и родным человека, и мир вокруг, и она сама, Анна, перестали существовать, вновь погрузившись в розовый туман, в котором было всё: пьянящий восторг, мучительно-сладостная боль и острое, болезненное наслаждение, и – яркой вспышкой – понимание того, что она не жила раньше, что вся ее прежняя жизнь была лишь ожиданием этого прекрасного, ослепительного мига…
 
…Ее разбудил луч солнца, заглянувшего в комнату сквозь неплотно задернутые портьеры. Девушка сладко потянулась, улыбаясь приятным ночным видениям, во власти которых еще находилась, полусонным взглядом обвела незнакомую комнату, нахмурилась, не понимая… и вдруг всё вспомнила.
Барон спал рядом, уткнувшись лицом в подушку, рука его по-хозяйски лежала на груди Анны. Девушка вдруг осознала всю глубину своего падения, и ужас и стыд охватили ее, окончательно развеяв пленительные грезы. То, что казалось волнующе-прекрасным под покровом ночи, при свете дня предстало грязным и отвратительным.
Осторожно, чтобы не разбудить хозяина, Анна выбралась из-под его руки и из-под одеяла и беспомощно оглянулась вокруг, ища, чем прикрыть наготу. Обрывок блестящей ткани – ее вчерашнего туалета – валялся на ковре возле кровати. Другой обрывок и прозрачное покрывало остались там, внизу… Полина, наверное, нашла их, убирая в столовой, и обо всем догадалась. Полина, которая совсем не умеет держать язык за зубами, и теперь последний мальчишка на кухне знает о позоре Анны. Знает и презирает… Девушка прижала ладони к пылающим щекам. В висках билось одно: «Падшая!»
Она покосилась на спящего Владимира. Господи! Ведь и он, и он будет думать так же! А что еще мог он подумать о ней, кричавшей ему в лицо о любви к другому мужчине, и так легко забывшей об этой любви в его объятьях? Падшая женщина, достойная только презрения. Запутавшаяся в своих чувствах, желаниях, страхах. Должно быть, Владимир уже вчера презирал ее, когда она ответила на его поцелуй, когда он принес ее сюда, обмякшую и покорную, и положил на эту постель, когда спрашивал, чего она хочет, не сомневаясь в ее ответе – ведь она сама ему отдалась…
Веки барона дрогнули. Нет, она не сможет посмотреть ему в глаза, не вынесет его презрения – теперь, когда она этого презрения заслуживает! В панике схватив брошенный на спинке кресла халат, Анна завернулась в него и выбежала вон. В коридоре, к счастью, никого не было, хотя по шуму внизу девушка догадалась, что дом давно проснулся. Она не помнила, как добралась до своей комнаты. Тяжело дыша, захлопнула за собою дверь и прислонилась к ней спиной.
Здесь ее убежище и последнее пристанище, и она не покинет его ни за никакие блага мира. Умрет тихо, в одиночестве, без пищи и воды, и не услышит, как будут судачить о ее позоре люди, как Михаил брезгливо пожмет плечами: «Что возьмешь с дворовой девки! Благородная барышня не допустила бы себя до такого…» Но ей, кем бы она сама себя сейчас ни чувствовала, почему-то не было больно при мысли о том, что Михаил присоединится к общему хору осуждения. Горьковатый аромат табака щекотал ноздри, напоминая, что существует нечто гораздо более болезненное. Почему ее преследует этот запах? Почему не дает забыть?.. Случайно она поймала свое отражение в зеркале – маленькая жалкая фигурка, закутанная в атласный халат. В халат Владимира.
Она хотела сорвать его с себя и сжечь, но камин давно погас, или вовсе не был топлен – зловредная Полина, наверное, отговорила лакея нести сюда дрова… зачем топить в комнате, обитательница которой ночует в барской спальне?
Поискав, но так и не найдя, чем развести огонь, Анна опустилась на ковер у холодного камина и заплакала от бессилия, от невозможности что-нибудь изменить. Даже если она сожжет халат Владимира, даже если сдерет с себя кожу, ей не стереть из памяти сладких мгновений этой ночи и до самой смерти возвращаться к ним в греховных помыслах, сгорая от стыда и все-таки ни о чем не жалея.
Девушка ежилась от холода и в немой тоске смотрела на дверь, будто ожидая, что она вот-вот отворится, и войдет Владимир. Но зачем тешить себя несбыточными надеждами? Гордый барон никогда не унизится до того, чтобы смиренно молить о возвращении крепостную девку, сбежавшую из его постели. Он не придет за ней, и не подхватит на руки, не осушит поцелуями ее слез…
Почему она убежала? Кого испугалась – жестокого хозяина? Но разве не видела она страдания в его глазах, не чувствовала его нежности, не слышала любовных признаний? В упоительном сумраке ночи растаяли без следа прежние печали. Почему она решила, что утром всё будет иначе? Неужели стыд страшнее этого пронзительного плача ветра в холодной каминной трубе и такого же холодного и пронзительного чувства одиночества?
Однако и вернуться назад невозможно, потому что, вернись она к Владимиру сейчас, он станет презирать ее за эту трусость еще вернее, чем за вчерашнюю податливость…
Закрытая дверь. А за дверью – коридор. Всего двадцать шагов, и… Нет-нет, прочь предательские мысли! Надо и в этом ужасном, унизительном положении сохранить хоть капельку гордости.
Анна пошла к двери с намерением закрыть ее на задвижку, но вместо этого распахнула настежь и выбежала из комнаты. В конце коридора мелькнула чья-то тень… нет, показалось… но даже если бы кто-то из слуг попался навстречу, если бы увидели ее такой – босой, растрепанной, в волочащемся по полу халате хозяина – ей было все равно, она больше не могла оставаться в своей пустой холодной спальне. Ни минуты не могла.
Барон лежал в той же позе, в какой она его покинула – на правом боку, уткнувшись лицом в подушку, и дышал по-прежнему ровно. Анна мысленно возблагодарила Бога: значит, не придется искать оправданий своему бегству, а потом… будь что будет! Она скинула халат, скользнула обратно под одеяло и тотчас очутилась в кольце сильных рук.
– Где ты была?
Девушка испуганно вздрогнула. Он не спал! Он не спал, а она не знает, что ему сказать, как объяснить… чтобы он понял, что она вернулась не из-за боязни утратить барскую милость, а потому что больше не мыслит себя отдельно от него, потому что наконец-то поняла свое сердце… и потому что смертельно боится холода.
Но Владимир вопреки ее опасениям не выглядел сердитым. Нащупав под одеялом ее ледяные ступни, он взял их в свои ладони и мягко стал поглаживать, согревая.
– Зачем ты ходила босиком? Ты могла простудиться и заболеть.
Анна прикрыла глаза, всем своим существом впитывая блаженное тепло и мечтая, чтобы это ощущение длилось вечно.
– Я не нашел тебя рядом и испугался, что мне всё приснилось, – рука Владимира двинулась вверх по ее ноге от щиколотки к бедру. – Но все-таки пошел тебя искать, увидел, что ты идешь обратно, и решил подождать… – он лукаво улыбнулся, – что будет дальше.
Вот чья тень мелькнула в конце коридора!
Владимир приподнял голову девушки за подбородок и вынудил ее посмотреть ему в глаза.
– Довольно нам играть друг с другом, Аня! Тебе ведь было хорошо со мной, правда?
Она кивнула, покраснев.
– Тогда почему ты ушла? И почему вернулась?
– Мне было… стыдно… – всхлипнула она. – А потом… потом стало страшно… что ты не придешь за мной…
– Глупенькая! – рассмеялся он с облегчением. – Я бы пришел за тобой и вернул хоть с другого конца земли… Но мне важно было, понимаешь, мне было очень важно, чтобы ты вернулась сама! – и добавил другим, серьезным тоном: – Я люблю тебя.
– Люблю тебя, – эхом отозвалась она.
– Обещай мне, – потребовал он, через несколько минут оторвавшись от ее губ, – обещай, что ты никогда больше не заставишь меня просыпаться в пустой постели!
– Обещаю, – прошептала Анна, кладя голову ему на плечо.

Форум "Бедная Настя"